Узумаки Наруто - Пепел Крови

Ночь над Конохой была усыпана звёздами, но ни одна из них не видела того, что творилось в глубоком подземном бункере за пределами деревни. Свет факелов дрожал, отбрасывая пляшущие тени на каменные стены, и воздух был тягуч от запаха трав, крови и витающей в воздухе силы. Бивако, старейшая повитуха, сжимала руку Кушины, пока та, обливаясь потом, с хриплым криком делала последнее усилие. Минато стоял у входа, чувствуя, как слабеют барьеры, но в его сердце билась лишь одна мысль — успеть. И этот крик разорвал тишину — не её, а новый, пронзительный и звонкий. Плач новорожденного. Наруто появился на свет с копной рыжих, мокрых волос, сжимая крохотные кулачки, и его плач перекрывал даже гул подавленной печати. Кушина, обессиленная, с мокрыми от слёз и пота волосами, прижала сына к груди, улыбаясь той улыбкой, что бывает только раз в жизни. Минато склонился над ними, и в его глазах стояли слёзы. — Спасибо, — прошептал он, касаясь лба жены. — Он прекрасен. Он похож на тебя. Но идиллия длилась лишь одно мгновение. Земля вздрогнула. Барьер, на котором держалась защита, лопнул, как мыльный пузырь, и в бункер, сотканный из тьмы и вращающегося вихря, шагнул Тоби. Его красное око в прорези маски смотрело безжалостно, холодно. — Отдай ребёнка, — прозвучал искажённый голос. Минато среагировал быстрее мысли. Схватив Наруто, он исчез в жёлтой вспышке, чтобы вернуться лишь в долю секунды, оказавшись между женой и врагом. Тоби, рассмеявшись, прыгнул к колыбели и, схватив младенца, прижал его к себе. — Ты быстрый, Четвёртый, — прошипел он. — Но не быстрее моей руки. И в следующее мгновение Кушина закричала. Не от боли родов — от боли разрыва. Тоби прикоснулся к её животу, и печать, удерживающая демона, начала трещать по швам. Чакра Курамы, багровая и ядовитая, хлынула из неё, как лава из жерла вулкана, собираясь вокруг Тоби в гигантский огненный шар. Девятихвостый Лис распахнул свои алые глаза над разрушенным бункером, и его рёв был подобен грому, от которого содрогнулись стены Конохи, далёкой отсюда. Кушина, обескровленная, упала на колени, чувствуя, как жизнь утекает из неё вместе с чакрой зверя. Она смотрела на сына, не видя ничего, кроме его лица, и шептала одними губами: «Наруто... прости...» Тоби, оседлав Лиса, направил его к деревне. Здания взрывались одно за другим — огненные шары Курамы испепеляли всё на своём пути, оставляя за собой лишь пепел и плач. Минато, чьё лицо было искажено гневом, исчез и появился прямо над Тоби. Взмах куная — и техника Летающего Бога сработала безотказно. Удар — и Тоби отшатнулся, удивлённый, что его задели. — Я узнал твою технику, — сказал Минато, сжимая в руке метку. — Кто бы ты ни был, ты ответишь за это. И он обрушил на противника Расаган — светящийся шар чистой силы, который буквально размазал Тоби по скале, заставив того сбежать, оставив за собой лишь клубы дыма. Минато не стал его преследовать. Он рванул обратно, к разрушенному бункеру, туда, где под обломками лежала Кушина — живая, но теряющая сознание. Рядом с ней, в руках Бивако, плакал Наруто. Живой. Целый. Минато подхватил Кушину на руки. — Бивако! Уводи ребёнка! Немедленно! — крикнул он. — Я отведу её к медикам! Бивако кивнула и рванула в сторону леса, прижимая младенца к груди. Минато с Кушиной исчез в жёлтой вспышке, оставляя позади разрушенный бункер. А в небе над Конохой Девятихвостый ревел, крушил дома, сжигал улицы. Его хвосты сметали целые кварталы. Люди кричали, бежали, гибли. И тогда на крыше одного из уцелевших зданий появился Хирузен. Старый, сгорбленный, но в его глазах горел огонь, который не угасал десятилетиями. Он стоял перед лицом чудовища и не дрожал. — Я прожил долгую жизнь, — сказал он, глядя в алые глаза лиса. — И я не позволю ей закончиться впустую. Его руки начали складывать печати. Медленно. Уверенно. — Техника Призыва Бога Смерти! Тьма сгустилась над крышей. Из неё выплыл Синнигами — огромный, белый, с клыкастой пастью и чётками в руках. Его дыхание было холодным, как зимний ветер. — Я отдаю свою жизнь, — сказал Хирузен. — Но забери чакру Девятихвостого. И запечатай её в новорождённом. Рука Бога Смерти — длинная, костлявая — вошла в грудь Хирузена. Тот застонал от боли, но не отступил. Пальцы прошли сквозь его тело, сквозь крышу, сквозь небо, и нащупали чакру лиса. Сжали её. Курама заревел. Рёв сотряс Коноху. Стёкла вылетели во всех домах. Люди падали на колени, зажимая уши. — Акт запечатывания, — прошептал Хирузен. — Печать Восьми Триграмм. Печать Смерти. Чакра вырвалась из его тела и устремилась вниз, туда, где Бивако держала на руках маленького мальчика, который кричал в темноте. Она вонзилась в живот Наруто, закручиваясь спиралью. Наруто закричал громче — пронзительно, надрывно. Его крошечное тело выгнулось, и на животе загорелась алая спираль. Печать. Навсегда. Хирузен упал на колени. — Я сделал это, — прошептал он. И улыбнулся. — Я спас Коноху. Синнигами исчез. Тьма рассеялась. Остался только ветер — холодный, пронизывающий, который нёс пепел и запах разрушения. Джирайя появился на крыше через минуту. Он увидел тело учителя, лежащее на холодных камнях, и застыл. — Сенсей... — выдохнул он. Он опустился на колени рядом с Хирузеном. Его руки дрожали. Он закрыл учителю глаза и долго сидел рядом, не говоря ни слова. Только ветер шевелил его длинные белые волосы. А внизу, в руках Бивако, маленький Наруто всё ещё плакал. Но теперь его крик был другим. В нём не было боли. Только голод. Только жизнь. Пару часов спустя. Зал заседаний Совета. Стол был длинным, тёмным, с вырезанными символами кланов. За ним сидели старейшины: Хомура, Кохару, Дандзо. И главы кланов — каждый с каменным лицом. Некоторые ещё не успели смыть с одежды пепел и кровь. Воздух пах гарью и потом. Где-то за окнами всё ещё горели дома, слышались крики и плач. Коноха оплакивала погибших. Минато стоял в центре. Под глазами — тени. На его форме ещё виднелись следы копоти и грязи. В правой руке он сжимал окровавленный кусок ткани — оторванный от одежды Хирузена. Пальцы побелели от напряжения. Голос — глухой, безжизненный. — Третий отдал жизнь, запечатывая Девятихвостого. Его тело ещё не остыло. А вы уже собрались, чтобы решать судьбу моего сына? Дандзо переплёл пальцы на столе. Его единственный глаз — чёрный, колючий — впился в Минато. Он сидел неподвижно, как статуя, и только его палец медленно постукивал по деревянной поверхности. — Мы должны решать сейчас, Намиказе. Чем быстрее мы примем решение, тем быстрее деревня успокоится. Люди в панике. Они видели демона. Они знают, что он был запечатан в ребёнка. Слухи уже расползаются, как чума. Ты хочешь, чтобы завтра утром каждый житель Конохи знал, что Девятихвостый живёт в доме Хокаге? — В моём доме, — Минато шагнул вперёд. Стёкла в шкафу за его спиной дрогнули от вибрации его голоса. — И он будет жить со мной. С нами. С Кушиной. Я не отдам его. Дандзо медленно поднялся. Его движение было плавным, хищным, как у змеи, готовой к броску. — Ты не можешь, — сказал он. — Ты — Хокаге. Твои враги узнают, что ты воспитываешь Джинчурики. Они будут охотиться на него. На тебя. На твою деревню. Ты хочешь, чтобы война началась снова? Чтобы каждый шиноби в мире знал: слабость Четвёртого — его собственный сын? — Я защищу его. Я — Хокаге. Я сильнее любого врага. — Минато сжал кулаки. Его чакра начала пульсировать, и воздух вокруг него задрожал. — Я уже победил того человека в маске. Я остановил Девятихвостого. Я смогу защитить своего сына. — А если ты умрёшь? — Кохару подала голос. Её лицо было сухим, безжалостным. — Если враги окажутся сильнее? Если они придут ночью, когда ты будешь спать? Что тогда будет с деревней? С мальчиком? — Тогда я... — Ты не сможешь быть с ним двадцать четыре часа в сутки, — перебил Хомура. Его голос был мягче, но не менее жестоким. — У тебя есть обязанности. Миссии. Встречи. Собрания. Ты не можешь сидеть в детской и ждать, пока кто-то нападёт. А Кушина... она только что потеряла Девятихвостого. Она слаба. Она едва жива. Она не сможет защитить его, если нападут. Минато замер. Его плечи опустились на миллиметр. Он посмотрел на старейшин, потом на глав кланов. Фугаку сидел с каменным лицом. Шикаку курил трубку, не поднимая глаз. Чоза сжимал руки в кулаки. — Я найду способ, — сказал Минато, но голос его дрогнул. — Я отдам его нянькам. Я поставлю охрану. Лучших Анбу. Я построю защитные барьеры вокруг дома. — Охрану, которую кто-то подкупит, — Дандзо покачал головой. — Или убьёт. Ты хочешь, чтобы твой сын стал мишенью для каждого врага Конохи? Ты хочешь, чтобы его похитили и использовали как оружие? Чтобы он страдал всю свою жизнь, зная, что из-за него погибают люди? — Я не позволю... — Ты не сможешь предотвратить это. Ты один человек, Минато. А врагов — тысячи. — Дандзо шагнул к нему. Его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Они придут за ним. Они всегда приходят за Джинчурики. Мы видели это. Мы пережили это. Я пережил это. — Он коснулся своей повязки на глазу. — Ты хочешь, чтобы твой сын пережил то же самое? Минато замолчал. Его руки дрожали. Тогда заговорил Фугаку Учиха. Его голос был тихим, но весомым. Он поднялся из-за стола, и все головы повернулись к нему. — Я против того, чтобы забирать ребёнка, — сказал он. Его чёрные глаза смотрели на Дандзо без страха. — У нас, Учиха, есть традиция: мы защищаем своих. Даже если мир против них. Минато — наш друг. Его сын — часть нашей деревни. Мы не должны отнимать его у семьи. — Я тоже против, — Шикаку Нара затянулся трубкой. Дым поднимался к потолку, смешиваясь с запахом гари. — Ребёнок не виноват. Он даже не понимает, что внутри него. Наказывать его за это — жестоко. И глупо. Это не принесёт пользы ни деревне, ни ему самому. — Акимичи против, — Чоза выдохнул так, что его грудь колыхнулась. — Дети должны быть с матерями. Это закон природы. Мы не можем идти против природы. — Яманака тоже против, — Иноичи кивнул. Его глаза были серьёзными. — Мы знаем, что такое чужая душа в теле. Это не делает человека монстром. Это делает его лишь более сильным. Или более слабым. Всё зависит от того, как с ним обращаться. А отнимать ребёнка у матери — это самый верный способ сделать его слабым. Минато почувствовал надежду. Она была хрупкой, как лепесток, но живой. Он повернулся к Дандзо. — Ты слышал? Четыре клана против. Мы можем... Но Дандзо улыбнулся. Холодно. Его палец коснулся свитка на столе — толстого, исписанного мелким почерком. — Четыре — против, Минато. Но у нас есть ещё голоса. — Он развернул свиток. — Хьюга — за. Абураме — за. Шимура — за. Курама — за. Кланы малые — за. Их пятеро. И ещё трое, которые проголосовали заочно. — Он поднял глаза на Минато. — Восемь — за то, чтобы передать мальчика в приют. Четыре — против. Один — воздержался. Это большинство, Минато. Это закон. Минато смотрел на свиток. Потом на Дандзо. Потом на Фугаку, который сжал зубы, но молчал. На Шикаку, который опустил трубку и смотрел в пол. На Чозу, чьи кулаки были сжаты так, что кости побелели. На Иноичи, который закрыл глаза. — Я ненавижу тебя, — прошептал Минато. Его голос был пустым. — Знаю, — ответил Дандзо. — Но я прав. Тишина повисла в зале. Только где-то за окном всё ещё кричали люди, и ветер нёс пепел. — Я скажу Кушине, что он не выжил, — сказал Минато. Каждое слово давалось с трудом, резало горло, как лезвие. — Я сделаю это. Ради неё. Ради деревни. Он поднял глаза. Посмотрел на Дандзо в упор. — Но если ты прикоснёшься к нему. Если ты причинишь ему боль. Если он когда-нибудь заплачет из-за тебя — я убью тебя. Своими руками. Я найду способ. Даже если это будет стоить мне жизни. Даже если мне придётся сжечь всю твою организацию дотла. Я сделаю это. Ты понял меня? Дандзо улыбнулся. Его улыбка была холодной, как зимний ветер. — Договорились, — сказал он. — Но помни, Минато: если ты когда-нибудь попытаешься увидеть его — он умрёт. Не от моей руки. От твоей. Потому что если люди узнают, что ты навещаешь его, они поймут, что он твой сын. И тогда его убьют враги. Ты этого хочешь? Минато смотрел на него. Долго. В его глазах плясал алый огонь — не чакра, не сила. Ненависть. Чистая, как дистиллированная вода. Он развернулся и вышел из зала. Дверь захлопнулась за ним с гулким звуком. --- Час спустя. Больничная палата. Палата была маленькой, белой, с одним окном, выходящим на восток. За окном уже начинался рассвет — бледный, серый, с оранжевыми прожилками на горизонте. Где-то вдалеке всё ещё курился дым. Кушина лежала на кровати. Она была бледной, как простыни, на которых лежала. Её красные волосы, обычно яркие и живые, сейчас тусклыми прядями разметались по подушке. Под глазами — тёмные круги. На щеках — следы слёз, ещё влажные. Она смотрела на дверь, когда Минато вошёл. Он шёл медленно. Каждый шаг давался ему с трудом, будто ноги налились свинцом. Он остановился у кровати и посмотрел на неё. — Минато! — её голос был слабым, хриплым, но в нём горела надежда. Она приподнялась на локтях. — Ты был так долго. Я ждала тебя. Я хочу увидеть Наруто. Где он? Где наш сын? Минато не ответил. Он просто стоял, глядя на неё. Его глаза были пустыми. Как два мёртвых озера. — Минато? — её голос дрогнул. — Что случилось? Почему ты молчишь? Он медленно опустился на колени рядом с кроватью. Его пальцы дрожали, когда он взял её руки в свои. Они были холодными. Очень холодными. — Кушина... — начал он. Его голос сорвался. Он попытался снова. — Кушина, я должен сказать тебе кое-что. — Что? — она смотрела на него с ужасом. Она чувствовала это. Чувствовала, что он собирается разбить ей сердце. — Минато, пожалуйста, скажи мне, что с Наруто. Я хочу его увидеть. Я хочу прижать его к груди. Я хочу знать, что он жив. Минато закрыл глаза. На одно мгновение. Потом открыл. — Наруто... не выжил, — сказал он. Его голос был тихим, пустым, безжизненным. — Он умер. Роды были слишком тяжёлыми. А потом нападение... его сердце не выдержало. Я держал его на руках, когда он угасал. Я пытался спасти его, но не смог. Кушина застыла. Её лицо побелело так, что стало белее стен. — Что? — прошептала она. — Что ты сказал? — Он умер, Кушина. Я не смог его спасти. Прости меня. Прости меня. Она смотрела на него. В её глазах была надежда — и она умирала. Медленно. Мучительно. Она видела его лицо, слышала его голос, и понимала, что он говорит правду. — Нет, — прошептала она. — Нет. Нет. Ты врёшь. Ты всегда врёшь, когда хочешь меня защитить. Ты врёшь, Минато! — Я не вру, — его голос дрогнул. — Кушина, я не вру. Наруто мёртв. Я держал его на руках, когда он перестал дышать. Его глаза были открыты, и он смотрел на меня, а потом... Он замолчал. Не мог продолжать. Слёзы потекли по его лицу, и он не вытирал их. — Нет, — закричала Кушина. Её голос разорвал тишину палаты, разбился о стены, о стекло. — Нет! Нет! Нет! Она схватила его за воротник, притянула к себе. Её пальцы вцепились в ткань с такой силой, что кости побелели. — Ты врёшь! Ты врёшь! Я слышала его! Я слышала его плач! Он был живым! Я чувствовала его! Он был здесь! Где мой сын?! Где мой сын?! — Кушина... — Где мой сын?! Она колотила его в грудь, в плечи, в лицо. Слабо, беспомощно, но отчаянно. Он не сопротивлялся. Он просто сидел и принимал удары. Она устала. Через минуту её руки ослабли, и она упала на подушку, заливаясь слезами. Громкими, надрывными, похожими на вой раненого зверя. — Зачем, — прошептала она. — Зачем ты сказал мне это? Я хотела верить... я хотела надеяться... — Я не мог позволить тебе надеяться, — прошептал Минато. — Это было бы жестоко. Она не ответила. Она просто плакала. Плакала так, как плачут, когда умирает часть твоей души. Минато сидел рядом с ней. Он держал её руки. Он не плакал. Его слёзы кончились несколько часов назад. Он просто сидел рядом с женой, которая оплакивала сына, и молчал. И в этом молчании не было облегчения. Только пустота. --- Час спустя. Приют. Здание было старым, с облупившейся краской на стенах и скрипучими половицами. Внутри пахло кислым молоком, сыростью и чужими телами. Десять кроваток стояли в ряд — в каждой лежал ребёнок. Дети разного возраста, от младенцев до пятилеток. В дальнем углу, у самой стены, стояла деревянная кроватка. Маленькая, с погнутыми прутьями. На белой простыне лежал новорождённый Наруто. Его красные волосы, редкие и тонкие, прилипли к черепу. На животе — алая спираль печати. Он спал. Его дыхание было тихим, ровным. Воспитательница, тётя Хана, пожилая женщина с сухим лицом и жёсткими руками, подошла к кроватке. Посмотрела на печать. Её глаза сузились. — Это он? — спросила она у Анбу, который стоял у двери. Его маска была белой, с прорезями для глаз. Он не шевелился. — Он, — ответил Анбу. Голос был безразличным, механическим. — Хокаге приказал: кормить, менять, мыть. Как всех. Никаких поблажек. Никаких особых условий. — И наказаний? — Только за дело. Как всех. Тётя Хана скрестила руки на груди. Её глаза смотрели на ребёнка с отвращением. — Я не хочу его трогать, — сказала она. — Пусть кто-то другой. — Нет. — Анбу качнул головой. — Это ваша обязанность. Вы — главная воспитательница. Если вы откажетесь, придут другие. С последствиями. Она стиснула зубы. — Хорошо. Оставьте его. Я присмотрю. Анбу вышел. Дверь закрылась. Тётя Хана постояла ещё секунду, глядя на ребёнка. В её глазах не было злобы. Только страх. Холодный, липкий страх. Она отошла от кроватки. Подошла к столу, взяла кружку с молоком, сделала глоток. И не обернулась. Наруто лежал один. Спираль на его животе слабо светилась, пульсируя в такт с его сердцем. Он спал. --- Прошло несколько дней. Наруто лежал в кроватке и плакал. Громко. Надрывно. Он был голоден. Его крошечный желудок сводило судорогой, и он кричал, кричал, кричал, надеясь, что кто-то придёт. Тётя Хана сидела за столом и пила чай. Она слышала его плач. Она слышала его каждый день. Но она не вставала. — Пусть поплачет, — сказала она молодой помощнице. — Ему это полезно. Лёгкие разрабатывает. Помощница, девушка лет двадцати, сжала губы. — Он же голоден, — сказала она. — Может, мне покормить его? — Нет, — отрезала тётя Хана. — Ему положено есть по расписанию. Если мы будем поддаваться на каждый его крик, он станет избалованным. А избалованный Джинчурики — это опасно. Девушка замолчала. Она посмотрела на кроватку. Маленький Наруто плакал. Его лицо покраснело, кулачки сжались, ножки дрожали. Он был один. И никто не приходил. Прошло ещё полчаса. Наруто продолжал плакать. Потом его крик стал тише. Он устал. Его голос сорвался, превратился в хриплый, надрывный писк. Он всё ещё звал кого-то. Но никто не приходил. Наконец тётя Хана поднялась. Она взяла бутылочку с тёплым молоком, подошла к кроватке, грубо сунула соску в рот ребёнка. — Заткнись уже, — прошептала она. — Ты как громкоговоритель. Наруто жадно схватил соску. Его ручки сжались вокруг бутылочки. Он пил молоко, и слезы всё ещё катились по его щекам. Тётя Хана вытащила бутылочку, даже не дав ему допить до конца. — Хватит. Следующий раз через три часа. Она ушла. Наруто снова заплакал. Но теперь тише. Он уже понял, что кричать бесполезно. --- Прошло несколько месяцев. Наруто лежал в своей кроватке и смотрел в потолок. Он научился различать звуки. Скрип двери. Шаги. Звон посуды. Голоса. Он слышал, как другие дети играют в соседней комнате. Как они смеются. Как они зовут своих мам. Он не знал, что такое мама. Для него мир был кроваткой, белёным потолком и голосом внутри головы, который появился, когда ему было три месяца. — Ты слышишь меня? — голос был низким, рычащим, похожим на скрежет камней. — Ты маленький, глупый детёныш. Но ты — мой. Наруто не понимал слов. Он просто знал, что этот голос — его. Единственный, кто говорит с ним. Он улыбнулся. Впервые в жизни. Голос замолчал на секунду. Потом заговорил снова. — Они не будут любить тебя, детёныш. Никто не будет. Кроме меня. Запомни это. Наруто не понял. Он просто закрыл глаза и уснул. --- Прошло три года. Наруто научился ходить. Он бродил по приюту, трогал стены, смотрел на детей, которые играли в углу. Они не подпускали его к себе. — Не подходи, демон! — кричал мальчишка с гнилыми передними зубами. — Мама сказала, что ты убил людей! — Я не убивал, — тихо отвечал Наруто. — Я никого не убивал. — Врёшь! Ты — монстр! У тебя на животе печать! Наруто смотрел на свой живот. Спираль была яркой, красной. Он не знал, что это. Он знал только, что все боятся её. Он отошёл в угол и сел на пол. Обнял колени руками. — Я не монстр, — прошептал он. — Ты монстр, — ответил голос внутри. — И это хорошо. Монстры не плачут. Наруто вытер слёзы ладошкой. — Я не хочу быть монстром. — А ты не выбираешь, — усмехнулся Курама. — Ты родился таким. И умрёшь таким. Наруто не ответил. Он просто сидел и смотрел на других детей. На их игры. На их смех. Он не понимал, почему они не хотят играть с ним. Он думал, что если он будет хорошим, они полюбят его. Он пытался быть хорошим. Он мыл полы. Он убирал игрушки. Он делал всё, что просили воспитатели. Но они всё равно отворачивались от него. — Не смотри на меня, — говорила тётя Хана, когда он подходил слишком близко. — Иди в свой угол. Сиди там. Не высовывайся. Наруто уходил. Садился в угол. Смотрел на стену. — Почему они не любят меня? — спросил он у голоса. — Потому что они знают, кто ты, — ответил Курама. — Они чувствуют меня. Чувствуют печать. И боятся. Ты — оружие, детёныш. А оружие не любят. Оружие используют. Наруто не знал, что такое "использовать". Он знал только, что ему холодно. И одиноко. И что никто не хочет с ним говорить. Кроме голоса. --- Прошло пять лет. Наруто вырос. Он был маленьким, худым, но глаза его были живыми. Синими. Как небо после дождя. Он научился читать. Сам. Воспитатели не учили его, но он подглядывал за уроками старших детей, запоминал буквы, складывал их в слова. Он научился готовить. Сам. Ему давали самую чёрствую еду, и он научился разогревать её на старом очаге в подвале. Он научился молчать. Когда его били, он не плакал. Он просто стискивал зубы и ждал, пока побои закончатся. — Не смей отвечать, — сказал ему Курама однажды. — Если ты ответишь, они убьют тебя. Ты ещё слишком слаб. Ты должен ждать. — Чего? — спросил Наруто. — Своего часа, — ответил Лис. — Он придёт. И тогда ты покажешь им, кто ты на самом деле. Наруто не понимал, о чём говорит голос. Но он запомнил эти слова. В тот день, когда ему исполнилось пять лет, тётя Хана дала ему монеты. — Сходи за продуктами, — сказала она, не глядя на него. — И не возвращайся без них. Наруто взял монеты. Он вышел из приюта и пошёл по улицам Конохи. Босой. Худой. С красными волосами, которые никто не хотел трогать. Он не знал, что это его последний день в приюте. И первый день его новой жизни.