The Fall of Icarus

silence always stressed me out

I’m not gonna let this go

so what do you want from me?

what do you need?

can you say something? say something

//

      Избегать друг друга показалось самым верным решением. Таким выверенным, немного банальным, стандартным до ужаса. Тем более, что делать это было очень легко — все последние дни Илья и Петя виделись мало, обедали в разных углах столовой, проводили всё время в окружении своей сборной. Легко исчезнуть из жизни друг друга, когда вы будто с разных планет.       Но правда в том, что Пётр ненавидит быть неискренним. Он ненавидит лгать, отводить глаза, судорожно искать в толпе знакомое лицо и быстро отворачиваться, не ходить больше знакомыми улицами мимо корпусов американской сборной. От всего этого быстро становится тошно.       Петя верит, что всегда нужно говорить друг с другом, всегда можно всё обсудить. И поговорить с Ильёй хочется. Не делать вид, что ничего не было, не играть в какую-то глупую игру — веди себя так словно никогда не целовал меня пока я плакал и ненавидел себя ха-ха. Нет. Петя не может просто вычеркнуть то, что произошло.       Но подойти первым? Начать разговор? Страшно. И мысли в голове — это просто уничтожающие, критикующие чудовища.       — Жаль, что ты решила жить с мамой в отеле, а не заселиться к нам в Олимпийскую деревню. У нас классно, — говорит Гуменник с приехавшей ещё вчера ночью Аделей. Та очень неловко улыбается одними губами и отводит взгляд.       Они сидят в столовой, здесь шумно, почти все столики заняты. В углу у окна что-то очень громко обсуждают Алиса и Эмбер из американской сборной. Аделя поворачивает голову и, заметив их, отворачивается сразу же.       — Мы с тренерами решили, что в тишине, без людей мне будет спокойнее. Но ничего, здесь довольно мило, — лепечет Аделия очень тихо, параллельно нервно разрезая кусок пиццы ножом на кусочки. Есть не хочется.       Петя не знает, что стоит сказать. Он с трудом уговорил Петросян хотя бы пообедать вместе в общей столовой, а не где-то в кофейне. Хотелось показать деревню, дать прочувствовать атмосферу, хотелось дать понять, как здесь здорово. Теперь же он, уставший и хмурый, сидит и пытается поддержать неловкий диалог. А милая малышка Аделия, кажется, слишком нервничает.       — Переживаешь, да?.. — опять эти банальные вопросы. Гуменник выдыхает, отставив тарелку с едой в сторону. — Можем уйти, если хочешь.       Аделя отвечает какое-то неразборчивое, немного смущённое «даже не знаю» и не успевает договорить, потому что дверь в столовую резко открывается и входит Малинин. Серая толстовка, капюшон закрывает волосы, руки в карманах. Неосознанно все обращают на него внимание — поворачиваются, смотрят, приветствуют и провожают взглядом. Малинин предпочитает делать вид, что не замечает любопытства и сочувствия в чужих глазах.       — Ты уже подружился здесь с кем-нибудь? — интересуется вдруг Петросян, улыбнувшись и всё же отправив маленький кусочек «Маргариты» в рот. Пицца в Италии оказывается вовсе не такой вкусной, какой казалась когда-то в мечтах.       — А, да, да… — Гуменник сразу очень глупо и предсказуемо теряется. Он говорит, но смотрит не на Аделию, а на Илью. — Ну, вот с Вовой Литвинцевым мы подружились, у нас номера рядом. Ещё с Мишей Шайдоровым немного и…       Петя осекается, пока взгляд скользит по чужому серому образу. Илья садится далеко в угол, за столик к Эмбер и Алисе, и что-то обсуждает с ними. Говорит немного, коротко и будто бы с раздражением.       Гуменник прячет своё волнение за жаждой — быстро берёт стакан с апельсиновым соком и делает несколько глотков. Не думать, не думать, не надо, с Ильёй всё в порядке, прекрати беспокоиться.       — Вообще, здесь все очень дружелюбные и открытые, из других сборных тоже. Много русскоговорящих… — и лёгкая потерянность в голосе, мысли всё ещё о другом. Петя прикрывает ладонью рот, прочищает горло, кашляет как-то нервно. Взгляд опускается в тарелку с салатом — лишь бы только не обращать внимание на того дурацкого американца. Аделия точно замечает, что что-то не так, но ни о чём не спрашивает.       

* * *      

      У Ильи есть полное право быть депрессивным. Часто в его мыслях кружится неприятная цифра — восьмёрка, гладкая и непрерывная, как укушенный уроборос. Может, занять это место не так уж и плохо — смешной символ вечности. Малинин больше не понимает: избегает он Петра теперь, потому что действительно не хочет с ним говорить, или потому что просто боится. Страшно увидеть в чужих глазах отторжение.       — Зачем ты так много тренируешься? С показательным ты и так справишься, расслабься немного, — болтает Алиса с лёгкой улыбкой. Илья не удивляется тому, что слышит подобные слова именно от неё.       — You don't understand, — лишь бормочет он с лёгким раздражением. Взгляд скользит по людям в столовой. Он видит спину Аделии, а после сразу замечает Петра — его профиль, тонкие, острые черты лица, скулы, чуть закрытые длинными волосами.       От воспоминаний становится не больно, а стыдно скорее. Илья хочет зарыть в песок голову, исчезнуть, спрятаться и никогда больше Гуменника не встречать. Он недовольно и без особого интереса разговаривает о чем-то с девочками, морщится, глотает колу, что приятно покалывает язык. Во рту вкус сладости — и почему-то воспоминания о чужих губах, таких же покалывающих и острых.

* * *

      К вечеру Илья снова идёт на тренировку, снова на лёд, чтобы разбить-починить себя. И становится неприятно, потому что он вновь замечает рядом Петра.       Петя наблюдает за Ильей, стараясь ему не мешать. Не путаться у него под ногами, на дорожках, на выездах. Он уступает ему весь центр тренировочного катка, а сам остается в углах и у бортиков. Что-то прыгает, но без азарта, без риска — лишь чтобы поддержать форму и напряжение тела.       Не смотреть на Илью на тренировке не получается. Не выходит, даже если нарочно пытаешься себя заставлять. Малинин слишком невозможный.       Четверные аксели, сальто повторятся снова и снова. И Петя находит себя совершенно потерянным, ослеплённым, задохнувшимся в яркости восхищения. Глаза сияют, горят — в зрачках отражается Бог квадов.       Но Илья сегодня выглядит особенно злым, раздражённым и нервным. Он потерял контроль.       — Ты всегда выбираешь время тренировки with me on purpose, да? — злость, раздражение. Илья редко бывает таким. Он говорит это Пете, когда подъезжает к нему у бортика — дыхание немного сбившееся после прыжков, волосы растрепались, голубые глаза почти яростные.       Петя не пугается, он даже не удивлён. Напротив — происходящее вызывает в нём умиление и смущение. Злость Ильи такая подростковая, максималистская, яркая и бушующая. Он весь такой — немного незрелый, весь — в эмоциях, в чувствах. И это путает мысли.       — Нет… — Петя лжёт, и это слишком очевидно. Смущённая улыбка, взгляд наполняется виной. — Да, но… Мне просто нравится наблюдать за тем, как ты катаешься.       Петя в чёрной тренировочной водолазке, кожа липкая, несколько прядок волос вылезли из хвоста и неряшливо топорщатся в стороны. Он поворачивается, с усталостью прислонившись спиной к высокому бортику, и смотрит на Илью. Только теперь, от такой близости воспоминания рушат и ломают внутренности, в голове всё трещит, больно трескается. Петя помнит — чужие заплаканные глаза, тихий голос, дрожь в невесомых прикосновениях. Помнит губы с солёным привкусом.       Илья злится, прячет за злостью боль. Он стоит сбоку от Пети, опираясь о борт руками, хочет что-то сказать, но сдерживается. Слов мало и много одновременно.       Мимо них то и дело проезжают разные фигуристы. Людей немного, мало кто продолжает тренировки после произвольной программы. Вероника Дайнеко уехала этой ночью, отец Ильи пока тоже старается не тревожить сына. Трибуны почти пустые.       — Идём, нам нужно поговорить, — и Пётр хватает чужое запястье, потянув за собой. Решительный толчок от льда и быстрое скольжение в сторону выхода. Илья удивляется — искренне, шумно, звонкое, возмущённое «хэй» срывается с его губ, но тело неминуемо движется следом.       Выход со льда, коньки — быстро в цветные чехлы, шаги в пустой подтрибунник.       — Ты злишься на меня? — Пётр сразу спрашивает, глубокий низкий голос сейчас звучит хрипло.       Илья выдыхает шумно, становится к стене, сдерживается от того, чтобы закатить глаза.       — I don’t know… What do you want from me? What do you need? — и раздражение, раздражение. Илья бы кусался, если бы мог. Раненое животное всегда защищает себя агрессией.       Петя закрывает лицо ладонями, выдыхает, подходит ближе. Он соблюдает дистанцию — несколько шагов до чужого тела, не врываясь в личное пространство. Взгляд в глаза.       — Илья… — но Гуменнику не дают сказать. Малинин перебивает, говорит громко, долго, будто с каким-то вызовом.       — Давай сделаем вид, что ничего не было. Это было глупо. У меня была истерика, мы поддались эмоциям. Это как… oversharing. Я не хотел делиться с тобой my feelings, не должен был. Мне стыдно. Это было too much, не стоило. It’s okay. Просто забей.       Гуменник не удивляется — это почти то, что он ожидал услышать. Он только отворачивается немного в сторону, долго о чём-то думает, подбирает слова. Когда он вновь смотрит на Илью — то в глазах только ненормальное, неуместное спокойствие и вина, вина, давящая тяжестью на плечи.       — Прости меня, — отчего-то шёпотом, чуть приблизившись, чтобы Малинин мог услышать лучше. — Я не должен был так уходить в тот раз.       — Я напугал тебя, да? Fuck, — пальцы с напряжением сжимают переносицу, голова наклоняется назад. Илья морщится и злится на самого себя. — Of course, русские с парнями не целуются.       Петя ошеломлён. Его глаза на секунды расширяются, сердце прыгает куда-то в горло, мешает дышать. Он смотрит на Илью, ноги неосознанно делают шаг ближе. Говорить тяжело. Илья — непредсказуемый, какой-то бешеный, его мысли — скачущие и быстрые, такие резкие. Слова хлёстко бьют по больному.       — Я не испугался, нет… Я… — и Пете слишком трудно объяснить, потому что, похоже, он сам ещё не слишком хорошо себя понимает.       — Я нравлюсь тебе, I know that, — новый удар. Илья говорит, сощурившись, и глаза его обжигают. — Вижу, the way you look at me, как ты прикасаешься ко мне. I’m not an idiot.       Петя теряется. Он хотел поговорить, но не ждал, что диалог выйдет таким.       — У тебя были девушки? Парни? Ты был в отношениях? Гуменник, have you ever loved anyone?       Слова резкие, быстрые, на английском Илья говорит увереннее, жёстче. Но, сказав, видит чужое потерянное лицо и вдруг осознает — это было слишком. Петя не злится, не оправдывается, он не пытается что-то сказать в ответ, только стоит и эмоционально разваливается — с удивлением и болезненностью, будто прямо сейчас ножом разрезают спину.       Злость резко сходит на нет. Брови у Малинина слегка поднимаются вверх, в руках замирает мерзкая, напуганная нерешительность. Его ладонь медленно приближается к чужому лицу, касается щеки Петра — кожу слегка колет совсем лёгкой щетиной, всё кажется глупым, странным, больным.       — Посмотри на меня, — Илья заставляет Петю поднять голову, придерживая за подбородок. — Say something.       Гуменнику хочется упасть на колени. Ноги подкашиваются. Смотреть на Илью тяжело, нужно отвернуться, дать себе подышать, нужно закончить этот разговор. Илья — это взрыв. Эмоции зашкаливают, расцветают бешеной волной, а после с той же резкостью угасают. Искры злости сменяются внезапным сочувствием и сожалением.       — Дай мне немного времени, — пытается Гуменник что-то сказать, голос едва слышен. — Мне нужно… побыть одному.       У выхода со льда слышны чьи-то шаги, голоса. Время мужской тренировки подходит к концу. Малинин убирает руку и резко отходит в сторону. Он ничего не говорит, лишь отвечает коротким кивком головы, отвечает строгим сочувствием. Руки напряжены, в голове — хаос.       В подтрибунник спускаются люди, а Илья направляется к выходу.       Петя стоит, не зная, куда себя деть. У вечно спокойного человека краснеют глаза и дрожат руки.

* * *

      На следующее утро Петя даже не сомневается в том, что обязан посетить тренировку женской сборной. Поддержать милую Аделию слишком важно.       — Тебя что, Петя своим спокойствием заразил? Совсем не переживаешь? — немного ворчит Глейхенгауз, но с улыбкой на лице. Они стоят за бортиком, Гуменник тихо посмеивается, глядя на уверенную, статную Аделю в своём тренировочном чёрном костюме.       Лиза Туктамышева тоже рядом, увлечённо снимает разные видео. Атмосфера приятная, немного напряжённая, но как-то по-хорошему. Очень тепло, по-рабочему. Людей на катке много, за бортиками — ещё больше. Петя пытается подбадривать Аделю и шутить глупые шутки про бананы и попытки поделиться своей стратегией.       Глаза у Гуменника правда немного красные и отёкшие, вид уставший, вымотанный, почти изнурённый. Руки вечно в карманах олимпийской толстовки, волосы распушились и запутались. Петя всем говорит, что просто что-то плохо спал.       Пока Аделия общается с тренерами и отчаянно повторяет прыжки (их так много, что все давно сбились со счёта), Петя немного отходит в сторону, поближе к центральному сектору. Оттуда всех видно лучше всего.       Он вздрагивает, когда спустя пару минут внезапно подходит Малинин. Короткие кивки вместо нормального приветствия.       Илья выглядит сегодня серьёзным и мало улыбчивым. Он внимательно наблюдает за каждой спортсменкой на льду, взгляд скользит от одной девушки к другой. От чужих падений он морщится, щурится, что-то бормочет себе под нос и переживает искренне.       Илья наблюдает за девушками, а Петя — за Ильей.       В горле пересохло. Гуменник нервно сглатывает и только подходит чуть ближе — так близко, что почти прикасается к чужому плечу своим.       — А ваша Аделия хороша. Не следил за ней раньше, — зачем-то говорит Илья, так, осторожно, негромко и невзначай. Словно лишь рассуждает вслух.       Петя сразу оживляется, улыбается, как довольный ребёнок. Ему вдруг становится так приятно, что Илья рядом — и что, кажется, с ним можно просто спокойно поболтать. Как же не хватало этих пустых разговоров.       — А за мной… за мной наблюдал? — и Петя спрашивает об этом с таким милым стеснением, что Илья не может сдержать улыбку. Они оба смотрят на лёд, но продолжают говорить друг с другом.       — Да, — короткий ответ.       Илья не хочет рассказывать, что на самом деле следил за Петей ещё с юниорских сезонов. Что запомнил его ещё с той несчастной пары соревнований, на которых удалось поучаствовать вместе. Он не скажет, что смотрел все дурацкие русские шоу с Гуменником, видел его показательную с трансформером и почти с ума сошёл от «Спартака».       Нет, Илья слишком гордый и слишком стыдливый, чтобы признать, что уже давно обожает Гуменника. В конце концов, это ведь всегда был только профессиональный интерес, он следит так за всеми соперниками, ничего необычного…       Петя делает вид, что не хочет взорваться от смущения и радости (очень хочет). За ним следил сам Илья Малинин — это что-то невероятное, такого не может быть.       — Не хочешь подняться на bleachers? — спустя время предлагает Илья, ощущая, что ноги устали. Петя только кивает, направившись к лестнице.       Гуменник внезапно начинает ненавидеть тот факт, что тренировки на Олимпийских играх такие короткие. Время летит слишком быстро.       Все прогоны женского одиночного они с Ильей так и сидели, заняв соседние места на трибунах. Почти не говорили — только пару комментариев вслух о катании девушек, только фразы ни о чём, пустые и пустяковые. Для Малинина это несложно — он любит много говорить и особенно любит, когда Петя слушает.        — Как думаешь, кто победит? — интересуется Илья, первый раз за всё время повернув голову и посмотрев на Гуменника.       — Не люблю угадывать и прогнозировать победу, — только отвечает Петя, улыбаясь и пожимая плечами.       — Favorite never wins, — говорит Малинин вслух, слегка горестно, с больной усмешкой.       Тренировка кончается, все торопятся покинуть лёд, заполняя проходы. А Илья остаётся сидеть. Петя не знает, должен ли уйти или остаться. Он всё же привстаёт с места, но Малинин жестом руки безмолвно требует остаться.       — Подожди, — тихо просит Илья. У него руки скрещены на коленях, голова опущена, непослушные пряди волос чуть закрывают лицо. — Я хотел извиниться.       — А? — Петя то ли не слышит от шума вокруг, то ли просто не верит услышанному. — Тебе не за что извиняться, о чём ты…       — Нет. Я был слишком грубым и жёстким вчера. I’m sorry, — нотки вины скачут в голосе.       Илья поднимает голову, чуть поворачивается на своем сидении, чтобы лучше видеть Петра в этот момент. Тот снова выглядит удивленным, смущённым и милым. Чёрт.       — Всё нормально, — Гуменник отнекивается, улыбается, сохраняя своё неестественное спокойствие. Илье хочется взять его за плечи, встряхнуть, сдёрнуть это странную защиту с чужого лица.       Петя продолжает настаивать, что всё хорошо, что он не провёл всю прошедшую ночь после вчерашнего разговора, мучительно ненавидя себя. Что не смотрел в потолок, лежа в своём номере в одиночестве, что не прокручивал всю ситуацию и чужие реплики в своих мыслях снова и снова, снова и снова.       Гуменника выдают красные глаза и несчастные мысли.       — Я знаю, ты просил дать тебе время. Я… just wanted to say, что не хочу полностью терять наше общение. Мне с тобой хорошо. И прости ещё раз, — добавляет Илья.

* * *

      Состояние нестабильное. Будто катаешься на американских горках без перерыва, не зная, доедешь ли в этот раз до конца. Будто ходишь по канату и пытаешься сохранять равновесие, но постоянно клонит то в одну, то в другую сторону.       Иногда Петя думает, что не влюблён. Он прокручивает в своей голове образ Ильи и не видит детали и трещины, за которые бы хотел зацепиться взглядом. Может, это ещё не влюблённость, а всего лишь восхищение своим кумиром. Потом Гуменник начинает считать, что влюблён не в Илью, а в его образ в своей голове. Где-то там, на изнанке век образ сияющего, невозможного мальчика выстроился — идеализированным, чистым и полным света. Реальные люди не такие. Реальный Илья — не такой. А значит ещё не всё потерянно       Петя думает об этом, а потом упоминает Илью снова и снова. В разговоре с Владом, с Аделией, в интервью с Лизой, в видео с журналистами. Он говорит, говорит — и каждый раз это восхищение срывается с языка раньше мыслей.       Петя убеждает себя, что всё в порядке. Всё под контролем.       А потом Петя снова видит Илью и всё рушится.       Всё ломается.       Падает и болит.       Как после удара об лёд.       Они встречаются на улице — там же, где не так давно увиделись впервые, рядом с крыльцом американской сборной. Тогда они неловко пожали руки, пожелали друг другу удачи, а теперь Гуменник напряжённо прячет ладони в карманах своей дутой дурацкой куртки.       — Гуляешь, да? — и Илья никогда не признается, что на самом деле искал и ждал Петю, вышел на улицу только ради него. — Можно с тобой?       Погода стала немного теплее, солнце только садится, заливая всё вокруг нежно-персиковым светом. Скорая весна напоминает о себе запахом свежести.       — Пойдём.       Петя без наушников, но спрятал все свои волосы под колпак куртки. Выглядит смешно и мило до невозможности. Илья старается сдерживать своё глупое желание снять этот капюшон и растрепать Гуменнику всю прическу.       — Знаешь, я подумал… — конечно же, разговор первым начинает Малинин, — ты ведь тоже проиграл в free skate back then. Но ты был таким calm and composed. И даже сейчас — you’re doing just fine. Как ты это делаешь?       Петя улыбается.       Петя боится рассказать, что на самом деле давно не спокоен, не в порядке и вообще едва держится. У него в голове полный бардак, катастрофа и разрушение. Начиная от постоянного «а что, если» и мыслей о том, что стоило прыгнуть в короткой каскад 4-3, а не 4-2, и заканчивая навязчивыми фантазиями об одном блондине из американской сборной.       — Если честно, я вообще не в порядке сейчас, — Петя говорит, продолжая идти вперёд и глядя перед собой. Лицо почти не выражает эмоций, только губы слегка искривились в нервной улыбке. Но внутри — полное крушение. Настало время тонуть. Признать вслух, что что-то не так, сказать об этом — ощущается почти как настоящая победа. И одновременно как поражение.       — Папа говорит, что я должен быть смиренным. Если я проиграл, то значит, такова моя судьба, такова Божья воля. Мы не вправе ей противиться и на неё повлиять, — поясняет Гуменник, чуть замедляя свои шаги. — Это правильно, но… я ненавижу это.       Правда, как жуткая тайна, давно уже бьётся о клетку рёбер. Петя любит своих родителей, любит Бога и чтит религию. Но ещё иногда он искренне, до остервенения всё это ненавидит.       — Ненавидишь?.. — Илья не понимает, хлопает глазами в удивлении.       — Чёрт возьми, я могу сколько угодно успокаивать себя мыслями о Боге и молитвами, но правда в том, что… что я никогда не успокоюсь. Я всегда буду думать о том, что всё могло сложиться иначе. Я всегда… буду считать, что заслуживаю большего.       Малинин хмурится и недолго молчит, ступая за Петей следом. Он задумывается, пытаясь представить Петину семью — его братьев, отца-священника и очаровательную маму. Он видел разные интервью, он изучал, смотрел. Но сейчас… лишь сейчас Илья вдруг осознает, что быть сыном священника в такой духовной семье — это тоже давление.       Илья мыслит о религии и Христе, как о старой сказке, успокаивающей истории, безопасном пространстве и одеяле, в которое так удобно спрятаться. Он понимает, как это работает, или по крайней мере раньше ему казалось, что понимал. Легче верить в рай и ад, чем признать пугающую чёрную пустоту существования и ужас смерти. Илья не осуждает верующих, не спорит с ними, ничего не кому не доказывает. Но иногда он радуется тому, что не нуждается в успокоении и одобрении от Бога.       — Это похоже на… pride. Deadly sin, знаешь, — зачем-то говорит Илья. Петя в ответ только усмехается.       Они доходят до одной из лавочек на пути и садятся, прислонившись друг к другу плечами с одной стороны.       — Мне место в аду, — бормочет Гуменник и улыбается с болью.       — Это не так, don’t say that.       — Я не святой, я…часто грешу. Одни чувства к тебе чего стоят…       Петя представляет себе ад и на мгновение хочет, чтобы кожа расплавилась. Огонь выжег бы внутренности, опалил ядовитые кости. Он думает о гневе Божьем и сдерживает желание истерически засмеяться. Если всю жизнь считаешь, что заслуживаешь наказания, то мысль об этом в какой-то момент больше не вызывает страх.       У Ильи на секунду краснеют глаза, в груди появляется неприятная тяжесть. Он снова хочет залезть Пете в мозг и вытащить, вырвать оттуда все его самоуничижительные, все тяжёлые мысли. Он хочет заткнуть голос Бога в чужой голове.       Малинин хочет обнять Гуменника. Обнять, крепко и с теплотой. И просто говорить ему, что он — самый сильный, добродушный, нежный и хороший парень. Хочет сказать, что Петя заслуживает любви, и что Бог давно мёртв и не стоит прощения.       — Петя, ты… Ты заслуживаешь счастья, — пытается говорить Илья, но всех слов недостаточно. Рука сама тянется к чужой руке. Прикосновение и кожа к коже, переплетение пальцев, руки в замок. Петя не движется, смотрит в сторону, но чуть крепче сжимает чужую ладонь.       — Самое дурацкое, что я никогда не прекращу надеяться. У нас страна закрыта, всех спортсменов задушили политикой, я не дурак, я всё понимаю. Но я всё равно продолжаю надеяться. Тот факт, что я здесь — само по себе чудо. Я должен благодарить мир и Бога уже за то, что мне выпал такой шанс… А я сижу и надеюсь, что нам откроют международку, что я поеду на Чемпионат мира, что снова встречу там тебя, что я… я… получу большее. Видишь, как много во мне тщеславия?       — Петя… Тш-ш-ш-ш, что ты… — тихие слова и взволнованный взгляд. — Без vanity в спорте делать нечего. Петя улыбается в ответ на эти слова, первый раз с такой теплотой. Он не замечает, как груз неподъёмной, гигантской вины и ненависти к себе становится чуточку меньше. Илья хороший. Он понимает. Всё хорошо.       Они сидят так недолго, в отдалённой части деревни. Солнце окончательно садится, оставляя после себя холод и черноту улиц. Тишина, пустота вокруг. Только уличные фонари-свидетели освещают дорогу.       Молчание, выдохи-облака пара, рука в руке. Не размыкая рук, Илья поглаживает большим пальцем чужую кожу — вдоль большого пальца Пети, очень мягко и с осторожной нежностью. Гуменник сутулится и сжимается по привычке, надеясь, что завтра не заболит спина. Его тело слишком устало и уже едва держится.       — Я ничего не знаю о любви, — низкий Петин голос, взгляд в пустоту. Голова поворачивается, чтобы увидеть чужие глаза в приглушённом уличном свете. Олений взгляд Ильи наполняется нежностью. — Но держать тебя за руку так приятно.