The Fall of Icarus

the truth is you could slit my throat

and with my one last gasping breath

I'd apologize for bleeding on your shirt.

//

      Весь оставшийся день Петя чувствует себя призраком. Ему хочется раствориться в воздухе, воспарить, сделать невесомым, невидимым своё глупое тело. В мыслях постоянно мерцает одно и то же — голос Малинина, запах, вкус. Илья слишком очаровательный. Он заставляет улыбаться, он заставляет хотеть... уничтожить себя. Время идёт, и медленно, неосознанно приходится погрузиться в гнусные, неприятные чувства.       Как ночь могла быть такой нежной и сладкой, словно сон, — а день превратиться в горечь? Гуменник давится воспоминаниями, ощущениями, он замечает в себе новые, странные чувства и пытается их подавить. Его влюблённость не то чтобы неправильна, нет. Она — это самое светлое и самое тёмное чувство, которое Петя когда-либо ощущал. Его влюблённость в Илью — это правильно и естественно, это хорошо, это не может быть чем-то греховным, плохим. Не может быть. Петя не хочет, не может думать об этом подобным образом. Но вместе с тем… почему в сердце боль?       Представить совместное будущее не получается. Не выходит вместиться в чужую жизнь. Петя пытается представить себя в Америке, он там уже был, но как гость, как турист, как спортсмен. Есть ли ему место там, как… как любовнику? Мысль об этом вызывает лишь горестную усмешку.       — Ты молодец! Я тобой горжусь, мы все гордимся, — говорит Петя, легко приобняв радостную Аделю. Та улыбается и смущённо кивает. В коридоре шумно и много людей.       Уже вечер, женская короткая программа позади, Аделия хорошо справилась. Петя отказывается признавать, что весь этот день думал не о фигурном катании, а об одном малиновом американце.       Они с Малининым почти не говорили друг с другом, не пересекались. Не избегали друг друга нарочно, но будто неосознанно отскочили в стороны. Утро и солнечный свет принесли с собой стеснение, неловкость и какой-то стыд. Илья ушёл, подремав лишь пару часов, и был полон смущения и тревоги.       Петя не понимает, что у Ильи в голове. Он и свою голову теперь понимает с трудом.       Попрощаться быстро с Петросян, уйти по лабиринту коридоров. Петя решает не ехать со всеми с арены до Олимпийской деревни в общем автобусе, а добраться на метро. Так быстрее и проще, можно побыть одному. Он прячет длинные волосы под капюшон куртки, он весь хочет спрятаться. Наушники в уши, громче звук.       Милан кажется очень счастливым городом, очень шумным, живым. Особенно сейчас, когда вокруг так много иностранцев с флагами своих стран — счастливых, довольных, радостных. Не только Петя решает ехать на метро, но и многие другие болельщики. Некоторые узнают его и очаровательно просят об автографе и фотографии — Петя никогда не отказывает.       Гуменник добирается до гостиницы, когда уже стемнело. В голове всё ещё шумят мысли, заевшей пластинкой кружатся образы: сонный, нежный Илья и запах его кожи, сияние солнца и белые перья от крыльев. Петя хочет закрыться в себе, он всегда закрывается — посильнее, на все замки, пока не обработает, не обдумает в одиночку, сам в себе все плохие чувства, чтобы никого ими не ранить. Но в этот раз так не получается.       Есть в жизни у Петра один лучший друг, закрыться от которого никогда не получится.       — Петруччо, ты как там, живой? Как дела? — голос Влада Дикиджи и его смешное, родное лицо в экране телефона заставляют улыбнуться сразу же. Петя падает на кровать, одной рукой придерживая телефон с видеозвонком над собой.       — Да ничего, вот, вернулся в свой номер… — Петя немного отвлекается, чтобы сесть поудобнее — спина опирается на подушку у изголовья кровати. — Ты сам как? Видел нашу Аделю? Она звезда.       Счастливый Влад долго-долго болтает в ответ, рассказывая, как весь испереживался, как смотрел сегодня прямую трансляцию с выступления девушек и сгрыз себе все ногти от тревоги. Он не сидит спокойно, а вечно куда-то ходит по своей квартире, что-то делает параллельно — то откроет холодильник и что-то возьмет, то заварит себе чай и Петя слышит, как на фоне чайник свистит. Сам Гуменник слушает, вставляя короткие, но тёплые комментарии — он хвалит Аделю, немного рассказывает о тренировках и о том, как вообще здесь всё устроено.       — А как там, тебе ещё не сказали насчёт показательных? Ты будешь выступать? — в какой-то момент переводит Дикиджи тему.       Петя в ответ выдыхает с усталостью. О возможном показательном он, похоже, почти забыл.       — Пока не знаю, официально ничего не говорили. Просто надеюсь, что меня допустят… — Петя рассуждает, говорит медленно, думая совсем о другом.       Он ведь снова в кровати — впервые с ночи. И здесь пахнет Ильей. Это больно, и это хорошо.       Дикиджи снова переводит тему, начиная что-то рассказывать о том, как у него самого проходят дни, как готовится к последним соревнованиям и концу сезона. Слышится, как со звоном он то и дело перемешивает сахар в кружке с горячим чаем, а иногда прерывается на короткие глотки.       Петя почти не слушает. Ему нехорошо. Ему вдруг — как-то очень тяжело и мучительно. Он старается поддерживать диалог короткими фразами и кивками, смотрит в телефон, сохраняет улыбку. Но глаза — глаза всё выдают.       Влад — хороший друг, близкий друг, самый близкий. Он легко замечает всё. Может, не сразу, но всё-таки. Он хмурится и становится тише, убирает в сторону кружку, говорит вдруг серьёзнее.       — Ты точно в порядке?       Петя не любит врать. Владу он никогда не лжёт, это ощущалось бы как предательство.       — Нет, не совсем… Всё как-то сложно, — пытается пояснить Гуменник, мысленно осознавая, что даже не понимает, как объяснить, а что именно не так, в чём причина того, что гири висят на сердце.       — Всё ещё переживаешь из-за того каскада? Петь, да пошли они все, тебя просто засудили, все это прекрасно понимают, ты всё что мог сделал, ты так пахал весь сезон… — тут же начинает Дикиджи, разгружая свои многотонные вагоны искренней поддержки. Петя усмехается с горечью.       — Нет, дело не в этом, я просто… Агх, не знаю даже, как рассказать. Ты решишь, что я с ума сошёл, — и Гуменник вздыхает, чуть запрокинув назад голову. Он прикрывает глаза на пару секунд, пытаясь подобрать правильные слова. Рассказать не просто хочется, рассказать — нужно. Поделиться одинокими мыслями, пока они не разорвали на части.       — Говори, как есть, — просит Влад. Он становится мягче, будто мгновенно наполняется сосредоточенным сочувствием, волнением. Глаза внимательно смотрят в чужой облик на экране телефона, сердце тревожно начинает биться быстрее.       — Как для тебя ощущается влюблённость? Как ты понимаешь… что влюбился? — решает зайти Гуменник с другого конца. Он смущается от собственных вопросов, ему невозможно, невыносимо открыто говорить о подобном — о чувствах, романтике, влюблённости. Как же неловко.       — Хм-м-м-м, погоди-погоди, я подумаю.       Влад почёсывает затылок в лёгкой растерянности. Он не ожидал, что разговор зайдёт о чём-то подобном. Пальцы свободной руки постукивают по столу, голова соображает медленно и туго. Конечно, Дикиджи влюблялся, был в отношениях — ещё даже в школе, в старших классах. Не всегда взаимно, но всё же.       — Трудно объяснить, не знаю… Когда я влюблён, то, ну… Хочу быть с ней рядом? Обнимать, целовать, всё такое. Хочу радовать. И мне самому очень счастливо и хорошо просто от того, что я люблю. Вот знаешь — смотришь и думаешь, только бы она была самая счастливая, только бы у неё в жизни всё было хорошо, боли не было. Не знаю… Улыбаться ещё вечно хочется и… как там говорят… бабочки в животе, вот. Особенно если всё взаимно, — пытается пояснить Дикиджи. Он искренне старается, запинается, звучит чуть сумбурно и быстро, даже немного смущённо.       Петя слушает, пытается сопоставить: взять услышанную формулу и вставить в неё свои собственные чувства. Ничего не сходится.       — Хорошо, я понял, да… — медленно отвечает Гуменник спустя паузу, всё ещё утопая в непонятных чувствах. Он отводит взгляд и смотрит немного в сторону.       — А ты что… влюбился там в кого-то, что ли? — всё же спрашивает Влад, не сдержавшись, но искренне стараясь не давить и звучать деликатно. У Пети явно что-то не так и это связано с любовью — подобный вывод, всё же, напрашивается сам собой.       Петя на секунду пугается вопроса — он не готов отвечать, ни себе, ни кому-то другому.       — Может быть… Я не знаю, я… — тихо пытается он сказать.       — Серьёзно?! Да ла-а-а-а-дно, поверить не могу, с ума-а-а-а сойти, — Дикиджи перебивает, не сдержав эмоций. Невольно он почти вскрикивает, удивляется очень искренне и по-доброму, даже очаровательно. Но, заметив, как Петя в ответ тонет в поникшем молчании, резко успокаивается.       — Я ещё сам не до конца понимаю, что чувствую, это сложно и… — Гуменник морщится и разминает свободной рукой переносицу. Он сегодня не спал, весь день был на ногах — организм уже так устал, что всё почти ноет от боли. Только беспокойный разум никак не хочет замолчать (или это сердце кричит — неясно).       — Так получается, у тебя там курортный роман?.. — только теперь до Дикиджи доходит всё бедствие чужого положения. Если Петя в кого-то влюбился на Олимпиаде, и это кто-то из иностранок, то значит всё будет трудно и тяжело, значит это будут отношения на расстоянии или что-то такое. Или никаких отношений не будет вовсе. Вот же дерьмо.       Дикиджи хочет сорваться с места, взять билет до Милана и приехать, поговорить с глазу на глаз, обнять, успокоить. Он вдруг замечает боль и растерянность в Пете. Внутри что-то трескается с хрустом.       Гуменник ненадолго замолкает. Он садится на кровати, на край, телефон держит в руке. На фоне едва слышен шум ночного города — окно приоткрыто, доносится шум дороги и листьев, тревожимых ветром. Сегодня в Италии ветрено.       — Может, я зря так переживаю, всё так… неопределённо. В любом случае, осталось всего пять дней. Потом он уедет в Америку, мы разъедемся и… всё пройдёт.       — Он? — Дикиджи слегка хмурится, сомневаясь, правильно ли расслышал.       Петя шипит что-то сквозь зубы, кивает, расстраивается, что так глупо проговорился. Впрочем, со временем он бы всё равно рассказал всё Владу, не смог бы молчать.       Они никогда не говорили друг с другом об ориентации. Петя всю жизнь делал вид, что его всё это не интересует, в любом проявлении. Влад просто не вмешивался. Это было просто, легко, как-то на ощущениях. Естественно. Дикиджи любил иногда обсуждать своих девушек, делиться переживаниями или что-то подобное. Петя слушал, поддерживал. Никто не задавал друг другу лишних вопросов, не лез в душу, не нарушал границ. Это было не нужно, не было важно.       Сейчас же Дикиджи слегка удивлён, но как-то в хорошем смысле, без гомофобии.       — Ого, а я, если честно, всегда думал, что ты, кхм… асексуален или типо того, — добавляет Дикиджи, голос звучит совсем растерянным. В горле вдруг пересыхает, Влад допивает свой чай, пытаясь осмыслить происходящее.       — Я уже не знаю, кто я и что я… Всё как-то само произошло, сначала постепенно, а потом резко — сразу же. Агх. Я устал, — бормочет Петя, уже тихо и со спокойствием, с тяжестью. Говорить становится трудно.       — Я понимаю, я… Не знаю. А он, он… ну, ответил? Это взаимно, да? — Дикиджи пытается очень деликатно и с осторожностью уточнить детали, понять, насколько всё плохо и неотвратимо.       — Вроде… вроде бы, да, — ещё одна боль, Пётр не уверен в ответе. Он не знает, не понимает чужих чувств. Думать об этом страшнее всего. — Ладно, мне надо поспать… Ты извини, что нагрузил.       — Да нет-нет, нет, ты чего. Я рад, что ты поделился, просто это… так неожиданно.       — Ага. Я сам в шоке. Поговорим об этом потом, хорошо? Я правда устал.       — Хорошо, Петь. Ты это… пиши, если что, или звони. Хоть ночью, я сразу отвечу. Рассказывай, как ты там.       Петя соглашается, кивает, выдавливает из себя вымученное «угу» и прощается. Разговор заканчивается, ни к чему не придя. Но почему-то становится чуточку легче, совсем немного. Детали внутри скрепляются, становится легче дышать.       В эту ночь Гуменник засыпает, задавленный усталостью и мыслями. Спать в одиночестве теперь ощущается чем-то странным, неправильным. До последнего в голове шумит голос Ильи.

* * *

      Для Ильи прошедший день был немного легче. По крайней мере, на первый взгляд. Он вернулся в свой номер утром — крался по коридорам на цыпочках, оглядывался, надеялся никого по пути не встретить. Не хотелось столкнуться с чужими вопросами — где пропадал, где ночевал, почему так не выспался. Хотелось просто выдохнуть, не мыслить, не думать ни о чём. Голова тяжёлая и пустая.       Он отвлекался, бесконечно и необдуманно. Сначала — на общение, бесполезные, но расслабляющие разговоры с ребятами из сборной. Потом — на журналистов, интервью и соц. сети.       Взгляд невольно зацепился за знакомое лицо в ленте твиттера: Илья увидел фотографии Пети с фанатами. Кажется, тот сегодня гуляет по Италии, ездит в метро. Опять натянул этот смешной капюшон куртки на голову. Такой милый, прекрасный. Вот чёрт.       Илья кусает губы, злится. Отводит взгляд, выдыхает шумно, убирает телефон в сторону.       Они с отцом решили сегодня выбраться вместе поужинать в местном аутентичном ресторанчике. Скорняков говорит о чём-то с официантом, делая заказ — Илья не слушает.       — Ты чего такой хмурый? — внезапный вопрос отца. Малинин сразу чуть напрягается, кашляет, суетливо утыкается взглядом в меню.       — I’m fine, I just didn’t sleep well.       Воспоминания о ночи сами пробуждаются яркой вспышкой. Илья вновь вспоминает — рассказы о прекрасном Средиземье, эльфах, драконах. И голос Пети — звучит в голове монотонной, ровной, спокойной волной. Растворяет в себе, плавит, согревает что-то в груди. Илья сдерживает странную улыбку.       — Ты с кем-то… интрижку крутишь? Подцепил какую-то девушку, да? В последние дни мыслями ты совсем не здесь, и часто пропадешь, ходишь где-то… — Скорняков говорит, но с флегматичным спокойствием, почти даже с игривым, отеческим любопытством, без строгости. Он, по правде говоря, не такой уж жёсткий отец, вовсе нет. Просто иногда свою мягкость и любовь приходится прятать в себе, чтобы оставаться хорошим тренером.       — Интрижку? — Илья с трудом произносит, не понимая значение слова. Папа коротко объясняет и улыбается.       Ох, как же стыдно. Илья смущается, как подросток, как школьник, у которого родители вдруг спрашивают про отношения. Хочется спрятаться, внутри всё колет каким-то неприятным раздражением.       — No, I don’t… It’s nothing special.       Илья отводит взгляд.       Он привык лгать, многое скрывать от своей семьи. Будто внутренне, где-то на эмоциональном уровне между ними и отцом — стена. Нельзя с ним обсуждать свои отношения, нет, не стоит, это неправильно, это как-то ломает всё. Особенно когда отношения такие… нестандартные.       Илья ужинает, поддерживает базовый разговор, обсуждает с папой произвольную. Он сохраняет лицо, отодвигает все тяжёлые и тревожные мысли далеко в сторону. Он — не такой, как Гуменник, ему не нравится ковырять свои чувства ножом.       — Мне сегодня сказали, что для показательных шестым человеком из мужской одиночки скорее всего возьмут не того русского парня, а тебя, — упоминает Скорняков, пережёвывая мягкое ризотто.       Илья вздрагивает, хмурится, в голове быстро закипает какой-то протест.       — Really? I thought that there might be more than six performances… If only the top six get to perform and I’m the eighth, is it fair to kick him out in my favor… — Илья говорит тихо, старательно скрывая грусть и растерянность в голосе. Вилкой он копошится в своей тарелке с салатом, не поднимает на отца взгляда.       — Илья… Ты ведь всё понимаешь.       И да, Малинин понимает. Знает, чем руководствуются организаторы, почему выбирают его выступление, а не Петино. Всё очевидно и даже предсказуемо, понятно — он знаменит, у него есть репутация, больше поклонников, а значит — привлечёт больше зрителей на концерт. Но всё же… во рту как-то мерзко.       Илья бы хотел видеть показательное Пети. Снова посмотреть на него вживую на льду — в свете софитов, сияющим, сильным и невозможным. Становится больно, Илья ощущает вину.       — Не заморачивайся об этом. Гуменник — нейтральный атлет, это нормально, что его не выбрали. И вообще… Я заметил, что ты много общаешься с ним.       Илья резко поднимает голову, услышав чужие слова. Сердце ускоряет свой бег, тело напрягается, ком застывает в горле.       — Лучше держись от него подальше. Он русский, мы все прекрасно знаем, почему их отстранили. Лучше не вмешиваться в эту политику, а то навредишь своей репутации. Федерации может не понравиться твоя дружба с ним, — продолжает говорить папа, как-то долго и вновь с сухой, тренерской строгостью в голосе.       Илья ненавидит это. Ненавидит государства, политиков, ISU, презирает ситуацию. Он сдерживает крик злости в груди. Как же хочется рассказать всю правду отцу, рассказать, что Гуменник заслуживает быть на всех международных соревнованиях, как и любой атлет. Илья отставляет назад посуду с едой, прячет руки на своих коленях, напряжённо сжимает их в кулаки.       — Спорт должен быть вне политики, — лишь шипит Малинин со сдавленным раздражением.       Отец в ответ усмехается, почти смеётся.       Ночью Илья снова не может уснуть. Тишина номера бьет по вискам. Теперь уже не выходит спрятаться от своих мыслей, не получается их ничем заглушить. Голову с головы не снять, от самого себя никогда нет отдыха.       Лицо в темноте освещается только экраном телефона. Малинин вновь листает ленту своего фейкового аккаунта в твиттере. Фотографии, фотографии, фигуристы, какие-то нелепые восхищения фанатов, что-то непонятное на русском языке. И вновь — фото Гуменника. Рядом с ним какая-то японка с флагом своей страны, очевидно, фанатка, встретившая его в метро.       Илья бесится. Злится. Не на Гуменника, не на отца, а на самого себя и на всю ситуацию. Жаль, что нельзя просто убежать — в другую версию реальности, в другую жизнь, где всё складывается иначе. Им нужна хорошая история: сражения на международных стартах (Малинин говорит себе, что обязательно победил бы Петю), совместные пьедесталы на Чемпионатах мира, ночные встречи в гостиничных номерах… Что-то простое, немного клишированное, но правильное. Естественное, яркое и живое.       Сегодняшняя же реальность ощущается смертельным бедствием, утопающим кораблем, ураганом.       Илья хочет сражаться. Вырвать Петю из жуткой России, спрятать, спасти, увезти с собой. Разрушить и сломать всё и всех, кто рушит его карьеру. Илья хочет… осветить чужой путь. Оставаться солнцем.       Если для Пети всё началось с восхищения, то для Ильи — с любопытства. Такого кусающего, немного нервного, колкого чувства. Кто ты такой? Что ты из себя представляешь? Какой ты? Сколько ты сможешь вынести?       Петя — крепость, в которую так хочется ворваться. Вскрыть дверь, сразиться с драконом внутри, починить всё разрушенное. Прикоснуться к хрупкому, беззащитному сердцу.       Илья ворочается в кровати. Снова бессонница. Свинцовая усталость в теле, боль в глазах — но мозг уже не отключится.              

* * *

             Пальцы касаются клавиш синтезатора. На секунды Петя замирает на месте, стараясь вспомнить мелодию. Сосредоточенное лицо, сомкнутые губы, чуть затуманенный взгляд. Новое утро начинается с музыки.       Для Пети игра на инструментах напоминает медитацию. Погрузиться в мелодию, в звук, наполнить себя нотами. Пальцы помнят, движутся сами — быстро, легко, почти неосознанно.       В комнате отдыха сегодня не очень много людей, большинство разошлись посмотреть на сегодняшний матч по хоккею, играют Канада и Чехия. Петя любит хоккей, но не настолько, чтобы потратить на него много времени. Шум игры и трибун был бы чересчур изнуряющим. Сегодня хочется покоя.       Илья очень любит хоккей, но проводить время с Петей он любит больше.       — Очень красиво, — восхищается Малинин чужой игрой, когда Гуменник всё же прерывается. Они сидят рядом, на соседних пуфах перед синтезатором. Плечи почти соприкасаются.       — Да ладно тебе, я не так хорошо играю. Маловато практики, но сейчас времени не хватает, — зачем-то поясняет Петя и весь смущается. Глупая стеснительная улыбка на лице.       Илья смотрит — на чужие руки среди чёрно-белых клавиш. Тонкие, с округлыми аккуратными ногтями, красивой пластиной. Острые костяшки, слегка выступающие вены, чуть грубоватая кожа. Малинин представляет, как целует эти руки — медленно, долго, чуть выше каждой костяшки, как берет указательный палец в рот, лишь на пару кротких сантиметров, легко, но мучительно. Как заставляет Петю краснеть, как вызывает плотоядное смущение…       Жар в животе. Тело будто горит.       Искра давно проскочила, пожар разгорелся.       Петя останавливается, прекращает играть, остается на месте. Он внезапно ощущает чужую руку на своём колене. Илья прикасается тёплой ладонью, проводит выше совсем медленно, как-то издевательски — разрушая разрушая чужие стены, нормы, догмы, сознание.       Гуменник глотает слюну.       Бензин прикосновений вызывает пожар внутри.       Какое неловкое, жаркое, новое чувство.       Илья улыбается, светится, он горит. Убирает руку, когда замечет людей вдали комнаты.       — Научишь меня играть? — просит Малинин, думая не о музыке, а о том, как сыграть языком мелодию вдоль чужих рёбер.       Илья любит Петю, как Бог любит храм, как вера любит жертвенного ягнёнка, как охотник любит своё ружьё. Он проглатывает своё желание и прожигает чужую кожу.       Гуменник не хочет сбежать. Он — олень, застывший перед дулом пистолета, он — сломанные крылья, расплавившийся липкий воск, он — волк в капкане, наступивший в него осознанно. Мурашки бегут по коже, приподнимая тонкие волоски. Вечно спокойный Пётр волнуется, забывает, что значит дышать.       — Ты же помнишь, что у нас осталось всего пять дней? — произносит Петя — шёпотом в чужое ухо. Тёплое дыхание щекочет кожу.       Малинин просто рядом — касается клавиш, нажимает на них и хохочет звонко, радуясь звуку. Он смотрит в глаза, изучает, жжётся. Кивает в ответ на слова, улыбается горестно. Эта улыбка ранит сердце.       Любовь ощущается как нож, которым перерезают горло.