Алая роза, что становится белой

Как оказалось, человек, спасший её, был высоким брюнетом в тёмном костюме, и выглядел так, будто был похож на изваяние, не подающее никаких признаков жизни. Каким-то невероятным образом ему удалось не просто остановить психопата, но и отбросить его на несколько метров вперёд, словно тот весил не больше пушинки. Сначала Джулия не понимала, как такое возможно, но потом, вглядевшись внимательнее, вдруг осознала с ускорившимся сердцебиением… спасителя и маньяка объединяло несколько пугающих сходств. Странная, ничем не объяснимая аура. Очки. Оружие, которое тоже не особо вселяло надежды — у второго незнакомца в руке блеснул садовый секатор с лезвием, мерцавшим холодным серебром. Но самое главное, что объединяло с маньяком, — глаза. Ядовито-зелёные, светящиеся в темноте потусторонним светом. Только если взгляд первого мужчины бушевал, словно неуправляемый пожар, готовый поглотить всё вокруг, то у второго он горел ровно и холодно, как луч прожектора, вычерчивающий на стенах геометрические тени. Пришёл ли этот человек спасти Джулию или оказался таким же насильником, просто более сдержанным и методичным, было неясно. Но когда он медленно приблизился к девушке, всем телом сжавшейся в ожидании неминуемой боли, вместо насилия послышался вопрос: — C вами всё в порядке, миледи? Ошарашенная тем, что незнакомец обращается именно к ней — да ещё и интересуется её состоянием! — Джулия на миг потеряла дар речи. Язык словно прилип к нёбу, в голове была только одна, пульсирующая мысль: «жива, жива, жива», из-за чего совершенно не сообразила, как ответить. Лишь спустя долгие секунды пересохшие губы наконец начали складывать первые, неуверенные слова: — А вы… вы хотите, чтобы я… чтобы честно ска… сказа… — Достаточно, — мужчина мягко остановил её жестом, отворачиваясь к темноте переулка. — Можете не продолжать. И так вижу, что вы напуганы. После чего Джулия увидела, как он тем же спокойным, размеренным шагом направился к поверженному маньяку, что распластался по мокрой брусчатке. Тёмный костюм спасителя, казалось, впитывал свет, делая его частью теней, в то время как алый плащ безумца, наоборот, горел на мокрой земле, как пролитая кровь. И, судя по шипению, которое доносилось из темноты, второй мужчина пытался подняться с земли. Однако когда он поднял голову и встретился взглядом со вторым мужчиной, ужасу Джулии не было предела — с пафосом, так нелепо контрастировавшим с окружающей обстановкой, упавший опёрся на обе руки и разразился истерическим смехом, запрокинув голову назад. — О, Уилли, дорогуша! Как приятно знать, что ты всё ещё держишь руку на пульсе! Такая верность очень трогательна! Скучал по мне, признайся? Уилли? От этого сладко-ядовитого обращения к горлу Джулии вновь подступила тошнота. Даже сейчас, целиком побеждённый, лежащий на земле, этот гад умудрялся сохранять свою отвратительную манеру разговора. А то, что они оказались с её «спасителем» знакомы… что ж, это было предсказуемо с самого начала. Как говорится, все признаки налицо. — У тебя есть ровно минута, чтобы объяснить, что ты здесь делаешь, — ледяным тоном произнёс тот самый Уильям, склоняясь над аловолосым. — Во-первых, какого чёрта тебя вообще видит смертная? Во-вторых, кто позволил тебе снимать защитный барьер? И в-третьих, на каком основании ты решил забрать жизнь, не внесённую в список? Ты хоть представляешь, какой инцидент ты сейчас создал? На лице маньяка ещё мгновение держалась ядовитая усмешка, но вдруг она поползла вниз, тая без следа. А потом черты его начали меняться, искажаться, заостряться, наполняясь неприкрытой, хищной злобой, которая не имела ничего общего с прежней театральностью. Это была злоба загнанного в угол зверя, готового рвать и метать. И от этого зрелища у Джулии возникло чувство, будто сейчас он обратится в монстра окончательно. — Что же ты такой занудный, Уилли… — голос его сочился приторной, леденящей лаской, тогда как взгляд выдавал безумие. — Между прочим, я двести лет до этого вкалывал как проклятый, ни разу не переступив черту. Двести лет! Ты хоть представляешь, что такое два века без права на маленькое, крошечное, ничтожное удовольствие? А тут подумаешь — какая-то безликая дев… — Грелль Сатклифф, — грозно и беспристрастно оборвал Уильям. — Если ты сейчас не ответишь на три моих вопроса, с тобой буду разговаривать не я, а те, кто чином повыше меня будут. А у них, скажу тебе сразу, не будет времени слушать твои оправдания. Они просто вынесут вердикт, и дело с концом. Грелль дёрнулся, словно от хлёсткой пощёчины, и на одно краткое мгновение в его глазах мелькнуло нечто, похожее на страх. Но уже в следующую секунду он вновь расплылся в своей неизменной улыбке и провёл рукой по растрёпанным, мокрым волосам. — Ах, Уилли… — протянул он с укоризной, покачивая головой, — ничего ты не понимаешь в романтике… И эти старикашки тоже совсем перестали понимать, что такое настоящие чувства. Понимая, что угрозы и приказы бесполезны, Уильям тяжело выдохнул, а потом, вспомнив важную деталь, повернул голову к Джулии. И хоть внешне взгляд спасителя отражал спокойствие, но… там всё равно чувствовалась точность, с какой снайпер наводит перекрестье прицела на мишень. И начинает стрелять — если не свинцом, то словами: — Вам лучше уйти, миледи. Если вам важно сохранить рассудок и жизнь, вы сделаете то, что я сейчас сказал. Немедленно. Вдавливаясь спиной в холод каменной стены, слушая мерный шум воды, стекающей по водосточным трубам, ощущая, как одежда липнет к телу, напоминая о каждом прикосновении насильника, Джулия дрожала, не произнесла ни слова в ответ. Ибо всё её существо понимало: это не просто предложение. Это шанс. Единственный. И она, собрав себя заново по частям, воспользовалась им. Повернувшись почти вслепую, не разбирая дороги, Джулия тут же рванулась прочь. Ноги, словно вспоминая, каково это — бежать, — понесли её по мокрой мостовой. Она не чувствовала холода, не чувствовала боли в ногах, не чувствовала ничего, кроме всепоглощающего, желания оказаться как можно дальше от этого места. И только когда она поняла, что не падает, не оборачивается, не слышит погони, внутри что-то отмерло, выдохнуло, а к ней самой вернулись некогда ушедшие силы. Адреналин ударил по мозгам, страх буквально нёс её на крыльях прочь от места покушения, лёгкие надрывались от бега, а цветы, которые она всё ещё сжимала в руке, постепенно теряли лепестки, устилая мокрый асфальт белым следом.

***

Через несколько минут Джулия буквально влетела внутрь, в полутёмную квартиру, и наконец уперлась ладонями в стену, пытаясь отдышаться. Горло всё ещё саднило от холодного воздуха, в глазах плавали тёмные пятна, но, к великому счастью, теперь она в безопасности. Однако… надолго ли? Едва эта мысль коснулась сознания, стало немного хуже. Ведь по такой логике эти двое мужчин — или существ? — могли просто разыграть перед ней блестящий спектакль, выследить её, а теперь наверняка стоять за дверью, чтобы наконец схватить вдвоём, связать, замучить, а потом… потом изнасиловать — тоже вдвоём. Если первому это ничего не стоило, то какие гарантии, что второй не окажется таким же? Даже если он приказал ей бежать… это ведь не значит, что он отпустил её окончательно. Или значит? Или нет? Или всё-таки да? Она уже совсем ничего не понимала. Казалось, она просто сошла с ума — иначе как объяснить природу этих светящихся зелёных глаз у одного и у второго? Как растолковать самой себе, зачем они носят оружие, настолько необычное, что даже самые известные преступники Британии не промышляют таким? Кто, чёрт возьми, нападает с садовым инвентарём в центре Лондона? Но, видимо, ответов на эти вопросы сейчас ей никто не даст. И вряд ли они появятся сейчас, когда она едва держится на ногах от страха и усталости. Уже через минуту Джулия почувствовала, как дыхание начинает выравниваться, глаза привыкают к полутьме знакомой прихожей, нос улавливает родные запахи, а рука понемногу расслабляется, но не настолько, чтобы выпустить мёртвый во всех смыслах букет. Не нужно было смотреть вниз, чтобы понять: стебли переломаны, цветы безвозвратно помяты, а лепестки, облепившие продрогшие пальцы, уже никогда не станут прежними. А ведь она так радовалась, когда покупала этот букет в лавке у метро… всего лишь час назад. Как же много изменилось в её жизни за этот проклятый час. «…Я твой неподражаемый Алый Жнец. Первая сцена твоей трагедии. Акт без антрактов. Такой ответ тебя порадует, моя ненаглядная?» Жнец. Жнец. Жнец. Слово пульсировало в голове, а каждая попытка вытолкнуть его натыкалась на невидимую стену. Он стоял там. Он смотрел на неё. Он знал, что делает. И это происходило с ней. Ещё вчера Джулия лишь усмехнулась бы, услышав подобное: кто в это верит? Кто верит в жнецов, в монстров, в их светящиеся глаза? Но сейчас, прижавшись спиной к стене, дрожа так, будто из неё выдернули все жилы, она не могла сказать себе «ничего не было». Потому что всё — от хриплого шёпота у шеи, от языка на мочке её уха, от грубых пальцев, сжимающих грудь, и до собственного стучащего в висках сердца — кричало: было. Было! Но… почему его целью стала именно она? В этом был страх не меньший, чем в самой встрече. Но на самом деле у преступников порой нет весомых причин, зачем они причиняют боль тому или иному человеку. Такие монстры просто хотят доказать своё превосходство, расколоть жертву, проверить на прочность, разрезать, продавить. А кто при этом попадётся под руку — не столь имеет значения. Главное условие — загнать жертву в угол и сделать всё, чтобы подчинить её себе. И он почти подчинил. Он заставил её притворяться, заставил играть, заставил её тело откликаться на прикосновения, которые она ненавидела. Это ли не высшая власть — заставить жертву хотеть того, что её уничтожает? Но, как бы то ни было, она осталась жива, и даже, к удивлению, почти цела, только спасение это не принесло облегчения. Даже когда всё закончилось, Джулия чувствовала себя потерянной в собственном сознании, как в буре, где каждый порыв ветра приносил новый вопрос, но ни одного ответа. И всё же одно она уже знала точно: никогда она не сможет забыть эту встречу. Она впитала её каждой клеткой, каждой порой кожи. И эти почти смертоносные слова, этот миг, когда он тянул её за волосы, когда заставил играть, едва не обнажив, когда рука почти коснулась её бедра, когда между ног… От этого воспоминания дрожь прокатилась по телу, и Джулия инстинктивно прижала колени к груди, цепляясь за призрачную надежду, что там, за окном, в оранжевых разводах уличных фонарей, ещё теплится прежняя, нетронутая жизнь. Но она оборвалась, превратив ночь в бесконечность. В какой-то миг уже искажённой реальности Джулии даже почудилось, что свет уличных фонарей, прежде такой уютный в сумерках, теперь выхватывал из темноты странные, длинные, искажённые тени от мебели, и те, скрюченные, замирали в зловещей готовности двинуться с места. Прямо как… Грелль Сатклифф. Забавно — теперь она знает, как зовут своё персональное проклятие. И, похоже, это имя уже не сотрётся из памяти, въевшись во внутренности наравне со страхом. Думать об этом постоянно было бы самоубийственно, поэтому, всеми усилиями заставив себя подняться и добраться до дивана, Джулия легла туда прямо в верхней одежде, всё ещё с поломанным букетом в руках. Прямо как ребёнок, прижимающий к груди игрушку, лишь бы ощутить хоть немного безопасности. Однако именно так, привыкая к комнате, привыкая к новой боли и тревоге, что заставляла сжиматься сердце, девушка медленно, мучительно, но долгожданно погрузилась в сон.