The Fall of Icarus

ведь я смотрю в твои голубые глаза,

нервно касаюсь кудрей из золота я теперь могу говорить так всегда ведь сердце моё — моё, наше

//

      У неба сегодня нежно-персиковые цвета и облака, полные воздуха и мягкости, будто сладкие на вкус. Мир выглядит сказочным, он наполняется жёлтым светом и переливается в солнечных лучах. Мир пахнет первыми хрупкими цветами и робкой зеленью, пахнет юностью и торжеством первой любви. Илья немного щурится, он вдыхает тёплый весенний воздух, смотрит куда-то вдаль, ветер тревожит его светлые волосы. Он сидит на краю скалы, свесив ноги куда-то вниз.       Мир кажется крохотным, но таким безопасным, хорошим местом. У Ильи в сердце очень много спокойствия, очень много тепла, что так приятно растекаются по телу. Полное ощущение какого-то огромного, гигантского умиротворения, гармонии с самим собой — то самое хрупкое, редкое чувство, будто родом откуда-то из очень глубокого детства. Илья слышит шаги позади себя и оборачивается. Он видит Петю и улыбается ему одними губами.       У Пети волосы собраны в низкий хвост, он в чёрной лёгкой рубашке и узких джинсах. Илья на секунду думает, что ещё никогда не видел Петю в такой одежде, что это странно, всё так непонятно, как они вдвоём вообще оказались здесь… Илья старается игнорировать мысли об этом.       Гуменник молчаливо садится рядом, прислонившись плечом к плечу. Выглядит чуть задумчивым, смотрит на небо — в его глазах отражается солнце, в них блестит оранжевым цветом закат. Илья хочет прикоснуться, его рука плавно и с какой-то напуганной робостью движется ближе, к чужой руке. Соприкосновение мизинцев, осторожное и короткое. Петя не движется, он всё ещё смотрит в небо. Ветер тревожит его прядки волос, чуть выбившиеся из хвоста.       Других людей нет вокруг, а сама скала кажется каким-то концом мира, остановкой, спасением перед вечностью. Петя улыбается совсем легко и как-то смущённо. Он поворачивает голову, смотрит на Илью, медленно прикасается сам и переплетает свои тёплые пальцы с чужими. Илья чувствует счастье. Очень тёплое, очень светлое, такое сладкое и хорошее ощущение, будто бешеное раненое сердце кто-то изнутри обнял, прижал к себе. Боли нет. Ран и травм больше нет. И мысли спокойные. Всё плохое ушло.       — Что ты чувствуешь? — спрашивает Гуменник своим низким, уверенным голосом. Илья опускает голову, рассматривая свою руку в чужой руке. Пальцы переплетены в замок. Так приятно.       — I don’t know, happiness? — ответ звучит тихо и чуть неуверенно. Илья пытается погрузиться в свои ощущения, отыскать в себе что-то плохое, терзающее — но ничего нет, всё исчезло, будто растаяло.       — Нет-нет, Илья… — и Петя слегка хмурится, сводит свои густые брови. Улыбка уходит с его лица. — я имею ввиду, что ты чувствуешь там, в реальности…       Малинин не понимает. Он удивляется совершенно искренне, смотрит в чужие глаза, ищет ответы. Ведь кажется, что нет другой реальности и нет другой Вселенной — только эта, где на краю мира они всё ещё вместе, рука в руке.       Но медленно Илья ощущает что-то неясное, едва различимое — боль режущим лезвием бьёт где-то у лопаток, там всё пульсирует, будто разрывает кожу и органы. Так резко, внезапно — приходится сжать крепче зубы, стерпеть эти ощущения. Острые крылья прорезаются тонкими-тонкими прутьями прямо сквозь плоть, трубочки каркаса разрывают спину.       Илья чувствует, но не понимает — он оборачивается, но не может ничего рассмотреть на своей спине. Только белая рубашка почему-то кажется немного влажной.       — I don’t know, I… — говорить тяжело, сердце вдруг начинает биться так быстро, готовится разломать рёбра и вырваться.       Петя смотрит в глаза. У него взгляд очень тёплый, какой-то сказочный и всё ещё полный спокойствия. В него сейчас очень хочется упасть, рухнуть — прямо в чужие объятья и глубже, в его грудь, в его тело, в сердечную мышцу. Хочется спрятаться там, бережно сохранить себя.       Илья размыкает руки, садится иначе — кладёт тяжёлую голову на чужие колени, закрывает глаза. Мысли снова становятся спутанными и быстрыми, скачущими, как агрессивные и ранящие вспышки, от которых не спрятаться никуда. И дышать тяжело, как-то неприятно и давяще, будто очень отчаянно стараешься всеми силами сдерживать в себе судорожное рыдание. Но Петя прикасается вновь — его руки всё ещё очень любящие, пальцы наполнены нежностью. Он проводит по волосам, поправляет прядки, мягко касается виска. Медленные, плавные движения — и становится чуточку легче.       — Я чувствую потерю и… горе? Как будто я упустил в своей жизни что-то очень важное, светлое, очень чистое. У меня в руках была любовь, было счастье — и всё ушло, всё исчезло. Ты ушёл — и вместе с собой забрал часть меня. It hurts.       — Но ведь я всё ещё здесь, — и уголки губ ползут вверх, Петя улыбается с горечью. Его глаза наполняются сочувствием, а прикосновения медленно опускаются ниже — от мягких волос к задней стороне шеи, по выпирающим под рубашкой позвонкам прямо к острым лопаткам.       — Нет, всё не так, ты не здесь. Я один. Ты не понимаешь.       — Но ты сам оттолкнул меня, разве нет?       — It will be better for you this way, because… Russia, your laws, the distance between us, all these things… You know it yourself, — Илья бормочет немного сбивчиво, с лёгким колючим раздражением. Он тоже прикасается, протянув вперёд свою руку, коснувшись чужой коленной чашечки.       Петя какое-то время молчит, тяжело думает, подбирает слова. Он смотрит вдаль — безграничное небо снова в его глазах-осколках.       — Может, мне так будет лучше, но что насчет тебя?.. — спустя паузу звучит вопрос, разламывает тишину.       Илья чувствует запах крови. Металлический привкус во рту. Это кажется странным.       — Меня? — и вновь искреннее непонимание.       — Ты всегда всё делаешь ради других. Победы на льду, чтобы чувствовать себя нужным, любимым. Они для родителей. Меня отпускаешь, чтобы тоже не ранить, не рисковать. Но… а что насчёт тебя самого? Тебе тоже так будет лучше?       Илья не понимает вновь — и снова резкое ощущение боли бьет по спине, такое сильное, что даже хочется закричать. Но пальцы Пети опускаются ниже, проводят под лопатками и прикасаются к чему-то новому, странному — к мягким перьям, что вырываются из трубочек, разрезавших кожу и ткань. Трогательные, белоснежные перышки, ещё с небольшой примесью детского пуха, как у птенцов. Илья это чувствует и застывает, не двигается.       Илья думает о чужих словах. Он не согласен, он протестует, готовится спорить с чем-то внутри себя. Победы не только для родителей, но и для себя тоже, ему ведь очень нравится фигурное катание, нравится побеждать. А отпустить Петю… это было правильно, они оба будут в порядке, они друг друга ещё отпустят, просто времени ещё мало прошло.       А потом Илья думает о себе. И об этом гнетущем чувстве пустоты, о том, как внутренне замер, оцепенел. Он не привык о таком задумываться. Оттолкнув Петю, думал ли он о том, как самому будет больно и тяжело? Хах. Для Ильи боль — это вообще то, чем он привык хрустеть на завтрак, обед и ужин. Боль от падений, боль от тренировок, от расстроенного папиного лица, от злых людских комментариев в интернете, боль от самого себя — потому что за каждый промах себя грызёшь, ненавидишь, уничтожаешь.       Илья молчит, он больше не знает, что должен сказать. Он поднимается и садится ровно, поворачивается к Пете лицом. Почему-то смотреть на него теперь так тяжело, всё немного мутнеет перед глазами. А у Пети снова на лице спокойствие размером в несколько этажей, но не то, как всегда, не защищающее, не режущее закрытостью. Петя спокоен, но это ощущается теперь чем-то очень божественным и очень человеческим одновременно — как смирение у ликов святых, как благоговение и благодарность в лицах священников. Петя смотрит с принятием, с пониманием и сочувствием.       Но Илья замечает — чужие руки в крови.       Пальцы у Пети окрасились в алый. Вкус металла на языке.       — Ты же справишься, да? Ты же помнишь, что ты не один? — Петя спрашивает и прикасается — ладонь к щеке.       Илья чувствует, как кровь струится по спине, а колбочки-крылья всё ещё разрезают кожу. Перья медленно распускаются, как цветы, и хрупкие крылья приобретают свою форму, прорезаясь сквозь ткань рубашки.       — Всегда справлялся. И я всегда один, — Малинин говорит это с внезапной жёсткостью. Петя ничего не отвечает в ответ, только пустая, горькая улыбка остаётся у него на лице. Он прикасается, окровавленные пальцы скользят по чужому лицу, останавливаются на подбородке. Илья тянется ближе, чтобы ощутить соприкосновение губ. Вновь ощущение теплоты, мягкость поцелуя, закрытые веки, нежность трепещет дрожью в теле. У Пети самые тёплые прикосновения и самая сильная, самая прекрасная душа. И любовь его такая гигантская и огромная, кажется, что он способен этой любовью объять весь мир. Или разрушить мир, сломать здания, сломать кости, вырвать у Ильи сердце, сжать в кулаке. Но Петя никогда себе этого не позволит, он любящий, он живой, у него нежность прописана росчерками, штрихами в каждом касании.       У Ильи что-то неприятно ломается в груди, он отстраняется первым и отворачивается. Голубые глаза смотрят в небо с неразделённой, жуткой влюблённостью, золотое сердце впитывает в себя солнечные лучи. Он расправляет свои крылья — и они становятся шире и больше, они теперь выглядят полными силы, хотя всё ещё причиняют боль. Илья хочет взять Петю за руку и взлететь, улететь ближе к солнцу, выше, туда, где прячется несуществующий Бог. Он протягивает Гуменнику руку, открытой ладонью вперёд — и Петя прикасается, сцепив свои пальцы с чужими.       В ту же секунду всё вокруг начинает рушиться. Части скалы покрываются трещинами, небо резко становится чёрным. Всё гремит, оглушает, так грохочет, что слышать становится больно. Илья чувствует страх. Рука Пети, кажется, пропадает, тает, как вьющийся белый дым. Петя медленно исчезает, он растворяется перед глазами. Илья хочет закричать — но голоса нет, звука нет. С крыльев за спиной облетают все перья и осыпаются, кружатся в ветре. Резко становится слышимым какой-то сильный, пронзительный звон — и всё пропадает.                     Илья открывает глаза. Он всё ещё в Праге. Будильник на телефоне трезвонит уже не первый раз. Солнце струится лучами сквозь полупрозрачные занавески и обжигает глаза. Утро ощущается полным провалом, катастрофой и невозможной тяжестью.       Приходится щуриться, чуть приподняться с кровати. В первые минуты реальность кажется ненастоящей и очень неправильной, а где-то под лопатками всё ещё жжётся боль. Илья выдыхает, закрывает лицо руками. Все ощущения от ускользнувшего сновидения всё ещё слишком правдоподобные, реальные. То весеннее солнце, закатное небо где-то на краю мира, прикосновения тёплых пальцев, Петина улыбка. Илья хочет разрыдаться навзрыд, расплакаться вслух — но слёзы не идут, и всё внутри всё ещё очень пустое, замерзшее.       Во сне у Пети были исцеляющие прикосновения, мягкий голос и до болезненности влюблённый, понимающий взгляд. Илья чувствует себя совершенно разрушенным.       Он смотрит в свой телефон, в окно с уже знакомым диалогом. Смотрит на то голосовое, под которое вчера заснул. Он слушал. Он засыпал под голос Петра, под его глубокие вдохи, улыбку и усталость в интонации, под его милые паузы, грубоватый русский, под его всегда спасающий-невозможно-исцеляющий тембр. Илья помнит, что там было что-то про смешных волосатых хоббитов, про незнакомый нереальный мир, где всё как-то очень правильно, очень божественно, но нелегко. Илья вспоминает, как он лежал в этой пустой кровати, в пустом номере — слушая и терзая себя. Тогда, в своих мыслях он был рядом с Петей — лежал у него на плече, выводил пальцами узоры на его теле, целовал осторожно и с лёгкостью. Это было такой приятной, такой успокаивающей мечтой. Илья думал об этом, слушая старую историю о Властелине колец, и в тот момент все чувства казались такими светлыми, хорошими, очень правильными.       Теперь же Илья отчаянно цепляется когтями за последние ощущения, последние воспоминания от своего сна. На губах всё ещё чувствуется вкус поцелуя — такого призрачного и такого живого, почти полного реальности. Мучительно хочется в этот сон вцепиться зубами, его в себе болезненно выцарапать, в памяти отложить на особенную, самую важную полку. Илья пытается вспоминать — диалоги, слова, ощущения. Но с каждой секундой этот сон всё больше бледнеет перед глазами.       А реальность ощущается ещё более ужасной. Незнакомый город за окном и отельный номер, обжигающий своей пустотой. Илья смотрит на другую половину кровати. Почему Петя просто не может снова оказаться рядом?       Илья поднимается, садясь на край кровати. Голова кажется жутко тяжёлой, тело так и не отдохнуло, каждое движение даётся с трудом, будто кто-то гигантским грузом давит на плечи. Малинин морщится, сжав пальцами переносицу, и мучительно выдыхает. Он вновь смотрит в телефон — и замечает в диалоге ещё одно голосовое сообщение.       Он не прослушал его ночью, уснул раньше, чем оно пришло. Только окно диалога осталось открытым. Чёрт.       Илья включает, вновь в номере раздаётся голос Пети. Слова такие аккуратные, хрупкие и очень робкие, с долгими тяжёлыми паузами и выдохами. Просьба о том, чтобы хоть иногда писать друг другу — такая осторожная, почти напуганная. Петя словно ходит по канату, шатается, старается не упасть. Илья слышит в чужом голосе очень больную открытость и искренность, слышит, как Петя говорит всё с трудом, задумывается.       И вдруг — всё снова разбивается осколками.       «Илья, я люблю тебя».       Громкая фраза, сильная фраза. Слова — какие-то безнадёжные и отчаянные. Петя больше не ждёт отдачи, он ничего не требует, ничего не желает. Говорит, больше не задумываясь, лишь чтобы вслух высказаться, выложить все карты на стол, себя обнажить ещё больше. Такой он — перед Ильей ничем не защищается, не скрывается, не боится боли.       А Илье вдруг очень тяжело и мучительно становится от этой любви. Есть в этом что-то очень жертвенное, глубокое, что-то, из-за чего Илья чувствует себя виноватым. Он убирает телефон в сторону и сгибает ноги в коленях, сидит вот так, обняв себя за ноги, сжавшись. Признания в любви не должны быть такими. Они же обычно светлые, тёплые, с хрустом счастья. Илья думает о том, как Петя говорил все эти слова в пустоту, в экран телефона, говорил будто самому себе и чужому образу.       От этого признания теперь тяжело и даже немного тошно. Илья не злится, он больше не хочет плакать, он вообще едва понимает, что ощущает сейчас.       Почему-то становится страшно. Не за себя, а за Петю, и за его глупое и влюблённое сердце. Илья хочет сказать в ответ банальное «я тоже тебя люблю», а слова не идут, застывают в горле, гниют внутри и болят, болят. Это ощущается, как преграда и как стена, как немое «нельзя так близко, не подходи» и «такие слова это уже слишком серьёзно».       Илья думает о любви. Он, наверное, уже не один раз влюблялся раньше — в одноклассницу в школе, потом в свою первую девушку, которую когда-то встретил в универе. Это были такие смешные отношения, немного поверхностные и подростковые, с банальными свиданиями в кафешках и парках, с подарками в виде мягких игрушек, с розовыми валентинками и сладостью первых поцелуев. Всё, как у обычных парней — немного стандартно, банально, но как-то правильно, по-хорошему. Все эти отношения в итоге заканчивались по каким-нибудь глупым причинам, а Илья только оставался в конце один, с ощущением, с сомнением, что, может, и не любил даже.       А с Петей вышло не так. С ним как будто сразу сорвало крышу, разрезало внутренности. Он так быстро добрался до сердца, так глубоко врезался. Есть ли у любви срок? Сколько должно пройти, чтобы она сформировалась? Сколько прикосновений, улыбок, слов нужно перешагнуть вместе?       У них с Петей была всего пара недель, а потом месяц недо-молчания на расстоянии. Илья думает об этом — и не знает, не понимает ничего.       Будто с Петей сразу сформировалась связь. Или, может, она была всегда — ещё даже до того, как они первый раз прикоснулись друг к другу. Тонкая нить, что приковала сразу же. Без причины, без логики. Будто впервые встретил человека, который так совпадает, подходит под все паззлы души, заводит и чинит все шестерёнки. Мысль о нём — выдох, покой и счастье. Быть рядом с ним — быть самим собой и быть в безопасности, впервые себя ощутить таким цельным, таким абсолютно правильным, защищённым, не сломанным.       Так ощущается любовь? Так она возникает, так строится?       Илья чувствует себя маленьким, крохотным, очень глупым. Он, как слепой котёнок, прощупывает все чувства внутри себя, ходит по своим внутренностям, а там всё перекопано, всё какое-то больное, заржавевшее и замёрзшее, и только сердце почему-то всё ещё бьётся. Илья думает, что рядом с Петей было легче, лучше, свободнее. Просто сидеть рядом с ним, пока он читает, или смотреть, как он едет по льду и улыбается почему-то. Или говорить с ним — о глупостях или о чувствах, о сомнениях, о родителях, обо всём.       Илья думает, он ходит по номеру из угла в угол, умывается, собирает вещи. Он выходит на завтрак, жует что-то, но даже не запоминает вкус. Мысли, мысли, их опять становится слишком много.       — Ты снова не спал толком, да? — папа спрашивает, волнуется. Они завтракают вместе, Илья потерянно копается вилкой в своей тарелке. Конечно, сложно по нему не заметить, что что-то не так — у Малинина, наверное, синяки под глазами стали ещё темнее, прическа спутанная и взгляд пустой. Илья пьет американо, замечая в его черноте собственное мутное отражение — и лицо совсем изнурённое и худое.       Илья не отвечает, не знает, что сказать. Врать родным людям он плохо умеет, да и делать это уже достало.       — Может, нам всё-таки стоит обратиться к психологу, ты не думал об этом? — спрашивает Скорняков, так тихо и с осторожностью, будто ждёт в ответ злости и ярости.       Илья усмехается, прячет эту усмешку в новых глотках. У американо немного кисловатый привкус, но теплота приятно обжигает горло.       Малинин представляет себя в кабинете какого-нибудь психолога. Всё, как в идиотских сериалах и фильмах — он в кресле или, может, даже лежит на кожаном диване, а психолог сидит напротив него. В кабинете всё в тёмно-коричневых цветах, стол из дубового дерева, много полок со старыми книгами. Немного душно, но Илья бы, наверное, постеснялся попросить открыть окно. А психолог — это, конечно же, строгий седой мужчина с блокнотом и ручкой в руке, вечно что-то пишет и говорит совершенные глупости. Что-нибудь о том, что Илья и так уже хорошо о себе знает: про его гиперопекающих родителей, чрезмерную строгость к себе, перфекционизм, тревожность и страх отвержения. Илья и так это понимает, хах, толку-то. Да и что этому психологу рассказать? Илья бы не смог себя открыть, он бы не доверился. Слишком многое на кону. Да и не поняли бы, ни за что бы не поняли. Илья и сам себя уже больше не понимает, как какой-то чужой человек вдруг сможет понять? Это бред, это всё отвратительно.       — Nah, don’t wanna, — сухо отвечает Илья, даже не взглянув на отца. Допивает свой кофе, осушив в несколько быстрых глотков стакан, потом смотрит в свой телефон. Диалог и голосовые Пети всё ещё остались без ответа — и это бьёт виной.       Они едут в аэропорт. Снова дорога и снова люди. Илья в этот раз впервые отказывается от фотографий с фанатами, прячет лицо под тканевой маской и капюшоном и старается быстро идти. Но пара каких-то шумных, кричащих девчонок в толпе всё же делают его фото, снимают на видео. Как же это всё надоело.       Их рейс в итоге задерживают на пару часов. Илья валится с ног, он сидит в ожидании, надевает наушники и снова переслушивает Петины голосовые. Малинин, кажется, уже наизусть выучил первые строчки «Братства кольца» и почему-то немного возненавидел Фродо.       Потом Илья устаёт сидеть на одном месте и продолжает ходить из одной точки в другую, бродить мимо людей, сквозь шум суеты. В мыслях снова вопросы, никак не заканчиваются. Как там сейчас Петя? О чём он думает? Терзает ли он себя так же, что он сам чувствует?       Илья отходит подальше от своего отца, забившись куда-то к стене, туда, где людей поменьше. Он сомневается, почему-то сразу немного нервничает, но всё равно зажимает кнопку микрофона в диалоге с Гуменником:       — Петя, я… Я не умею говорить о любви. Прости.       И резко — испугаться, отпустить кнопку, просто отправить в страхе. Илья даже не знает, что точно хочет сказать, но говорить почему-то страшно. Особенно вот так, в холодность своего телефона, не видя чужих глаз и не зная реакции.       

ilia_quadg0d_malinin

▶︎ •၊၊||၊|။||||။‌‌‌‌‌၊|• 0:08

10:35                  не прочитано

             Илья нервно переслушивает своё собственное голосовое, злится на себя, кусает нижнюю губу, кашляет и пробует ещё раз:       — Я не знаю, не знаю, я уже ничего не понимаю. It’s been a month, and you’re still in my head. I dreamed about you today. It was so stupid, I had wings in that dream. Huh, — и Илья запинается, вспоминая. — А ещё ты выглядел так красиво. Улыбался, закатное солнце освещало твоё лицо. And you touched my wings, you talked to me. You loved me. Do you know how painful it was to wake up after that? Я скучаю, я зверски скучаю, ненормально, необъяснимо. Every day. Я знаю, что просто нужно время, знаю, что это пройдёт. Но понимаешь, что отвратительно? Я не хочу, чтобы всё это проходило. I want to kiss you again. Or, maybe, just hug you. Fall asleep beside you. Tell me, does it mean that I’m going insane? Я свихнулся, да? Как ты сделал это со мной? How could I fall in love in such a short time? I don’t want to think about this, I don’t want to feel so much, I know that there’s no future for us, его же нет, понимаешь? Зачем тогда мы оба всё это продолжаем, зачем, мы…       Илья говорит, говорит, он просто не может теперь остановиться, заткнуть себя. Как будто кляп изо рта вытащили, защиты на время сняли, отключили всю сдержанность. Попытки отдалиться все не удались, все порушились. А слов так много, мыслей много, эмоций, чувств. Илья садится куда-то на пол, согнув колени, смотрит в сторону. Все его слова смешиваются с аэропортным шумом, с объявлениями, чужими шагами, всем этим хаосом.       Малинин думает, что тоже должен сказать «я люблю тебя». Но это всё ещё ощущается, как что-то слишком глубокое, очень зрелое и взрослое, запретное. Эта фраза его пугает по-прежнему.       И поэтому вместо этого Илья говорит:       — Ты — мой покой. Ты единственный, рядом с кем я был таким тихим и бережным. Ты — это моё спасение. Пожалуйста, прости меня. Прости за то, что я сначала вот так отталкиваю, а потом прибегаю назад. Я себя ненавижу за это.       Он выдыхает, смотрит на экран и, наконец, отправляет.       

ilia_quadg0d_malinin

▶︎ •၊၊||၊|။||||။‌‌‌‌‌၊|• 6:08

10:52                  не прочитано

* * *

      Второй день шоу «Олимпийские чемпионы» даётся Пете тяжелее. Может, в этом виновата бессонная ночь или просто совершенно бешеный темп и тяжесть сезона, но тем не менее. Приходится вытащить из себя все последние силы, выступления и поклоны выдерживать чисто на воле и стойкости. Отчасти, к такому режиму не привыкать, все фигуристы так или иначе с подобным сталкиваются. Не все, правда, нагружают себя работой до невозможности, чтобы отчаянно отделаться от мыслей об одном американском мальчишке… Иногда Гуменник смеётся с самого себя. Он тоже порой ощущает, что происходящее становится похожим на какое-то сумасшествие. Влюблённость делает глупым, пробуждает что-то детское, беззащитное и смешное. Петя раньше не знал, что способен так много и так глубоко чувствовать.       Ночью он так и не смог заснуть. Даже пару часов утром не подремал. Мозг не захотел отключаться. Состояние теперь — хуже некуда, веки тяжёлые, а тело вообще неизвестно, как ещё держится. В перерыве между своими выходами Петя ходит по коридорам в одиночестве или стоит потерянный, немного в стороне от всех. Иногда проверяет свой телефон, но так, без нервозности, без тревоги.       Ночью ответа от Ильи ждать сил не осталось, да и надежды на взаимный разговор тоже не было. Когда где-то в двенадцать дня от Малинина всё же пришли сообщения, Петя их не открыл. Испугался, наверное. Или просто не захотел вновь сталкиваться с чувствами, с болью. Страшно открыть, прослушать голосовые — и снова услышать, как Илья злится, как он отталкивает, как прячется и закрывается всё глубже в самом себе. Так что во время сегодняшнего шоу Петя, потерянный и задумчивый, ходит туда-сюда. Он вышагивает по коридору из раздевалки, смотрит себе под ноги, что-то неразборчиво шепчет себе под нос. Пытается представить, что там в голосовом Ильи — и варианты неутешительные.       Время от времени Петя ловит на себе вопросительные, непонимающие взгляды. Люди продолжают спрашивать, всё ли хорошо, в порядке ли он, как себя чувствует. Тогда приходится смущаться, улыбаться как-то криво, шутить что-то глупое про бананы и нервно отнекиваться, что всё под контролем.       В один из перерывов Гуменник листает соц. сети, невольно заметив в своей ленте знакомый облик. Новые фотографии Ильи — сегодняшние, кто-то снял его в аэропорту. Петя смотрит — сердце пропускает удар. У Малинина такой изнурённый вид, сжавшийся, беззащитный облик. Он выглядит совершенно разбитым, уставшим и вымотанным. Петя пытается присмотреться, увидеть чужие глаза, но качество видео слишком плохое.       Сразу становится как-то неприятно и тяжело. Петя ощущает вину. Кажется, что собственные чувства становятся якорем, что влюблённость теперь — мешающая. Петя думает, что зря растерзал Илью своим признанием. Глупо, глупо, голосовые ещё эти дурацкие, зачем он только отправил их. Так ещё и книжку читал эту идиотскую, разве Илья вообще любит «Властелина колец»? Он ведь никогда так не говорил.       Пете хочется провалиться под землю и уничтожить себя. Не надо было писать, пытаться диалог завести, продолжать всё это.       Илью снова хочется обнять. Оградить, защитить собой — от всех этих людских взглядов, от вспышек, от любой боли. Петя чувствует себя храбрым Патроклом, который несётся сражаться и защищать, который готов умирать, падать на колени, ранить себя ради своего Ахилла. Красивая история, хоть и болезненная до сумасшествия.       Петя думает обо всём этом, пока едет в гостиницу вечером, пока ужинает чем-то не очень вкусным в одиночестве. Только поздно вечером, по пути в аэропорт он, наконец, открывает вновь диалог с Ильей. Едет в дороге в наушниках, слушает — и почему-то не больно, а как-то очень счастливо. Странное чувство, потому что радоваться особо нечему, потому что Илья — это буря эмоций и слов, что всегда вот так резко падают и рушат всё. Но Петя слушает на повторе.       Ты — мой покой.       Мой покой.       И моё спасение.       И, может быть, в этих простых словах и в этих кричащих эмоциях — весь Илья. Бушующее море, шторм без права на отдых, искры божественного сияния и ослепляющие молнии.       Петя улыбается, когда отправляет в ответ очень короткое и простое:

petr_og

можно сегодня ночью я снова почитаю тебе властелина колец?

23:10                  прочитано

petr_og

расскажи, как прошёл твой день

23:10                  прочитано

      И ответ, почти сразу же:       ilia_quadg0d_malinin       да, хочу узнать, что там дальше про Фродо       23:11                  прочитано              И долгое-долгое голосовое в ответ, в котором Илья просто быстро и хаотично болтает о том, какой сегодняшний день был отвратительный, как рейс в аэропорту задержали так надолго, что он «почти спал на полу». И про, как устал очень, как люди сошли с ума, как хочется спрятаться. И про то, что обнять Петю нужно, очень. Просто обнять.       ilia_quadg0d_malinin       ▶︎ •၊၊||၊|။||||။‌‌‌‌‌၊|• 11:04       23:38                  прочитано