Алая роза, что становится белой

Лондон всегда был городом, который не спит никогда, даже в глубокие ночные часы. Так было и в эпоху королевы Виктории, и сейчас, в мире, перенасыщенном цифровыми технологиями. Он неизменно манил к себе туристов, обещая им блеск огней и величие истории, но для местных жителей оставался городом, таящим не меньше опасностей, чем очарования. Лондон испокон веков хранил свои секреты — впрочем, как и все города Туманного Альбиона. Но одно в нём оставалось неизменным: простые люди, шагающие по его улицам, даже не подозревали о существовании этих тайн. И Джулия Гарднер, спешившая после смены домой, ничем не отличалась от этих смертных. Когда кафе, в котором она работала бариста уже не первый год, осталось позади, Джулии предстояло преодолеть недолгий путь до съёмной квартиры сквозь пелену тумана, причудливо смешивавшегося с дымом из труб и дрожащим мерцанием уличных фонарей. В сегодняшней февральской погоде чувствовалось что-то необъяснимое, почти зловещее, но уставшая девушка думала об этом в последнюю очередь. Главное — добраться. Свет расплывался в сыром воздухе, превращаясь в зыбкие пятна на мокром асфальте, шум проносящихся мимо машин доносился издалека, и среди этой россыпи огней, в пересекающихся потоках чужой спешки, Джулия чувствовала себя одиноким путником, которому, как и всегда, никто не придёт на помощь, кроме неё самой. Плотнее запахнув пальто, она перекинула сумку через плечо и уверенно перешла дорогу, стараясь не сбиваться с ритма. В тот момент в руках у Джулии покоился букет полевых цветов — крошечный островок жизни, купленный всего пару минут назад у метро, в лавке, где до сих пор пахло сырой землёй и влажной бумагой. Девушка всегда любила цветы за их безмолвную способность напоминать, что красота возможна даже здесь, среди городской копоти и вечного шума. И сейчас, сжимая этот нежный букет, она невольно улыбалась, ведь думала ни о чём ином, как о зелёной семейке, что всегда ждала её дома, распуская листья навстречу. Несмотря на ледяной ветер, хлещущий по лицу, мысль о родных комнатных растениях согревала изнутри, заставляя настроение ползти вверх, словно ртутный столбик в тёплый день, и наполняла сердце нетерпением. Совсем скоро она будет дома, стянет с уставших ног промокшие ботинки, и вся накопившаяся за день тяжесть перетечёт в обволакивающую расслабленность. И уже ничего не будет нужно. По крайней мере, до следующего рабочего дня. Мысли уже рисовали уютные картины: вот она принимает горячую ванну, вот поливает свои растения, вот забирается с ногами на диван с книгой, чтобы вскоре провалиться в долгожданный сон. Но вдруг, посреди этих тёплых грёз, воздух вокруг неуловимо изменился. Шаг оборвался, Джулия замерла, оглядываясь, и только потом поняла, что забрела в самое нутро переулка, где стало намного тише и темнее, чем обычно. Хотя она ходила здесь каждый день и никогда не замечала ничего подобного. Но факт оставался фактом — город отступил куда-то на задний план, будто кто-то приглушил звук, и теперь на авансцену вырвались иные шумы: шелест ветра, внезапно ставший неестественно громким, тоскливый перекат мусора по мокрому асфальту и собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. А потом, в какой-то момент, Джулии показалось, что тени на стенах ожили, заскользили, задвигались, а сама тьма теперь смотрела на неё в упор и не моргала. Боги, что же это… По спине Джулии пробежал холодок, тонкий, как лёд по позвоночнику, и сразу после этого девушка оглянулась через плечо, прищурившись в туман, который расползался густыми слоями, определённо пряча что-то живое. Только там… было пусто. Одна лишь сырая мгла клубилась между стен, перекатываясь волнами. И всё же Джулия могла поклясться, что видела движение, как тень человека скользнула вдоль кирпичной стены и исчезла прежде, чем сознание успело зафиксировать очертания. Паранойя это была или нет, Джулия не могла определить, да и поздно уже было гадать — в животе возникло тянущее, неприятное ощущение пустоты, до боли знакомое с детства, когда за окном ревела гроза, а родители не спешили входить в комнату, чтобы успокоить. Сглотнув вязкий ком, стоявший в горле, Джулия заставила себя всё-таки двинуться дальше, приказывая смотреть только вперёд и не оборачиваться. Разум принялся лихорадочно подыскивать объяснения, что просто случайность, игра теней, усталость после смены, влажный воздух, преломляющий свет фонарей. Но тело отказывалось слушаться этих логичных доводов. Грудную клетку сдавило тугим, невидимым обручем, плечи и шея одеревенели, а нервы превратились в напряжённые струны, готовые лопнуть от малейшего прикосновения неизвестности. И вдруг… хруст. Резкий, сухой звук под ногами заставил Джулию вздрогнуть, затем опустить взгляд, понимая, что подошвой ботинка она наступила на стекло. Учитывая ту атмосферу, что царила вокруг, ощущение оказалось далеко не из приятных — слишком уж зловеще оно отзывалось. Посмотрев вниз, Джулия увидела, как осколки стекла рассыпались по мокрому асфальту, тускло поблёскивая в жёлтом свете ближайшего фонаря. И тут же, повинуясь невидимому сигналу, фонарь, что всё это время мигал у входа в переулок, погас окончательно. В одно мгновение проулок погрузился в непроглядную черноту, что заполнила собой всё пространство между стенами, не оставляя ни единого шанса проблеску света. — Господи, Боже мой… На кой чёрт я вообще сюда пошла ночью? — прошипела Джулия сквозь зубы, проклиная свою привычку срезать путь. Но, как известно, в такие моменты логика проигрывает инстинкту самосохранения всухую. Не желая оставаться на месте ни секундой дольше, Джулия поспешила включить телефонный фонарик, чтобы с помощью него быстрее проложить себе путь. Однако этот лучик света не спасал ситуацию — напротив, лишь ярче очерчивал границы тьмы, которая наступала со всех сторон. Шершавые кирпичные стены, выступающие из мрака, казалось, медленно наклонялись к ней, беззвучно сжимая пространство, делая девушку центром чьего-то пристального, нежеланного внимания, а уже через минуту, сделав ещё несколько осторожных шагов, Джулия вдруг услышала за спиной звук, от которого кровь застыла в жилах. Чей-то лёгкий, едва различимый смешок. Джулия остановилась так резко, как если бы налетела на невидимую преграду, а букет, зажатый в онемевшей ладони, по инерции мотнулся вперёд, жалобно качнув цветочными головками. Она попыталась снова убедить себя, что ей просто почудилось, что смех доносится откуда-то издалека, из другого мира, где ещё горит свет и смеются обычные люди. Но это была последняя попытка договориться с реальностью, которая с каждой секундой всё явственнее обретала черты кошмара. Смешок повторился, а слух различил, что этот звук стал ближе, отчётливее, как будто кто-то наслаждался её страхом, играя с ним, медленно натягивая ту самую незримую нить, что связывала жертву и охотника. Туман сгустился, обволакивая, затягивая Джулию в себя, и фонарик в дрожащей руке уже оказался совершенно бесполезным, он только и мог, что высвечивать ближайшие клочья мглы, не пробивая даже метра. Но затем слух, обострённый до предела, уловил ритмичный, тяжёлый цок-цок-цок. Позади, совсем рядом, разнёсся звук чужих каблуков, неторопливый, размеренный и уже не скрывающий своего присутствия. Понимая, что теперь она в глубокой заднице — более приличных слов в этой ситуации просто не находилось, да и время для приличий давно вышло, — Джулия нащупала в кармане пальто баллончик и вцепилась в него с такой силой, будто от этого простого жеста действительно могла вырасти стена между ней и надвигающейся тьмой. Другой рукой она торопливо спрятала телефон, чтобы хоть чем-то занять дрожащие пальцы. Затем, ощущая, как сердце колотится в горле, втянула в себя сырой воздух и на очередном судорожном вдохе резко повернулась… наконец увидев его.

***

Незнакомец сделал шаг вперёд, и туман, будто повинуясь, неожиданным образом начал раздвигаться перед ним. Зрелище оказалось настолько невообразимым и противоестественным, что Джулия судорожно сжала баллончик в кармане, готовясь защищать себя, но, увы, инстинкт уже знал: это не поможет. Оружие самообороны было создано от тех, кого можно остановить болью или страхом. А то, что находилось сейчас в нескольких шагах, выходя из расступившегося тумана, не подпадало ни под одну из этих категорий. Сначала незнакомец располагался в тени, а его силуэт плавал в тумане, как пятно от пролитых чернил, совершенно отрезая возможность разглядеть очертания ближе. И всё же одно пятно было яснее прочего — его алые волосы, вспыхнувшие, точно пламя, и прорезавшие серую завесу тумана. Этот цвет был слишком ярким, даже невозможным для мира, который отказывался верить в существование магии. И тем не менее… он был реальным. Несмотря на всепоглощающий страх, сковывающий мышцы, Джулия всё-таки успела отметить — незнакомец был высок и строен, а его движения лишены были как суетливости, так и промедления. Кажется, в них сквозила та пугающая размеренность, с какой хищник приближается к своей добыче — от абсолютной уверенности в исходе. Но едва он стал ближе, остальные детали облика сразу же проступили в тумане, к которому девушка успела за эти минуты привыкнуть. Длинный кожаный плащ цвета запёкшейся крови тяжело колыхался в такт шагам, на переносице обосновались очки с тонкой цепочкой на дужке, поблёскивающей в скудном свете. А в руках… в руках было то, от чего воздух вокруг завибрировал, и кровь в венах Джулии заледенела. Этим предметом оказалась… бензопила? Девушка моргнула, потом ещё раз, но, кажется, со зрением у неё пока что всё было в порядке. Это действительно была бензопила с хромированным корпусом, издающая подрагивающий гул, как насекомое в запертой банке. Явление настолько выбивающееся из всей предсказуемой картины мира, что у Джулии возникло желание то ли закричать, то ли вообще засмеяться, как и этот незнакомец. Но, кажется, даже бензопила не имела никакого значения по сравнению с тем, что Джулия увидела в его глазах. Потому что они светились изнутри — зелёным, фосфоресцирующим сиянием, будто порождённым чужеродной химией, которой не место в живом организме. В этих глазах не было ни толики человечности, ни намёка на душу или тепло. Там была лишь пустота, в которой угадывалось абсолютное равнодушие к самому понятию жизни. Такое за стёклами очков уж точно не скроешь. И как, скажите, как можно противостоять этому? Против бензопилы, против всего, что с хрустом и воем врывается в привычную реальность, разрывая её? Кажется, именно в этот миг Джулия лишилась всех ответов разом. Она больше не знала, что делать. Бежать? Он настигнет её быстрее, чем успеет дрогнуть ресница. Кричать? Город гудит и спит одновременно — кто разглядит её голос в этом равнодушном шуме? Да и слова, предатели, застряли где-то в пересохшем горле, будто сам организм, подчиняясь животному инстинкту, решил, что любой лишний звук лишь приблизит неизбежное. — О, какая прелесть… — голос незнакомца, прозвучавший вдруг слишком близко, был мягким, вкрадчивым, но в нём вибрировала такая издёвка, что мурашки побежали по позвоночнику. — Маленький человечек в большой, зловещей ночи. Идёшь домой? Или тебя уже ведёт кто-то другой… например, смерть? На последнем слове он почти певуче протянул гласную, а затем широко улыбнулся… слишком широко, как будто губы были нарисованы, а не управлялись мышцами. Улыбка расползлась по лицу, не затрагивая остальную мимику, и от этого казалась не выражением эмоции, а маской, намеренно надетой для зрителя. Джулия не двинулась. Она чувствовала, как ледяная волна медленно поднимается от ступней к груди, но тело слушалось. Оно знало, что движение может стать спусковым крючком. И девушка продолжала стоять — не отвагой это было продиктовано, а остатком выбора: позволить страху сокрушить себя изнутри, но не выдать и тени его вовне. Но даже не столько страх держал её, сколько невозможность происходящего. Всё, что она знала о мире, распадалось на глазах. Привычный мир трещал, осыпался стеклянной крошкой, и то, что было прежде — дневная смена, привычное кафе, родная улица — вдруг показалось декорацией, тонкой плёнкой, за которой скрывалось нечто иное. А то, что стояло перед девушкой, было слишком вычурным, чтобы быть сном. И всё же… оно здесь. Оно дышало. Оно ждало. — Кто вы… такой? — прошептала Джулия, удивляясь, что собственный голос не сорвался. В ответ незнакомец слегка склонил голову, будто услышал редкостно меткий вопрос, и в тусклом свете, пробивающемся сквозь туманную пелену, на мгновение вспыхнули его очки. Зеркальные линзы, холодные и ослепительные, скрыли взгляд, однако не смогли заслонить явную удовлетворенность на лице. — Я? — медленно протянул он. — Я твой неподражаемый Алый Жнец. Первая сцена твоей трагедии. Акт без антрактов. Такой ответ тебя порадует, моя ненаглядная? «Жнец» — это слово, сорвавшееся с его уст, зазвенело в памяти Джулии, вернулось обрывком из детской страшилки, из городской легенды, услышанной когда-то давным-давно. Жнец… тот, кто приходит за душами и не принадлежит этому миру. Это… действительно так? Нет. Глупость, вымысел, шутка… Он просто издевается. Но даже если так, это не отменяет факта, что бензопила всё ещё была в его руках, глаза ярко светились во тьме, и что в это всё пришлось верить. Но потом… он приблизился к ней на один шаг, и Джулии показалось, что с каждой его фразой ночь становится плотнее, стягивая пространство вокруг. — Ты ведь знаешь… — горячо выдохнул он у самого её уха, — чем обычно заканчиваются такие сказки? Его шёпот был мягким и одновременно смертельно холодным, пробирающим до костей. Но странное дело: незнакомец говорил не столько с Джулией, сколько над ней, словно она была лишь персонажем давно написанной пьесы, чья судьба уже не вызывала сомнений. Однако именно эта манерность, этот абсурдный театральный размах вдруг отрезвили девушку. В своей алогичности это возвращало её в реальность сильнее любого крика. — И… зачем вы решили со мной познакомиться? — выговорила Джулия, собрав остатки самообладания. Голос её всё ещё дрожал, но слова прозвучали иронично, как оборонительная реакция, а разум, отчаянно цепляясь за обломки нормальности, пытался свести всё к банальному нападению маньяка. Это было бы ужасно, и тем не менее хоть как-то понятно. Но жнец… с бензопилой… во всём красном… — О, знаешь, я просто прогуливался, — с ленивым изяществом протянул жнец и расплылся в улыбке, в которой причудливо сочетались шарм актёра и что-то слишком хищное. — И вдруг вижу: девочка с цветочками. Такая вся… хрупкая, ароматная, одинокая. И совсем никому не нужная. Ну скажи… как тут устоять перед подобным искушением? Он сделал ещё один шаг вперёд, и этот звук долетел для Джулии, как удар колокола в пустом соборе. Громко. Очень громко. Нестерпимо громко для ушей, напряжённых до звона. Девичьи пальцы задрожали, сжимая букет, сминая его, но вдруг в этом жесте отчего-то родилась новая сила. Где-то глубоко, под многометровым слоем паники, шевельнулась простая любовь к своему маленькому миру, к подоконнику с растениями, к сырому запаху земли после полива, к утреннему кофе и вечерним сериалам. Ко всем этим нелепым, обычным, бесценным радостям, из которых и состояла её жизнь. И, Боги всемогущие, отдавать всё это за кровавую сцену какому-то пафосному придурку в красном? Это казалось Джулии непростительным. — Если ты думаешь, что я просто позволю себя убить, — голос её сорвался на вдохе, но Джулия тут же нашла в нём твёрдость, и продолжила уже яснее, — то ты ошибаешься. Я слишком сильно люблю эту жизнь, чтобы подарить её психопату. Даже если у него бензопила. Даже если он считает себя жнецом. Мне плевать. После этих слов жнец вдруг замер, будто услышал неожиданную реплику партнёра, которой не было в сценарии. Но уже через секунду на лице промелькнула тень насмешки. — Ого… — выдохнул жнец, не скрывая удовольствия. — Какая ты смелая, малышка. Точно уверена, что не хочешь переписать свою судьбу прямо сейчас, в этом переулке? Принимаешь смерть так же красиво, как и эти жалкие цветочки в ладонях? А может… — он оказался так близко, что Джулия почувствовала исходящий от него холод, и кончиками пальцев приподнял её подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Перед смертью ты захочешь, чтобы я удовлетворил твои плотские утехи? А? Я же вижу, ты совсем не расслаблена. Вся дрожишь, как осиновый лист. А тебе необходимо снять напряжение… перед тем как я сниму с тебя всё остальное. — Ни за что, — слово вырвалось из Джулии с такой силой, будто она не отказывала, а выплёвывала что-то мерзкое, попавшее в рот. — Ни под каким видом. Ни в этой жизни. И ни в следующей. Уж тем более… с сумасшедшим. — Правда? — притворно-расстроенным голос пролепетал жнец, скользя пальцами от её подбородка выше, в волосы, касаясь кожи, обводя линию шеи, дразня мочку уха, зарываясь в затылок. — Глупая ты девчушка… упускаешь такой шанс… А я уже начал думать, что ты любишь эксперименты… Пальцы тем временем уже сжались в её волосах, за этим последовал резкий, точный рывок назад — и тут же в области корней вспыхнула боль. Голова Джулии запрокинулась, обнажая линию горла, и ночной воздух холодом лизнул открытую кожу. — Иначе как тогда объяснишь, почему тебя потянуло в место, где никто не найдёт твоё тело? — Его губы искривились в улыбке. — Ну… кроме меня, разумеется. Но, знаешь ли, детка, я не из тех, кто делится находками. Особенно такими… одинокими. Он продолжал тянуть Джулию за волосы, жжение у корней разрасталось, пульсировало в такт бешено рвущемуся сердцу, но даже сквозь эту боль, даже сквозь унизительную неподвижность в девушке жило другое, более сильное желание — жить. Она смотрела жнецу прямо в глаза, в эти зелёные, светящиеся в полумраке огоньки, и дышала глубоко, часто, жадно, словно воздух мог закончиться в любую секунду. Каждый вдох толкал её грудь вперёд, и она чувствовала, как утыкается в ткань его одежды, почти прижимается к нему в этой чудовищной, вынужденной близости. Тело уже готово было рвануть, сопротивляться, биться в истерике, но где-то внутри заорал инстинкт: здесь должен быть расчёт. Только расчёт. Никакой эмоций. Думай, Джулия Гарднер, думай… Тебя же родители всегда учили полагаться только на себя, на свой ум и ни на грамм чувств, ни сейчас, ни потом. Даже если это адски трудно. — Говоришь, можешь снять напряжение? — прошептала ему в лицо Джулия, не зная, поверит ли он в её спектакль или нет. Но всё-таки для большей убедительности она обхватила рукой его шею и притянула жнеца к себе так близко, что между их лицами остались считанные сантиметры, а тела касались друг друга уже вплотную. Внутренности скрутило узлом от отвращения, но Джулия заставила себя перетерпеть этот момент, тем более что вторая рука уже максимально незаметно нырнула обратно в карман, где холодным металлом покоился баллончик. Пальцы быстро сомкнулись на нём, и это прикосновение придало девушке немного сил. — Знаешь, — продолжила Джулия, пытаясь вложить в голос всю лживую покорность, хотя сердце предательски грохотало о рёбра, грозясь выдать её, — я действительно этим не занималась на улице… И ещё… здесь так холодно. Неужели нет возможности перейти куда-нибудь в другое место? Там ведь ты сделаешь со мной всё, что захочешь… Всё, что пожелаешь… Только… пожалуйста… не убивай меня. И хоть последние слова были сказаны искренне — в них действительно звучал страх смерти, — контроль над ситуацией Джулия выпускать не собиралась. Закрепляя иллюзию покорности, она провела кончиком носа по его щеке, почти касаясь губами чужой кожи, демонстрируя всем своим видом, что готова отдаться ему прямо сейчас. Она заставляла себя дышать ровно и мысленно молилась всем богам, которых знала и не знала, чтобы этот маньяк ей поверил… Если всё пойдёт гладко, если она выдержит эту игру ещё чуть-чуть, то сможет выиграть время, вырваться и наконец-то убежать. А там, посреди никогда не спящего Лондона, где сотни видеокамер следят за каждым шагом, а ночная жизнь кишит случайными свидетелями, сумасшедшему будет трудно что-либо сделать без последствий. Если учесть, что насильник всё-таки выпустил из рук бензопилу, бросая с грохотом её на землю, и судя по тому, как он начал дышать Джулии в шею, едва ли не приступая к снятию одежды, это значило лишь одно: он принял её страх за возбуждение, которого, скорее всего, и добивался. Джулия почувствовала, как внутри неё шевельнулось холодное, торжествующее презрение. Может, он оказался настолько высокомерным и глупым, что не заметил подвоха? Может, вся эта угроза убийства была лишь способом давления, чтобы она добровольно легла под него? Что ж… тем лучше. Тем легче будет нанести удар. Подыграв мужчине, Джулия позволила… точнее, заставила себя позволить. Она стояла, чувствуя, как его язык скользит по её шее, влажный, горячий, отвратительный, как внутри всё переворачивалось, обжигало стыдом и гневом. Но ради сохранения жизни она молчала. Ждала момента, когда он расслабится настолько, что почувствует: над его властью ничего больше не стоит. Что он победил. Через минуту, как и ожидалось, он прильнул к ней плотнее, вжимаясь бёдрами, и Джулия почувствовала, как сквозь его одежду проступает твёрдая, настойчивая выпуклость, упирающаяся ей между ног. От этого осознания желудок скрутило, к горлу подкатила тошнота, но Джулия лишь сильнее вцепилась в букет, ломая стебли, чтобы хоть как-то отвлечься от омерзения. Он продолжал играть с ней, а она — ждать, когда можно это закончить. И единственный шанс спасти себя, выстраданный, вымоленный, оплаченный ценой такого унижения, в скором времени настал. В момент, пожалуй, самый мерзкий из всех, когда безумец уже начал стягивать с неё водолазку, когда край ткани задрался почти до груди, когда Джулия почувствовала горячее дыхание у своего уха и возбуждённое тело, вжимающееся в неё всё настойчивее, то сразу поняла: пора. Сейчас или никогда. Не задумываясь ни секунды — иначе страх сковал бы её снова, — она резко, изо всех сил оттолкнула насильника от себя. Воздух ворвался в лёгкие, пальцы лихорадочно одёрнули водолазку, прикрывая грудь, а другая рука уже нырнула в карман и, выхватив баллончик, направила его прямо в лицо мужчине, чтобы брызнуть жгучую смесь в эти ненавистные зелёные глаза. Палец вдавил кнопку… и ничего. Кнопка, чёрт бы её побрал, заела. Заела в самый страшный момент её жизни. Спасительный газ не вырвался наружу, а безумец уже выпрямился, с удивлением обнаружив, что Джулия только что собиралась сделать. И в тот миг ей, разом побледневшей, разом потерявшей всю свою отчаянную храбрость, показалось, что она уже умерла, не дожидаясь нападения. Просто провалилась в пустоту, где не было ничего, кроме осознания: всё кончено. — Оу, хотела запудрить мне мозги, дорогая? — ласково донеслось до Джулии, так ласково, что от этого становилось лишь страшно. — Я-то думал, ты послушная девочка, понимаешь, что к чему… Но, похоже, строптивость твою придётся пресечь… самым банальным способом из всех, что я делал. Поднимая с мокрой земли бензопилу, мужчина провёл по ней пальцами так, будто касался ещё одной любовницы, затем перехватил инструмент поудобнее и резко дёрнул шнур стартера. Оглушительный, визжащий рёв разорвал тишину переулка, заставив Джулию с ужасом вжаться в стену и слушать, как этот шум метался между зданиями, нарастал, умножался, врезался в барабанные перепонки, и в этом аду она поняла: прелюдии кончились. — А ведь ты могла просто поддаться игре… — ненадолго выключив бензопилу, промурчал психопат с улыбкой, словно кот, загнавший в угол мышь, — и, возможно, ничего бы не случилось. Возможно, ты бы даже осталась жива. Но выбор сопротивляться остался за тобой. За тобой, милая. И теперь… следующий ход будет моим. Жалкое отродье. Как же она его ненавидела, каждой клеткой, каждой каплей крови, каждым вздохом, который он у неё воровал. И вместе с этим, как же ненавидела саму себя, забредшую в этот проклятый переулок ночью, доверившуюся глупой, самоубийственной надежде, что с ней ничего не случится. Но, увы, попытки спастись уже исчерпали себя. Исчерпали, провалились, рассыпались пеплом. Она не выживет. Не выживет. И ей оставалось лишь одно: опираться всем ослабшим телом на шершавую стену, сильнее сжимая в пальцах и без того помятый, измученный букет. Единственное, что ещё хоть как-то напоминало о жизни, пусть даже в этих цветах самой жизни давно не было, только увядание и предсмертная красота. Хватило одной крошечной секунды — мгновения, вспышки, удара сердца, — чтобы Джулия попрощалась со всем миром. С родителями, которым, в общем-то, по большому счёту было на неё всё равно — они даже не заметят её отсутствия, пока оповещение о её смерти не придёт по почте. С работой, которую она любила, с коллегами, со старенькой кофемашиной. Но больше всего, странно, горько, до слёз, ей было жаль прощаться со своими растениями, которые она вырастила. Больше всего на свете она любила только их. И теперь… больше она их никогда не увидит… Никогда не польёт, не повернёт к солнцу, не прошепчет ласковую глупость. Последнее, что она запомнит, — лишь лицо своего убийцы, его безумную улыбка, его светящиеся зелёные глаза. А потом будет темно. И всё равно. Всё равно… всё равно… В последний момент, сквозь постепенно исчезающий туман, словно через трещину, пробилось холодное лунное сияние, осветило узкий просвет между зданиями, выхватило из мглы кирпичную кладку, бросило на неё длинные, дрожащие тени. Ветер, последний ласковый гость, коснулся волос Джулии, шепнул что-то на прощание, и уже в следующее мгновение в глазах девушки дрогнуло самое ужасное отражение из всех возможных. Алый маньяк поднял бензопилу над головой, готовясь обрушить её вниз. Зубья лезвия блеснули в лунном свете, равнодушно, безучастно, словно предвкушая, как через мгновение испачкаются её тёплой кровью. Ещё секунда. Ещё один шаг. Ещё один вздох… и всё кончится. Джулия сжала букет с такой силой, что стебли жалобно хрустнули, ломаясь в пальцах, зажмурилась изо всех сил и приготовилась в предчувствии боли, в ожидании того самого удара, который разорвёт её тело. Мир сузился до одной точки, до этой секунды, до этого мгновения, до горячей, режущей полосы, которая вот-вот вспорет кожу. До темноты, которая ещё не наступила, но уже дышала в затылок. Джулия ждала. Секунду. Две. Три… Но удара не было. Вместо этого уши Джулии уловили совсем иной звук, хлёсткий, резкий, похожий на лязг металла о камень. Чутьё, обострённое до предела, подсказывало: бензопила вырвалась из рук жнеца, отлетела в сторону, со звоном ударилась о стену и замерла где-то в темноте. А сам он, отброшенный неведомой силой, врезался в соседнюю и медленно осел на землю. Если, конечно, это уже не мерещилось ей в предсмертной агонии. Однако… она была ещё жива. Дышала. Чувствовала холод и хруст сломанных стеблей в пальцах. Только… как это возможно? Медленно, с нечеловеческим усилием, Джулия заставила веки подняться. Мир вплывал в сознание фрагментами: сначала лежащая на боку бензопила, ещё хранящая холодный блеск, потом газовый баллончик, валяющийся в стороне, о котором она напрочь забыла, несколько лепестков, сорвавшихся с её букета и тихо осевших на мокрый асфальт, словно первые снежинки. А потом… потом она увидела ещё одного человека, стоящего в просвете между зданиями.