The Fall of Icarus

years spent alone

thought that I was happy on my own

then you came a long

made me realize that I was wrong

//

      Илья — это чувства, эмоции, что бьют через край. Это постоянная улыбка, тихий голос и дефицит внимания. Илья — это риск во плоти, мешающая энергия, лёгкая нервозность, детская непосредственность, это прыжки без страха и мощь в каждом действии. Это страх стать разочарованием, любовь к людям, жажда победы. Это желание превзойти самого себя. Это мягкая и трепетная душа, потребность в заботе и нежности. Это лёгкое тщеславие и горделивость, милая заносчивость. Это сладость на языке, глупые танцы, смешные видео. Это смех, разговоры, открытость и радость. Это синяки на коже после падений, холод льда, это постоянная погоня, это жажда — быть лучше, быть невозможным, не останавливаться, ещё, ещё. Это желание быть хорошим для всех. Это ослепляющее сияние. Илья — это сердце.       Петя — это выверенные движения, составленный план, это рациональность, уверенность и отсутствие риска. Это осторожность в руках и серьёзность взгляда, интонации с паузами и медленные, тягучие слова. Это сдержанная улыбка, лёгкая скованность и закрытость. Это любовь к природе, поиск силы в самом себе, это выученные молитвы, это тишина, молчаливые прикосновения. Это пропасть интеллекта, любовь к цифрам и формулам, непонимание чужих чувств. Это искренность, чувствительность и хрупкая ранимость, скрытая за железным спокойствием. Это спутанные волосы и футболки с дурацкими надписями, это нелепые шутки и горящие глаза. Это страх допустить ошибку, строгость и порядок во всём. Чистота, глубина мыслей и одиночество. Петя — это разум.       Петя — тот, кто всегда себя контролирует. А Илья давно потерял контроль.       Поздно ночью Малинин стучится в чужой номер. Несколько коротких, нерешительных ударов — рука сжата в кулак, костяшки бьют по поверхности с глухим звуком.       Гуменник открывает дверь, сонно щурясь от проникшего в комнату света. В его номере темно и очень тихо, в его мире — спокойно, в нём хочется утонуть. Медленно погрузиться в воду и позволить медленному течению унести своё глупое тело.       Илья улыбается и выглядит счастливым, неуместно энергичным, без тени усталости.       — Что-то случилось? — и голос Пети ещё более хриплый и низкий, чем обычно. Он пропускает Малинина в своей номер, медленно закрывает дверь и потерянно стоит у порога, наблюдая за ним.       — Прости, я тебя разбудил? — взгляд как у провинившегося, но гиперактивного ребёнка, который не хочет ложиться спать.       — Нет, я только лёг, ничего страшного…       — Я просто не мог уснуть. Не знаю, кажется, у меня бессонница, — поясняет Илья и с какой-то милой, бережной осторожностью садится на край чужой кровати. — Извини, ты не против, если я немного побуду с тобой?       Пётр соглашается, не сомневаясь ни на секунду, хотя тело устало и веки тяжёлые. Он любит проводить время с Ильей, он любит говорить с ним — даже если сейчас, даже если ночью. Жертвовать отдыхом ради других людей — ещё одна из глупых Петиных привычек.       Гуменник только ложится назад, на левую половину кровати. Волосы топорщатся в разные стороны, на теле только лёгкая чёрная футболка с надписью «Rammstein» и любимые шорты. Он прикрывает глаза, шумно выдыхает из груди воздух.       В комнате приятная тишина. Зрение плавно привыкает к темноте и всё кажется чёрно-белым. Здесь мало мебели, нет даже письменного стола, только шкаф, кровать и нелепая тумбочка. В углу стоят открытые чемоданы, вещи аккуратно сложены в них стопками. Окно приоткрыто, ветер слегка тревожит занавески и наполняет помещение лёгкой ночной прохладой и запахом зелени.       Петя любит ночь. Мир кажется другим.       Он всё же снова открывает глаза, заметив, что Илья тоже лёг рядом. Его кудрявые, чуть пережжённые блондом волосы упали по сторонам на подушку, глаза открыты, взгляд направлен в потолок и грудь быстро вздымается.       — Извини, иногда мне бывает трудно… успокоиться. Слишком много энергии, мыслей. Это мешает сну. Я не могу расслабиться, — снова поясняет Илья, будто немного смутившись. Он знает, что ворвался в чужой номер без приглашения, знает, что это довольно грубо, даже бесцеремонно. Но теперь уже всё ровно. Он хотел быть рядом с Петей, хотел говорить с ним прямо сейчас.       — Ничего, всё в порядке… — тихо отвечает Гуменник. Он поворачивается со спины набок, чтобы лучше видеть Илью, и лежит, подложив ладонь себе под голову. Рассматривает чужой профиль в мягкой, серой полутьме — аккуратный нос Ильи, его очаровательные недлинные ресницы, милые тонкие небольшие губы, открытую шею. Хочется прикоснуться, чёрт.       — Ты не мог бы что-нибудь рассказать мне? Хочу отвлечься. Что-нибудь скучное, что угодно, — просит Малинин. Мысли в его голове сейчас слишком быстрые, скачущие, бьются друг об друга там в черепной коробке и не заканчиваются. Он думает, думает — о том, что завтра короткая программа у девушек, что показательная ещё не готова, папа совсем вымотался, а мама слишком расстроена. Думает, что устал от людей и от самого себя.       Петя думает, что хочет остановить время и успокоить влюблённое сердце в груди. Если бы можно было разрезать себя, оторвать от своей души кусок и отдать в чужие руки, так подарить Илье спокойствие, то он сделал бы это сразу же.       Гуменник старается лечь поудобнее, укрывается одеялом и слегка укрывает Илью, прикрывая его напряжённые ноги. Он перебирает в голове сотни историй, которые знает (на самом деле, они вовсе нескучные, но это другой разговор), выбирает одну и начинает рассказывать.       — Всё начинается с сотворения мира. Бог Эру создаёт ангелоподобных существ, и они поют космическую музыку, которая материализует всю Вселенную… — говорит Петя, а Илья сразу хмурится, теряется и пытается что-то понять.       — Ты что, решил пересказать мне какую-то странную Библию? — Илья даже не удивился бы, окажись это правдой.       — Да нет, ты чего, дурачок. Это «Сильмариллион»… — Петя говорит это с такой тёплой улыбкой и нежностью в голосе, что Илья просто тает. Он не очень хорошо понимает, что имеет ввиду Гуменник — слышал название, но никогда не читал и даже не прикасался. Но сейчас это больше не имеет значения.       Илья готов и правда слушать о чём угодно. Хоть молитвы Богу и божественные писания, хоть рассказы о храмах, старых Вселенных и квантовой физике. Даже какая-нибудь детская сказка бы хорошо подошла. Главное слушать, слышать голос Петра — такой низкий, глубокий, грудной. Интонация медлительная, с ровным ритмом и милыми паузами, когда Гуменник пытается подобрать слова.       Так, Петя продолжает рассказ. Он говорит много, долго, постепенно ему начинает всё это нравиться. Он не очень хорош в смолл-токах, в быстром и интенсивном общении, но вот такие монологи о любимых книгах — это его стезя. Илья слушает, иногда прикрывая глаза ненадолго, иногда — открывая и рассматривая всё вокруг. В какой-то момент он начинает чувствовать себя хорошим, любимым ребёнком, которому родители читали сказки перед сном. Внутри пробуждается очень давнее и полузабытое чувство — ощущение безопасности и покоя. Бешеный мозг, наконец, успокаивается, мысли становятся медленнее.       Больше всего Илье нравится слушать про эльфов. Его буйное, активное воображение строит целые картины в голове: он видит цветные, зелёные земли фантастического Средиземья, воинственных эльфов с тяжёлыми деревянными луками, толстых пугающих орков и гигантского, сияющего дракона.       — …Эльфы покидают Валинор и идут в Средиземье, обрекая себя на страдания… — рассказывает Петя, ненадолго прервав свою речь томным, сладким зевком. В комнате нет часов, а время приятно-тягучее, медленное. Гуменник мысленно молится, чтобы эта ночь никогда не кончалась.       — Тебе стоит записывать аудиокниги, — не сдерживается Илья. Медленно он поворачивается набок, смотрит на Петю и улыбается.       — Может, займусь этим на пенсии, — отшучивается Гуменник. Он говорил так долго, что это подарило очень лёгкую, приятную и томную усталость. Илья протягивает руку, прикоснувшись к чужому лицу. Он проводит тёплой ладонью по чужой щеке, заправив выпавшую прядку волос Пете за ухо. Кончики пальцев касаются ушной раковины, дотрагиваются до мочки — и рука опускается вниз, к чужой открытой шее. Петя сглатывает слюну, закрывает глаза, будто снова перестаёт дышать.       Малинин старается быть чутким, осторожным и любящим. Он ложится чуть ближе, ощутив, как приятно Петя пахнет — хвойный гель для душа и просто чистый запах его кожи. Илья уводит свою ладонь дальше, проводя очень медленно по чужим острым позвонкам — они слишком чётко ощущаются даже сквозь ткань футболки. Поглаживающие касания вдоль чужой спины — от поясницы к задней стороне шеи. Пальцы разминают кожу и напряжённые мышцы. Прикосновение к волосам — таким мягким, немного запутанным, сладко пахнущим каким-то знакомым шампунем.       Петя просто дышит — медленно, глубоко, разделяя кислород на двоих. Он вдыхает, выдыхает густо, он любит этот момент. По телу течёт приятная, давно забытая расслабленность, в груди — нет страха, грохота тревоги. Только какая-то гигантская, чудовищная нежность размером с целую Вселенную.       — Петя… — шёпот, закрытые глаза и мягкий голос. — Can I kiss you? Please. В этот раз Малинин просит разрешения, в этот раз он не рушит чужие стены, не ломает и не гремит. Он ступает в чужое пространство, будто на тонкий лёд — на цыпочках, без громких звуков, без тяжести.       Гуменник открывает глаза. Смотрит на Илью, внутри бьется желание раствориться, растаять в чужих зрачках. Петя сам движется ближе и прикасается к чужим губам, сам впускает в себя — внутрь, через открытый рот, соприкоснувшиеся тёплые языки и одно на двоих дыхание.       Всё становится медленным, очень сладким, как мёд, как патока. Комната наполняется тихими звуками — чмокающей влажностью слюны, густым выдохом, почти стоном. Малинин старается не давить и не торопиться, но Петя сам становится решительнее, сам теперь подаётся вперёд и целует, целует. Кожа тёплая, пальцы — медленные, спокойные. Он обнимает Илью за плечи, он позволяет ему забраться на себя сверху, прижаться, растаять в руках. Поцелуи углублённые, томные, долгие и тяжёлые. В них нет горячей страсти, нет боли, нет плотоядного, горячего желания. Лишь ещё хрупкие, тонкие, нежные чувства — интимные и искренние, как солнечный свет, отражающийся от прозрачных стёкол. Внутри так хорошо, так приятно — сердца спокойные, теплота заливает грудь.       У Ильи вестибулярный аппарат — нечеловеческий, космический, с детства натренированный. Но сейчас голова почему-то кружится. Он осторожно, с прежней бережностью отстраняется и рассматривает чужое лицо — видит родинки на щеках у Гуменника и целует их — губы касаются кожи, задерживаются на несколько секунд, скользят рядом, оставляют поцелуй на другой родинке у подбородка. Целовать Гуменника ощущается, как объятие спокойствия, как постоянное, драгоценное чувство — меня любят меня любят меня принимают. И я люблю. Малинин улыбается и замечает в теле опьянённую и тёплую расслабленность.       Но внезапно в голове щёлкает колющая болью мысль, резкая, как молния от статического электричества.       — Извини, я не уверен, что ты этого хотел, я… — вдруг пресекает себя Илья, когда резко вспоминает, что произошло тогда, в раздевалке: после первого их поцелуя Петя просто ушёл, ошарашенный и напуганный. Сквозь нежелание и боль Малинин старается отстраниться и дать Пете больше воздуха и свободы. Илья ждёт, что сейчас Гуменник вновь передумает и попросит уйти.       Но Пётр только приподнимается на кровати, позволяя себе крепко обнять Илью. Уткнуться в его шею, поцеловать, легко укусить нежную, полную теплоты кожу.       — Всё хорошо… — шепчет Гуменник на выдохе, шепчет, чтобы пояснить, что прикосновения больше не пугают.       Илья кивает и улыбается одними губами, чужое дыхание щекочет ему кожу. Ровно дышать тяжело.       Пётр не хочет думать о том, когда это началось, когда внутри пробудилось это мучительное, адское желание прикосновений. Он не нуждался в этом прежде, он этого не хотел — ни с девушками, ни с мужчинами. Всегда повторял себе — сначала карьера, сначала лёд, отношения будут после. Объяснения и оправдания всегда были простыми, предсказуемыми, очевидными: на что-то подобное нет времени, нет сил. Чувства будут мешать, романтика — это лишнее.       Теперь же Гуменник пьянеет, задыхается и погибает. Тактильный голод становится чем-то невыносимым. Это всегда было у него внутри? Сколько лет это желание спало?       — У тебя были мужчины? — Петя спрашивает, смущаясь.       Илья улыбается. Он выглядит и ощущается гораздо более уверенным, будто всё происходящее для него — это что-то совершенно естественное, старое и изученное. Он любит целоваться, он любит романтику, у него было множество отношений — и с парнями, и с девушками. Сам он не любит говорить об этом, не любит даже вспоминать людей, которых целовал, которым отдавался. Это всегда было что-то очень поверхностное, очень быстрое и пустое. Встретиться, переспать и расстаться утром. Ничего глубже не выстроить, когда вся твоя жизнь — это лёд и работа. Это многим спортсменам знакомо.       — Были, но не так… не так, как с тобой. По-другому, — Илья говорит, лишь сейчас впервые осознавая, что с Петей действительно ощущает себя совершенно иначе. Он хочет задать Гуменнику тот же вопрос, но останавливается — ответ и так очевиден.       Петя смущается своей неопытности, своей скованности и неловкости. Ему хочется быть увереннее. Мысли его давно уже отключились, всё забылось и погрузилось в мутную темноту. Бог в его голове замолчал и закрыл глаза.       — Ты в порядке? — шёпотом, в сантиметре от чужих губ. Илья спрашивает, пытаясь не волноваться.       — Да… — говорит Петя, но на самом деле не знает ответ. Он ещё не понимает своё состояние, ещё не обдумал всё и не успел на себя разозлиться. И, может, злости не будет вовсе.       Илья вновь улыбается, обнажив свои милые зубы. Он дарит Гуменнику лёгкий поцелуй-мгновение, а после всё же чуть отстраняется. Лечь рядом, голова — на чужое плечо, сердце бьётся тепло и ровно.       — Можно теперь я расскажу историю? — неосознанно Илья много говорит на русском, потому что сейчас вдруг забылся весь стыд, всё смущение. Ему больше не страшно ошибиться в слове, в падеже или в произношении. Будто эта милая неуверенность в собственном языке уже тоже разрушилась. Рядом с Гуменником приятно быть самим собой, никого из себя не строить, не быть идеальным, не быть уверенным.       — Угу, — соглашается Петя, согласие вибрирует у него в горле. Он легко прикасается, поглаживая Малинина по голове и наслаждаясь его присутствием, близостью.       Илья мало читает и, по правде говоря, стыдится это признать. От прочитанных книг он помнит не истории, сюжета, а лишь чувства. Но есть одна история, которую он особенно обожает — она старая, очень ясная, горестная и одновременно полная света.       — Давным-давно, в одном греческом мире жил Дедал. Он был прекрасным художником, скульптором, люди боготворили его за талант. Но, несмотря на свою мощь, Дедал завидовал другим творцам. И эта зависть его погубила. Он был слаб и погубил человека, другого творца. Эм-м-м-м, не помню, как его звали. Это неважно, — Илья говорит медленно, запинаясь, немного с ошибками. Вспоминает по памяти, хмурит брови с очаровательностью, пока пальцы одной руки шагают по чужому телу — указательный и средний пальцы делают мягкие шаги по животу Петра.       — И тогда Дедал сбежал от наказания за убийство на остров Крит, — тихо добавляет Гуменник, чуть не сдержавшись. Конечно, он знает этот миф.       — Yes-yes, wait, слушай дальше, — с детским нетерпением просит Илья. — Так вот. Дедал сбежал на Крит и стал пленником и рабом у царя Миноса. Много лет жил так Дедал, работал, но это была плохая жизнь. И тогда Дедал решил сбежать с острова.       Петр слушает, невольно закрыв глаза. Он помнит продолжение, все его помнят. Но слушать Илью очень приятно, его тихий, чуть высокий голос плавит и умиляет. За окном медленно просыпается сонное итальянское солнце.       — И у этого Дедала был сын, его звали…       — Икар, — вмешивается Гуменник.       — Да-да, don’t interrupt, — Илья говорит с лёгким возмущением, но уголки губ приподнимаются в улыбке. Он продолжает:       — Икар был прекрасным и светлым юношей, чистым и нежным, беспечным и полным света. Вместе с отцом they made wings, продели в петли руки и надели их. Icarus was happy, he was able to fly. Он обожал солнце и ветер, он всегда хотел совершить невозможное, быть свободным, — и Илья закрывает глаза, представляя: белоснежные крылья за своей спиной, чистое небо и ослепляющие солнечные лучи.       Петя открывает глаза и щурится, потому что утреннее солнце теперь просочилось к ним в номер. Оно слепит, проникая сквозь окно, оно тянется своими жуткими лучами прямо к лицу. Гуменник выдыхает, ненавидя то, что наступает утро.       — И они взлетели. Люди, которые видели их, считали, что божества летят по небу. Но Икар летел всё выше и выше, выше и выше. Он хотел достичь солнца. Представь — он летит по яркому голубому небу, освещённый жёлтым светом. А перья от его крыльев отклеиваются и медленно кружатся в воздухе, — голос звучит задумчивым и немного тихим, но глаза у Ильи почти светятся.       Петя улыбается, он не может сдержать улыбку, потому что Илья звучит таким по-детски милым, таким восторженным — и это согревает сердце.       — Солнце расплавило воск в крыльях Икара and he fell. Но ведь он так близко ощутил на себе лучи солнца, понимаешь? Он достиг невозможного, — и Илья приподнимается, поднимает голову, чтобы увидеть чужое лицо. Петя смотрит с какой-то внимательностью и чуткостью, пока в его мыслях всё ещё кружатся мысли о крыльях Икара.       Петя любит эту историю, он вообще обожает мифы. В детстве у него было три любимые книги: это сборник мифов Древней Греции с красочными красивыми иллюстрациями, мамина большая энциклопедия о природе и подробная белая книжка про все виды динозавров. В детстве мифы казались другими — немного сложными, странными и запутанными сказками. Теперь же Петя понимает всё как-то глубже. Он прокручивает в голове образ солнца, что плавит крылья, и видит перед собой Илью. Всё погружается в молчание, Илья вдруг ощущает тяжесть в веках, сонливость давит на голову.       — Ничего, если я немного подремлю? Тебе тоже стоит поспать, ты не выспался из-за меня… — Малинин вдруг начинает бормотать с лёгкой тревогой.       Сегодня им не нужно торопиться, тренировка может быть вечером. Илья любит засыпать под утро, он сова и к такому режиму привык. Петя улыбается со своим привычным спокойствием и теплом. Сегодня он уже вряд ли сможет заснуть.

* * *

      Малинин засыпает, и ему снится что-то хорошее, что-то с привкусом сладости и запахом родного дома в Америке. Гуменник выбирается из своего номера, когда сонный Илья окончательно погружается в сон. На часах почти шесть утра, рассвет давно раскрасил небо красками.       Петя немного потерян. Он идёт по коридору, застегивая на ходу молнию куртки. Почему-то нужно проветриться, вдохнуть воздуха, выдохнуть эту ночь из сердца.       Тишина вокруг, людей нет, кажется, все в деревне ещё спят. Петя выходит из своего жилого блока и стоит у крыльца. Дышит, смотрит куда-то в небо. Весеннее солнце уже очень яркое, но ещё не научилось обжигать.       Гуменник лишь сейчас пытается осознать, что произошло несколько часов назад, что сегодня творилось. Нет сожаления и страха, но есть… растерянность? Он не был готов к любви. К ней вообще можно оказаться готовым? Почему-то хочется кричать и пищать от счастья — он сегодня всю ночь целовался, разговаривал, слушал. Было так хорошо. Но ещё — очень хочется плакать, и это больно.       — Да чёрт, мне уже двадцать три, почему я чувствую себя как глупый подросток, — бормочет Петя, отчего-то вслух. Его дурацкая привычка номер три (помимо долгой бесцельной ходьбы по улицам и отказа от отдыха) — это говорить с самим собой. Он прячет руки в карманы куртки, отходит от крыльца чуть подальше, прислонившись спиной к стене. Внезапно взгляд замечает недалеко, на улице знакомый облик, миниатюрный женский силуэт. Аделия сидит на скамье у входа в гостиницу, совсем рядом.       — Аделя? — окликает Петя, с лёгким непониманием хмуря густые брови. — Ты что здесь забыла в такую рань?       Петросян, явно немного смутившись, резко вздрагивает и вскоре всё же подходит ближе. Она в спортивном костюме, с расстегнутой курткой, волосы собраны в небрежный пучок.       — Вышла немного побегать утром, почему-то ноги сами сюда принесли, — бормочет она, чуть запинаясь, глотая воздух. — А ты почему не спишь?       Петя улыбается, чуть смутившись и даже не зная, что стоит сказать.       — Просто вышел подышать… — объясняет Пётр, с задумчивостью чуть растянув слоги. Он ненадолго замолкает, рассматривая чужой облик. Мысленно всё прекрасно понимает, понимает, что Аделия сейчас чувствует. — Нервничаешь, да?       Самое жуткое в фигурном катании — это не прокаты, не соревнования и даже не чудовищные тренировки. Самое отвратительное — это ожидание. Ночь перед важным прокатом подобна пытке. У Аделии уже сегодня вечером короткая программа, первый официальный выход на лёд на Олимпиаде, в международной борьбе. Она выглядит немного напряжённой, серьёзной и собранной, но Петя замечает лёгкую нервозность в чужом поведении. В том, как Аделя держит себя, как движется, как кусает губы и избегает взгляда.       — Нет, наоборот… Мне спокойно. Это пугает. Я нервничаю от того, что не нервничаю, — и Петросян тихо, коротко смеётся. Она смотрит на Петю, хочет было спросить у него — почему он не спит, почему так странно ведёт себя все последние дни, почему пялится на Малинина постоянно. Но вместо этого замолкает, решив не трогать чужую душу.       — Ночью перед короткой мне тоже казалось, что весь страх пропал, — вспоминает Гуменник, — но на самом деле я просто зарыл его в себе как можно глубже. И, может, и хорошо, что так получилось.       Адель ничего не отвечает, просто вздыхает и опускает голову. Она больше не понимает, остался ли в ней вообще этот страх — всё внутри будто просто сжалось, как в коконе. Будто связь с телом, с самой собой стала чуточку меньше. Так ощущаются травмы?       — Правда в том, что абсолютно каждую мелочь всё равно не выйдет проконтролировать. Сделай всё, что ты сможешь, этого будет достаточно, — Петя вновь говорит, то ли пытаясь успокоить, то ли просто погружаясь в тяжёлые мысли и рассуждая вслух.       Его тянет поговорить. Мысли льются ровным, приятным потоком. Так бывает, особенно в такие странные утра, когда встаёшь в непривычное для себя время, смотришь на мир с другого угла. Интересное состояние.       — Хорошо, Петь, — только отвечает Аделя. Она щурится, солнце освещает её лицо.       — Знаешь, я всегда считал, что контроль и стратегия — это главное. А оказалось, что это ещё не всё, — продолжает Гуменник. — Я всегда думал, что и любовь я тоже смогу проконтролировать. Но я не смог. Глупо, да?       Адель уже совсем не понимает, о чём идёт речь и что нашло на Гуменника, но просто молчаливо слушает, пожимая плечами. У неё в голове сейчас наоборот тревожная, неприятная пустота.       Петя вновь улыбается — одними губами, легко, и глаза у него всё ещё покрыты пеленой какой-то неясной задумчивости. Он поворачивается, медленно направившись назад, к входу в гостиницу. Замирает вдруг у крыльца, на первых ступеньках лестницы, поворачивается, смотрит на Петросян и вновь говорит:       — У тебя всё получится, Аделия. Лети к солнцу.