The Fall of Icarus

you smell like the devil but

you feel like the lord.

and when I think of perfection,

you know I’m thinking of your voice.

      

//

      Всё лучшее в своей жизни Петя полюбил сразу же — с первых секунд. Достаточно было лишь одного взгляда, одного вдоха — полной грудью поглотить воздух, наполнить лёгкие, выдохнуть медленно, плавно и тяжело — и всё, пути назад больше нет. Один вдох, несколько секунд — и падаешь прямо в пропасть.       Так было с фигурным катанием: нерешительные детские шаги в коньках, что казались тогда такими тяжёлыми; взгляд на лёд и первые движения; первая усталость в мышцах — этого хватило. Он полюбил быть на льду, он влюбился в это сразу, мгновенно и до безумия.       То же случалось всегда — с музыкой любовь с первых нот, с учёбой — страсть к знаниям захватила сразу же.       Петя — это жадность, страсть и безумие.       Любить — с яростью, одержимостью, до самоуничтожения.       Нужно быть безумным, чтобы спиливать с себя гипс и бежать на лёд с переломом ноги. Сдавать экзамены слишком много раз — лишь бы добиться совершенства, выжать себя. Не отдыхать, не выдыхаться, не жаловаться. Нужно быть глупым, странным, поглощённым чем-то без остатка, помешанным. Петя любит шутить, что все спортсмены такие.       — Тебе нужно отдохнуть, — странные слова. Мама смотрит с волнением.       Гуменник больше не хочет вспоминать, что значит слово «отдых». У него расписание забито до самого лета, в календаре каждый день заполнен словами, делами, событиями.       Приближение Олимпиады давит на плечи — почти приятно и одновременно тяжело. Мозг всё ещё не верит. Мозг — самый неповоротливый, недоверчивый и нелепый. В мыслях всё ещё кружится — это не может быть реальностью, это не может, это не…       А реальность несётся вперёд — дальше, дальше.       Осталось разобраться с документами, с визой, осталось собрать вещи, как-то уместить в чемодан свой глупый костюм трансформера. Пётр — не волнуется, всё волнение ещё спит где-то глубоко внутри. Наоборот — сейчас как-то радостно, нервно, но по-хорошему, почти истерически.       — Не переживай, я справлюсь, всё будет нормально. Чувствую, что готов, — он, кажется, говорит это уже не в первый раз.       Дома спокойно. Они с мамой на кухне, братья в соседней комнате, отец ещё не вернулся из церкви. На фоне шумит телевизор — кажется, вечерние новости или что-то такое, лучше не вслушиваться. Мама смотрит с беззащитной любовью, тревогой.       — Всё будет хорошо, — любимая мамина фраза.

* * *

      Чувствовать себя ребёнком, который впервые оказался в парке аттракционов, радостным псом, которого спустили с поводка. Гуменник всё ещё не может поверить в реальность происходящего.       Он играет на клавишных, собирает дурацкие паззлы, бесится с кем-то из русских в аэро-хоккей. В комнате отдыха слишком много всего, сердце клокочет, дышать хорошо. Грудь наполняется жизнью. Странное, почти новое ощущение — что-то родом из детства. Он только приехал, только заселился в Олимпийскую деревню, но голова уже закружилась в водовороте чувств.       К нему тянутся люди — так просто, познакомиться, поболтать, пообщаться. Обмениваются значками, дарят подарки. улыбаются, говорят много, мило, застенчиво. Пётр вытаскивает из головы все запасы своего бледного, школьного, хромого английского. Даже запоминает что-то на итальянском — чао, аривидерчи, грациэ, что они там ещё говорят. Петя старается, очень.       Люди просят у него автографы — в основном волонтёры и журналисты, но всё же это всё ещё приятно. Пётр старается делать вид, что не помнит, как выглядит флаг родной страны, не помнит гражданства, ситуации, сложностей. К чёрту всё.       — Ты уже видел Малинина? — внезапный вопрос. Вова Литвинцев тут самый общительный, тот, кто не держится в стороне, не боится «нейтральности».       Петя поправляет бело-голубую толстовку своей недо-сборной, застегивает молнию до конца и прячет в рукава руки. Повсюду много людей, шумят где-то на фоне. Они с Вовой идут к общежитию, к номерам — повезло случайно заселиться рядом друг с другом.       — Илью? Нет, не успел ещё… — и Гуменник потерянно опускает голову.       Вспомнить о Малинине — всё равно что снова вспомнить о недостижимости своей победы.       

      * * *

             Одна из глупых привычек — гулять в одиночестве. Это важно, необходимо для интровертного мозга. Наушники в уши, капюшон куртки на голову вместо шапки, руки в карманы. И идти, идти — просто ходить, думать, рассматривать мир вокруг. Голова пустая, все мысли уходят. Нужны тишина, одиночество, нужны, как потребность дышать.       Поздно ночью Петя бродит по окрестностям Олимпийской деревни. Уходить далеко ещё точно не стоит, всё здесь слишком незнакомо, да и времени нет. Глупый план подышать, побродить под пустым чёрным небом и вернуться к себе в номер.       — Русская habit, да? — странный вопрос, странный акцент. Парень стоит у стены, опираясь на неё спиной, и смотрит с каким-то вызовом. Улыбка на губах.       — А? — Петя торопливо вынимает наушник из левого уха, в нём едва слышны немецко-металлические крики. — Что?       — I'm saying, что странная это habit у вас. Вы гуляете a lot. У меня папа тоже такой, — пространные рассуждения в тишину, шаги. Парень подходит ближе и протягивает руку — открытая ладонь ребром, напряжённые пальцы.       Рукопожатие неловкое, неуместное и смешное. У Пети руки холодные, он немного замёрз. Чужая ладонь ощущается слишком тёплой.       Гуменник хмурится и только теперь смотрит в чужое лицо, резко осознает, кто это.       — Илья?       — Ага, — и какая-то очаровательная безмятежность в голосе, — а ты… ты… Малинин на секунду замирает, вспоминая имя, сомневаясь в произношении. Он вдруг смущается своего акцента, своей общительности и бесцеремонности. Отводит взгляд, приподнимается на цыпочках и опускается назад, смотрит вокруг. От неловкости хочется взорваться.       — Петя… Эм-м-м… Пётр Гуменник, если точнее, — зачем-то уточняет Петя, чувствуя себя ужасно глупым.       Лёгкий, смущённый смех, улыбки как защита.       Ночной воздух прохладный и свежий, каждый выдох оставляет за собой лёгкое облако пара. Петя стоит на месте, не зная, должен ли уйти, не понимая, стоит ли прощаться.       Он смотрит — немного сверху-вниз, спокойно, без оценки. Малинин тоже в куртке, но без шапки, без капюшона. Растрёпанные пушистые волосы, лёгкий румянец на щеках, уголки губ приподнялись в улыбке. В полутьме и свете фонарей его глаза выглядят почти чёрными.       — Да, я тебя знаю, — лишь посмеивается Илья вслух. — Good luck тебе на играх, добро пожаловать.       Гуменник хмурится с лёгким непониманием и недоверием.       — Тебе тоже удачи.

      * * *

      Петя чувствует себя так, будто с каждым днём подступает ближе к божеству. Осторожными шагами, мягко, на цыпочках. Ноги ватные, на лице всегда неловкая улыбка, язык во рту сразу вязкий, слоги в слова едва складываются.       На Олимпиаде он ощущает себя самозванцем. Случайным прохожим, тайно ворвавшимся на чужую вечеринку, молчаливым незнакомцем, стоящим в стороне от всех с опустевшей банкой пива в руке. Он мало говорит, он редко заводит диалоги первым — только наблюдает, неловко отвечает что-то, невпопад, нескладно, как-то поломанно.       Рядом с Малининым Петя чувствует, будто говорит со знаменитостью. Будто вышел на улицу — и встретил там кого-то из тех американских фильмов, что крутили в детстве по телеку. Будто не должно быть так — что сам Илья Малинин снизошёл, опустился со своей высоты, подружился, заговорил. Это как-то неправильно, нескладно, не по законам.       Приезжая сюда, Петя представлял, что всё будет иначе. Он ждал, что с американской, звёздной стороны не получит даже короткого приветствия в свою сторону. Негласные правила были такие — звёзды не общаются с неудачниками.       А Илья с детства любит нарушать все правила. И разрушать чужие стены.       — Не думал, что ты… что ты такой… — Гуменник говорит тихо, спокойно, в своём темпе с приятными паузами. Сидит на краю кровати, наблюдая за Ильей, замершим у отельного окна — тот закрывает шторы.       Илья за каждую чужую фразу цепляется, запоминает, изучает. Ему хочется влезть Гуменнику прямиком в мозг, изучить там всё, вычитать, вызубрить — таким Пётр кажется интересным, каким-то приятным до невозможности, даже загадочным. Вывернуть бы наизнанку — посмотреть, что там у него внутри, и как сердце шумит и бьётся.       Илья любит разрушать. Он из тех, кто в детстве разбирал игрушки на части — чтобы посмотреть, что у них внутри, чтобы понять, как они устроены. В конце все детали никогда не получалось собрать заново.       — Какой? — Малинин не понимает.       Они в номере у Пети. Между ними теперь — короткие прогулки по вечерам, что постепенно превратились в посиделки в номерах, а неловкие разговоры — в глупую зависимость от диалогов друг с другом.       — Открытый и очень… Очень простой. Искренний, — поясняет Петя, надеясь, что перевод не понадобится.       Илья садится рядом на край кровати, а после с лёгкостью приземляет голову на чужие колени. Усталость приятной волной наполняет вымотанное тело.       Рука Пети замирает в сантиметре от чужих волос.       — Думал, что я some kind of самовлюблённая звезда? — и Илья усмехается.       Пауза. Гуменник сглатывает слюну, острый кадык медленно опускается и поднимается назад, наверх. Комок в горле, пустота и дрожь в руках.       Внутри — очень неясный, неприятный холод, предчувствие боли. Будто сердце облили бензином — нужен только щелчок, чтобы всё разгорелось.       — Думал, что я тебя не достоин.       Рука опускается в неконтролируемом и ещё неосознанном желании. Тело быстрее осознает чувства, чем бесполезное сознание. Тело велит прикасаться — замереть, не дышать, не спугнуть с рук солнечную бабочку.       Пальцы в чужих волосах. Зарываются, поглаживают с неумелой юношеской нежностью. Илья закрывает глаза — короткие ресницы мелко дрожат, дыхание становится замедленным, сердце — спокойным. Это длится несколько минут — мягкие прикосновения, замершие, немного напуганные. Петя почти перестаёт вдыхать, в нём рушатся детали.       Малинин разворачивается на спину — голова на чужих коленях, кудрявые волосы разметались в стороны. Петя сжимается и поднимает плечи, внутри всё напряжено, спина изогнулась немного вперёд. Взгляд в глаза.       Всё лучшее в своей жизни Пётр полюбил сразу же. С первых прикосновений.       Щёлк.       

      * * *

             В другой версии реальности они были бы лучшими друзьями. Петя — неловким аутичным отличником, который всегда помогает с контрольными и плохо умеет общаться. Илья — тем самым популярным парнем школы, главным бабником, душой каждой компании. Он бы водил Петю на свои дурацкие тусовки, он бы знакомил его со своими друзьями, уговаривал пить алкоголь и не стоять на вечеринках истуканом в стороне от всех. Илья стал бы навязчивым экстравертом, который вытаскивает из дома, много болтает, смеётся и не даёт грустить. Тем, кто целует по ночам — кто притягивает к себе, вызывает страсть, пробуждает что-то чудовищное в груди.       Он был бы бешеным разрушением, спасением и счастьем.       Малинин думает об этом, когда идёт по длинным коридорам американского блока, когда спускается по бесконечным лестницам, когда чистит зубы по вечерам, когда зашнуровывает своими жёлтыми шнурками коньки, когда смотрит на тренировку Пети с высоты трибун.       Он думает, что в другой версии Вселенной всё вышло бы иначе — и любит этот вариант больше сегодняшней реальности.       Илья кажется поверхностным. Таким взбалмошным, шумным и безмятежным. Люди любят его за бешеную энергию, за драйв, за риск в каждом прыжке. Он весь — тщеславный, обожающий внимание, купающийся в славе. Такой гордый, сияющий.       Петя видит его другим. Он просматривает старые видео, он листает статьи, интервью — старается понять. Он пересматривает давние, детские прокаты — маленький Малинин на них выглядит таким стеснительным, милым ребёнком. Петя замирает с глупой улыбкой на лице, когда слушает его подростковые интервью на ломаном, смешном русском. Илья кажется Пете очень нежным, очень чистым и светлым. И, может, немного несчастным, одиноким… Беззащитным, хрупким? Как ангел без крыльев.       Илью хочется защитить. Погладить по голове, обнять, его хочется хвалить без конца, успокаивать. Сжать в своих сильных руках, скрыть от всего мира, позволить ему выдохнуть, остановиться. Сказать ему — ты хорошо справляешься, всё в порядке, всё хорошо.       Петя давится этим глупым желанием, когда наблюдает за тренировками и прогоном Малинина перед командником. Руки ломает неприятное волнение. Внимательный взгляд замечает каждую деталь, слух улавливает мелочи — голос Скорнякова, отца Ильи, его интонации, нервозность, напряжение. Замечает, как рядом с папой взгляд у Ильи становится взволнованным, а голос — звонким и почти дрожащим, почти детским.       Гуменник ненавидит свою чувствительность, потому что с возрастом она превратилась в гиперконтроль. Он был очень нежным и мягким ребёнком — и быстро понял, что ранит близких своей болью. Так что теперь он прекрасно умеет держать лицо. Оставаться закрытым, защищать себя, контролировать. Тело всегда в напряжении, мозг никогда не расслабляется. Петя больше не выглядит нежным, беспокойным, встревоженным. Но внутренне он — это ярость и боль. Может, потому так легко всегда примерять на себя образ злодея — у них тоже слишком много боли где-то внутри.       Петя внимательный, чуткий — он с детства научился тому, как важно никого не ранить.       Поэтому, когда он находит внутри себя идиотское, болезненное ощущение — что-то с колючим стеклом где-то внутри — то глотает это чувство, позволяет ему себя ранить.       Влюблённость — это не всегда сладкие бабочки, сахар на языке и сияющая, полная счастья улыбка. Иногда — это красные глаза, молчание и взгляды, это понимание: ты ничего не сможешь сделать, только наблюдать со стороны.       Когда Гуменник наблюдает за Ильей, когда смотрит его прокат в командном турнире — внутри всё зарастает цветами восхищения. Больше не нужно дышать.

* * *

      Не создавай себе кумира, верно? А Петя с детства обожает быть фанатом. Сначала музыкальные группы: в комнате все стены в мрачных чёрных плакатах, металл орёт во всю мощь старой колонки.       Потом — бешеное восхищение спортсменами. Хочу, как он, хочу прыгать так же, стать сильнее, хочу побеждать. Восхищение — это приятное чувство. Петя думает, что всё в порядке. В спортивной среде по-другому никак. Он не замечает, как загораются собственные глаза, когда на тренировках он снова видит четверной аксель от живого человеческого Бога. Пете нравится убеждать себя, что до падения в пропасть ещё далеко.       — Ты хорошо выступил в команднике, просто спас вашу сборную. Это было потрясающе, правда, — зачем-то говорит Петя, сдержать слова тяжело. В мыслях их так много, так чудовищно много, но стоит произнести вслух и любая похвала кажется недостаточной.       Малинин в ответ очень мило смеётся и смущённо закрывает руками лицо. Вдох-выдох, улыбка белыми и неопасными зубами.       Они гуляют по улицам и, похоже, немного заблудились в бесконечных коридорах, лестницах и улицах Олимпийской деревни. Здесь все здания какие-то одинаковые, тонкие, похожие друг на друга, словно ненастоящие. Будто оказался в декорациях, симуляции мира.       Петя листает карту в своём телефоне — так, пройти немного влево, обойти этот корпус, потом прямо и уже выйдем к общежитиям американской сборной. А идти почему-то не хочется.       У Малинина руки спрятаны в чёрные дурацкие перчатки без пальцев, под олимпийской курткой только лёгкий свитер. Петя отчаянно и мучительно подавляет в себе желание отдать этому парню свою тёплую толстовку.       — Петь… — голос звучит тише обычного и как-то мягче.       Они медленно идут вдоль узкой, искусственной улочки, шаги нога в ногу, след в след.       — Да? — Гуменник обожает слушать, как Илья говорит по-русски. Он смущённо сжимает за спиной собственное запястье и тоже шагает медленно. Улыбка, волосы собраны в низкий растрёпанный хвост.       — Мне кажется, что I'm not gonna make it.       Слова падают, падают — фраза разрезает воздух как лезвие. Илья останавливается на месте, смотрит в чужие глаза, ищет в них что-то — разочарование, удивление и несогласие. А встречает лишь сопереживание.       Петя всё понимает. Слишком хорошо.       Гуменник тоже останавливается, подходит ближе — и легко, с теплотой и открытостью касается чужой макушки. Холодная ладонь поглаживает по голове — коротко, немного быстро, чуть напугано и сдержанно. Так всегда Петю хвалили в детстве, так всегда любимый тренер успокаивает перед важными прокатами. Это выученный и знакомый, тёплый жест поддержки, похвалы.       Илья вздрагивает и замирает, а после только делает шаг навстречу. Его никогда не успокаивали так. Ему не дарили защиту, для него не были опорой и теплом. Он сам себе всегда опора. И что теперь… Почему тело дрожит? Почему вдруг становится больно? Люди правда бывают так ласковы друг с другом? Это ощущается как что-то дикое, это пугает, путает. Но Малинин лишь медленно приближается, с нерешительностью зачем-то прижимается к чужому телу — голова на чужое плечо, куда-то в изгиб шеи. Разница в росте такая идеальная, что это кажется слишком комфортным.       Ещё не объятие, но может — что-то немного интимнее.       — Ты всё ещё останешься собой, даже если проиграешь. Помни, что Бог любит и принимает тебя любым, — говорит Петя, слова складываются в нежный шёпот.       — Я не верю в Бога.       — Тогда тебя принимаю я. И люблю.

      * * *

      Тошнота подступает к горлу. Проигрывать — нелегко. Илья давно забыл, что значит быть вне пьедестала. Ему нужно заплакать? Кричать? Разозлиться? Чувства странные — их слишком много и одновременно их словно нет вообще. Глаза сухие. Нужно разрыдаться — не получается. Внутри что-то неприятно трескается и цепенеет.       Илья не помнит, что такое проигрыш. Петя хорошо выучил, что значат неудачи.       — Are you okay? — самый глупый вопрос, который можно сейчас задать. Но у Гуменника на языке только какие-то английские клише.       Разговор в раздевалке после произвольной, наверное, тоже одно из клише.       Петя знал, что сегодня что-то случится, что-то пойдёт не так. Он снова слишком внимательный, слишком чувствительный, чуткий. Ещё в первые секунды произвольной, наблюдая за выступлениями с экрана в холле — он увидел, заметил: Илья не в порядке.       Малинин не кричит и не бьется в истерике, он не устраивает скандал, не отталкивает от себя злого отца, не срывается на журналистов. Вместо этого после проигрыша он сохраняет лицо, он дает интервью, пьянеет от равнодушия и поражает людей своей стойкостью. Люди принимают его спокойствие за силу.       Петя же сам хочет разрыдаться. Ему страшно и жутко.       — А знаешь, what is the most stupid… Ха-ха… — бормочет Илья, когда садится рядом с уставшим Гуменником на скамью в раздевалке. В открытом шкафчике напротив он видит собственное отражение.       Петя напрягается, сжимает руки в кулаки. Сердце почему-то бьется напугано-быстро. Будто сидишь рядом с холодной, жуткой бомбой — а на ней медленно-медленно тикает счетчик, отсчёт до взрыва и уничтожения.       Гуменник ничего не говорит, не успевает сказать, только снова касается — тёплая рука на чужое плечо.       — I don't know exactly, что именно произошло, why… почему я сломался, но… Блять, я не хочу to admit this, но… A part of me хотела этого, you know? Я вышел на лёд — и уже понимал, где-то там, deep inside me — я упаду. Я хочу упасть. Твою мать, I'm about to lose my fucking mind… — Илья говорит быстро, сбивчиво, путая английские и русские слова, путая произношение, грамматику и слоги. Безумный мозг больше не соображает.       Брови Пети взволнованно искривляются вверх, руки дрожат. Он кусает губы и с дурацкой неловкостью похлопывает Илью по плечу. А тот продолжает говорить — лишь сейчас его, наконец, разрывает от слов и от боли.       — Не могу объяснить, не знаю, я… Я не сделал это on purpose, это не было чем-то conscious, но… I needed this проигрыш. I needed these падения. Я хотел… хотел… — и Малинин замирает, теряет слова — в голове резко всё исчезает. Холодными дрожащими руками он закрывает своё лицо.       — Хотел позволить себе проиграть, чтобы увидеть, что мир вокруг не разрушится. Почувствовать, что ошибки — это не катастрофа… — дополняет Гуменник вслух. Он снова понимает всё — слишком явно, слишком легко.       Илья открывает лицо, шмыгает носом. Всё вокруг расплывается, глаза наполняются горячими слезами.       — Я хотел увидеть, что… что меня still будут любить, even if I fail, даже если я буду the worst… — и голос дрожит.       Всё, что он так долго сдерживал в себе, вдруг резко прорывается наружу. Стены ломаются, маска падает, чувства валятся и удушают, как цунами. Ещё немного — захлебнёшься.       Они всё ещё в своих костюмах после произвольной программы. У Пети идеальный гладкий пучок, интеллигентность и элегантность в образе. Илья даже не снял коньки — его слишком разорвали между собой журналисты, тренеры, люди. Не было выдоха, не было отдыха, не было никакого убежища.       Петя — океан спасения, в котором сейчас так хочется утонуть.       — Прости, я… Мне нужно немного calm down, я… Дай мне немного time, я сейчас приду в себя. Sorry, — вдруг лепечет Илья, тихо, быстро и растерянно. Он внезапно пугается своих переживаний, пугается, что Петя вовсе не хочет послушать. Малинин с детства слишком привык успокаивать себя сам, в одиночестве.       Гуменник делает вид, что не слышит этих слов, и внезапно опускается на колени. Медленно, совершенно спокойно.       — Я сниму тебе коньки, хорошо? — тихий вопрос, взгляд снизу-вверх. Илья удивляется, вытирая рукавом мокрые щёки, и просто коротко кивает.       Развязать жёлтые шнурки, плавно, с аккуратностью ослабить крепления, осторожно приподнять чужую ногу и потянуть конёк с неё на себя. Движения медленные, осторожные, неуместно-нежные. А самому тоже давно хочется плакать.       Пальцы длинные, тонкие, но в них нет силы. Петя осторожно убирает чужие коньки в сторону, прислонив к скамье, а после плавно поднимается и нависает сверху над сидящим Ильей.       — Послушай… — Гуменник хочет что-то сказать, он должен сказать, должен.       — Нет-нет, я знаю, what you're going to say, я знаю, как ты успокаиваешь себя. Don't tell me anything о Боге, — в голосе лёгкое, подростковое раздражение. Илья опускает голову, пряди волос падают ему на лицо.       Петя недолго молчит. Он смотрит, он умоляет себя быть спокойным, пока внутри всё разрушается и с грохотом ломается от чужой боли.       — Не существует ничего, что заставило бы меня изменить моё мнение о тебе. Ты — это всё ещё ты. Тот великий Илья Малинин, которым я восхищаюсь каждую секунду. Даже если ты проиграл, — и Петя говорит, а рука плавно движется — вперёд, ближе к чужому лицу. Пальцы мягко касаются чужого подбородка, поднимаются выше и останавливаются на щеке.       Петя наклоняется и целует — не в губы, не в романтическом плотском желании. Поцелуй в лоб. Тёплые губы задерживаются на холодной коже, глаза закрыты, ресницы дрожат.       Всё гремит и ломается окончательно.       Всё, всё — это конец, счётчик дошёл до нуля. Взрыв.       Малинин дрожит, слезы вдруг неминуемо льются бешеным и горячим потоком. Дышать тяжело, всё трясется, грудная клетка глупо сокращается. Он плачет, плачет — по-детски, навзрыд, впервые плачет так за последние… кажется, годы?..       Потому что Петя внезапно становится единственным человеком, рядом с которым можно позволить себе вот так разрыдаться.       — Тш-ш-ш-ш, тш-ш-ш, — тихо-тихо, куда-то на ухо. Гуменник садится рядом, ближе, он обнимает, прижимает к себе, сковывая руки за чужой спиной. — Тш-ш-ш-ш, поплачь, да, я с тобой…       Илья бьёт кулаками в чужую грудь — легко, неощутимо, но просто от своих эмоций, от этой бешеной волны. В голове ужасная, ужасающая болью мысль: это не должен быть Гуменник. Не он должен так успокаивать, не он должен быть рядом в такой момент. Это должны были быть родители: мама, которая не побоялась своих переживаний и чувств и приехала поддержать своего светлого мальчика; отец, который увидел в сыне не только спортсмена, но и несчастного ребёнка; друзья, которые были бы рядом не только когда вокруг шум и успех.       А вместо всего этого — этот идиотский, дурацкий Гуменник. Обнимает, гладит по спине, шепчет что-то успокаивающее на своём идиотском русском. Такой сильный, невозмутимый, такой раздражающий. Появился из неоткуда, приехал — и просто понял всё. Вот так легко, с первых секунд — увидел всю боль, все страхи, сомнения. Всё, что так долго пытался скрывать в себе. Агх, да какого черта?..       Петя пахнет каким-то цитрусовым дезодорантом, дышит ровно, его дыхание слегка щекочет кожу. Такой тёплый, невозмутимый, такой… смиренный. Илья не верит в Бога, но в эту минуту искренне задумывается о том, что такие люди как Петр не могли быть созданы человеком.       — Please, please… — слова вперемешку с рыданиями, с рваными выдохами и дрожащими прикосновениями вдоль чужой груди и вверх, к открытой шее. — Пожалуйста, tell me… скажи мне, что я хороший. Я хороший? Петя, пожалуйста, tell me, что I'm enough… Я так устал, я…       Судорожные вздохи, всхлипы, глаза красные, мокрые ресницы слиплись.       Петя не говорит. Он теряет слова. Теряет всё, что так долго обдумывал — своё восхищение, свои вопросы, шутки, признания. Остаётся только сердцебиение, расширенные зрачки, страх, искусанные губы, напуганный и полный боли взгляд.       Гуменник молчит, но губы касаются чужой щеки. Потерянные, смазанные поцелуи — мимо губ, вдоль скулы, вновь в лоб, в висок. Вкус соли.       Щеки мокрые, а глаза болят. Глаза красные — и голубой цвет радужки теперь кажется холодным, словно льдины. Илья сдаётся, Илья закрывает глаза и быстро дышит. Он чуть размыкает объятья, берёт чужие руки в свои, сжимает пальцы. Он — как потерянное и слепое существо ищет в нежности спасение. Наощупь — мокрыми дрожащими ресницами щекочет чужую кожу, выдыхает, вдыхает в себя чужой выдох, он первый — тянется к чужим губам.       Поцелуй выходит влажным, солёным, дрожащим и больным. Таким лёгким — без страсти, без желания. Как несколько шагов по тонкому льду, как прыжок — и падение, падение и боль.       Пётр отстраняется первым и смотрит со страхом в глазах. Илья тянется вновь — коснуться, поцеловать. Но получает в ответ внезапное, разорванное, сломанное отторжение.       — Не надо, Илья, не надо… Не стоит, — шепчет Гуменник, остановив пальцы на чужих губах.       Пётр поднимается, на секунду замирает в стороне и разворачивается. Уходит. Илья не поднимает головы, он смотрит вниз, на свои ноги без коньков. Он слышит звук закрывшейся двери и шаги. Всё отвратительно.