The Fall of Icarus

i breathed your name into the air,

i etched your name into me.

i felt my anger swelling, i swam into its sea.

i held your name inside my heart,

but it got buried in my fear

//

      — Февраль, достать чернил и плакать… — бормочет Петя себе под нос, тихо и неосознанно. Пальцы проводят по книжным страницам, он лежит на кровати и старается читать, но в голове скачут даты календаря, цифры, слова. Осталось совсем немного до конца, меньше одной недели. Олимпиада, которую он ждал так долго, в итоге проскочила сквозь жизнь как яркая, ранящая молния. Возвращаться не хочется.       Илья наблюдает за Петей со стороны, сидя в стороне, на широком пустом подоконнике. Прислушивается, хмурится смешно, пытаясь понять чужие слова, их значение. Солнце освещает его лицо, придавая блеск голубым глазам-льдинам.       Они снова в номере, но в этот раз у Малинина — здесь чуть просторнее, комната немного больше, но места наоборот словно только меньше по ощущениям. Вся тумбочка заставлена какими-то кремами и уходовыми средствами, разноцветными баночками, в которых Петя совершенно ничего не понимает. Вещи Ильи неряшливо лежат повсюду — серое худи висит на спинке кресла, штаны на полу где-то рядом, чемодан в углу раскрыт и всё свалено кучей и не разобрано. Все вешалки в шкафу тоже заняты. Петя хотел назвать Илью модной катастрофой, но промолчал, просто хихикая и умиляясь.       — What are you reading? The Holy Bible? Lord of the Rings? — всё же спрашивает Илья.       Здесь не так тихо, как в номере Пети. Стены дурацкие, очень тонкие, слышно, как в соседнем номере кто-то громко болтает на английском. Воздух тоже другой, немного душно, окно плотно закрыто.       Петя посмеивается с чужого вопроса, отвлекается, положив раскрытую книгу страницами вверх себе на ноги и повернув голову на Илью.       — По-твоему, я только это читать могу? — Гуменник весь расплывается в какой-то довольной улыбке. Ему отчего-то смешно. Илья весь смущается, пожимает плечами с очаровательной растерянностью.       — Не знаю? Я не знаю, что ты ещё любишь… — потерянно говорит Илья. Он поворачивает голову, взглянув в окно — асфальт сегодня мокрый, кажется, ночью был дождь. Мимо здания, болтая о чём-то, торопливо проходят девочки из японской сборной.       Гуменник, услышав чужие слова, вдруг ощущает странный укол боли под рёбрами. Они действительно слишком мало знают друг о друге — и это странно, неприятно и одновременно как-то захватывающе. Петя старается запомнить Илью в этот момент, рассмотреть его, впечатать его образ себе в память, каждую деталь в себе вывести, как тату под кожей. Чуть спутанные, распушившиеся волосы Ильи, падающие нежными прядями ему на лицо, его тонкий профиль, сияющий в солнечном свете. Малинин сегодня в белой рубашке — он весь будто излучает свет, как греческий Бог.       Петя давится этим сравнением, прострелившим голову. Он поднимается с чужой кровати, подходит к окну.       — Это Борис Пастернак. Стихи, — поясняет Петя, показав обложку книги. Илья пробегается глазами по названию, всматривается в лицо поэта, но не особо его узнаёт.       — Do you like poetry?       — Да не то что бы… Некоторые поэты и стихотворения. Это разгружает мозг, — пытается Петя объяснить. Он опирается руками о края подоконника, наклоняется, оказавшись слишком близко к чужому лицу. Илья теряет дыхание.       — А, стихи, да… Мне нравится Есенин, — лепечет Малинин как-то совсем растерянно, все русские слова в его мыслях резко спутались.       — Ты сам как Есенин, — тёплая интонация и улыбка. Петя прикасается, запустив руку в чужие волосы и с какой-то нежностью взлохматив их. Илья не совсем понимает, но ничего не говорит в ответ, просто смотрит щенячьим взглядом.       Малинин вдруг ощущает себя беззащитным. Он всегда чувствует себя так в те редкие, внезапные моменты, когда Гуменник проявляет инициативу. Когда он подходит ближе, прикасается первым, когда стоит рядом такой невыносимо-невозможно-отвратительно нежный, ласковый, весь будто полный теплоты. Илья хочет упасть перед ним на колени, поддаться, заскулить и потребовать ещё прикосновений, ещё. Но вместо этого он просто пристально смотрит в чужие глаза, хватает чужое запястье и медленно убирает руку Гуменника со своей головы.       Петя, слегка смутившись, наклоняется и прикасается к чужому плечу губами — мягко целует сквозь грубую хлопковую ткань рубашки. Он скользит и поднимается выше, оставив долгий, тёплый поцелуй у Ильи за ухом. Мурашки по коже. Чёрт, чёрт.       Гуменник улыбается, заметив растерянность на чужом лице. Он всё же отходит чуть в сторону, чтобы дать Малинину больше воздуха. Смотрит в окно — людей на улицах мало, редко падают мелкие капли дождя, оставляя влажные следы на асфальте. Петя любит дождь, но здесь, в февральском Милане от него особенно холодно.       — Расскажи о себе. Что угодно, — тихо просит Петя, вдруг ощутив странную потребность в самом себе — узнать Илью лучше. Не просто видеть его образ, достраивая в своей голове, а говорить с ним, слушать его, впитывать его кожей, учить, запоминать, как поэтические строчки.       Илья хмурится и бормочет что-то быстро, растерянно:       — Ты и так всё обо мне знаешь. Илья Малинин, бог квадов, родители — советские фигуристы, вырос в Аме…       — Нет, ты не понял. Расскажи мне о себе. Настоящем себе. Вне камер, вне ледового катка. Кто ты, какой ты. Что ты любишь? Что тебе нравится? Я хочу знать, — слова Гуменника звучат немного строго, уверенно, какая-то непривычная жёсткость появляется в голосе. Он слегка щурится, и Илья чувствует себя жертвой в ловушке у того самого Парфюмера, которого Пётр воплощает на льду. Тот же взгляд, та же уверенность.       Илья весь теряется, ему будто хочется убежать. Он пугается, и этот страх сквозит пеленой холода в глазах. В голове — сразу кромешная пустота, будто мозг от услышанных вопросов мгновенно сам себя забывает. Илья знает, как отвечать в интервью, знает, что ответил бы журналистам на такое, о каких бы хобби рассказал. Он даже помнит, что рассказывал фанатам на всяких глупых прямых эфирах. Но Пете… что сказать ему? Что рассказать этому драгоценному, невозможному человеку, который так приятно лезет сейчас под кожу, прорастает внутри, трогает пальцами за душу — больно, пугающе, хорошо. Что сказать ему?       — Я не знаю, я… Агх, Петя… — Илья громко вздыхает и вдруг чувствует лёгкое раздражение, злится на самого себя. Он ненавидит подобные разговоры, ненавидит это царапающее, пугающее до дрожи чувство, которое всегда начинает удушать, когда открываешься кому-то. Внутри всё кричит, что нужно снова закрыться на все замки безопасности, сбежать, не сближаться, не выстраивать никакой эмоциональной связи. Малинин погружается в этот страх сближения, делает мысленный шаг и твёрдо, уверенно наступает этому чувству на горло.       — I love that feeling, когда весь performance went well и ты finish your final spin. The whole world stop at this moment, всё внутри freezes, есть только это triumphant sense of euphoria, of freedom… — Илья улыбается, вспомнив об этом, представив себя на льду. Его глаза покрываются мутной, задумчивой пеленой, голова чуть опускается вниз. — I love spending time with my family. Моя мама cooks the most delicious cutlets in the whole world, правда. А моя little sister is so funny, я люблю listening to her silly stories, playing with her. И… damn, I miss my cats so bad. I love them so much. Misty is so mysterious, reserved, немного gloomy. She’s a real rascal, running around the house like crazy. А Miu-miu — calm and soft, очень aristocratic…       Илья выглядит сияющим, очаровательным и очень милым, когда говорит — глаза немного горят мечтательным блеском, глупая лёгкая улыбка не сходит с лица. Голос звучит мягко и тихо. Петя не может сдержаться, он даже не пытается остановить себя — только приближается снова, оставив новый лёгкий поцелуй на чужом плече. Взгляд в глаза, улыбка, кивок головы. Я тебя слушаю, я тебя понимаю.       — Ещё я люблю drinking chocolate milk in the mornings, having hot waffles for breakfast. I love running in the park near our house, especially early in the morning, летом, when it’s sunny and cool. I love the smell of asphalt после дождя, I love scent of pine and citrus. Я люблю having my loved ones around me, люблю шум, музыку, люблю talking a lot and goofing around. I’m not afraid of looking silly or funny, но… я ненавижу being weak. Ненавижу losing. Ненавижу making mistakes. I don’t like being alone.       Малинин смущается. Он чувствует себя уязвимым. Улыбается и опускает руки, сложив их в замок, немного растирает и сгибает-разгибает себе пальцы как-то нервно. Все слова лились просто, легко — с Петей хочется говорить вот так, без привычной маски заносчивой уверенности, без образа, без защиты. Снять с себя свои доспехи, показать себя настоящего — неуверенного, напуганного, искреннего, смешного. Но ещё рядом с Петей хочется спрятаться, уйти, убежать. В него падаешь и проваливаешься, в глубине его ума становится тяжело и мучительно. Илья ощущает на себе чужой осторожный, полный внимательности, нечеловечески чуткий взгляд — чувствует и пугается.       — Ты прекрасный, — Петя говорит шёпотом, смотрит с улыбкой и нежностью. Он целует Илью в лоб, легко, мимолётно коснувшись губами, а Малинин только сжимается в ответ, почти вздрагивает.       — Замолчи, — Илья улыбается, не может не улыбаться. Внутренне же злится и немного раздражается, но не на Петю, а на самого себя. На то, что не может остановить в себе это горячее, тяжёлое смущение и теплоту. Он не привык к этому чувству.       — Очень милый, — Петя продолжает, посмеивается и снова целует Илью в висок.       Малинин пытается изображать наигранное недовольство, но улыбку слишком трудно стереть с лица. Он замирает на месте, когда вновь оказывается слишком близко — до чужих губ лишь миллиметры. Сердце в груди будто перестаёт стучать.       Эти хрупкие поцелуи, маленькие прикосновения, мимолётные касания — рука в руке, кроткие поцелуи, прикосновения к плечам, к открытой коже… Илья любит всё из этого, каждый глупый чмок от Пети, его улыбку и прикосновения пальцев. Это кажется чем-то очень очаровательным, трогательным, очень хрупким. Малинин давно мог бы перейти черту, продавить, напасть, как хищник на жертву. Он знает, куда бить, знает, как поцеловать так, чтобы выбить из Пети всё его дыхание, его красивую довольную улыбку, его милую сладкую нежность. Илья знает, как заставить Петра стонать, как проломить его, поломать и разрушить, вызвать в нём что-то жуткое и безумное. Он чувствует это в Гуменнике, эту страсть, кипящую у него под кожей, звериное желание и колкость, что есть в нём, спрятанные где-то глубоко, за решёткой ещё не сломленных сомнений и устоев. Илья хорошо понимает — им обоим ничего не стоит переступить эту грань.       Илья знает, как быть искушающим, как проломить и запятнать чужую чистоту. Но он не хочет поступать так с Петей. Он хочет быть бережным, аккуратным, сочувствующим. И это тоже очень новое, странное, пугающее чувство.       — Почему ты меня не отталкиваешь? — вдруг спрашивает Илья. Шёпот в чужие губы.       — Что? — Петя не сразу понимает.       — Why don’t you reject me? — поясняет Илья вновь, с какой-то жёсткостью рассматривая чужое лицо.       Гуменник делает шаг назад. Вопрос ударяет его куда-то под рёбра, больно. В горле комок. Он понимает, о чём Илья говорит. Сам уже слишком много думал об этом. Потому что отвергнуть Илью и всё прекратить — это самое рациональное, правильное и логичное решение в их ситуации. А Петя ведь всегда предпочитал риску и чувствам логику, тактику, план, чёткие обдуманные решения. Илья — исключение из правил.       — А я должен был, да? — Петя спрашивает, но будто задаёт вопрос лишь самому себе. Он потерянно отходит, садится назад, на край кровати. В руках всё ещё сборник стихотворений Пастернака, закрытый на случайной странице. В голове — растерянность и сожаление.       Илья сжимается, плечи выступают вперёд. Он слезает с подоконника, выпрямив чуть затекшие ноги. Отходит, поправив полупрозрачную штору у окна, включает мягкий жёлтый свет прикроватной лампы.       — Ты сын священника, выросший в патриархальной семье, в гомофобной России. Мы два фигуриста из разных сборных, два соперника. Может быть, вне этой Олимпиады мы никогда даже больше не встретимся… So, yes, Petya. You should have, — слова бьют, бьют, ударяют. Больная и болезненная правда. Так приятно было её на замечать, о ней не думать, не видеть пропасть в комнате.       Петя молчит, откладывает книгу в сторону, закрывает руками лицо. Вдох-выдох, рёбра все изнутри исцарапаны.       Малинин подходит, слышны его шаги. Он наклоняется, проводит холодной ладонью по чужим волосам, от макушки к уху. Это заставляет Петю открыть лицо, поднять голову, посмотреть в чужие глаза. Пальцы Ильи медленно двигаются к чужому виску.       — Я не понимаю, что происходит в твоей голове, — шепот, указательный палец Ильи легко, почти неощутимо постукивает по виску Гуменника. Сказав это, Малинин хочет отстраниться, отойти, он успевает сделать шаг, но его резко останавливают — Петя хватает за запястье.       — Знаю, что всё это какое-то безумие, но… — слова даются тяжело. Петя говорит, он боится и нервничает — сердце бьётся быстрее, предложения тонут в мучительных паузах. — Это глупо, но… Ты первый, к кому я ощутил нечто подобное. Я не хочу это упускать.       — Ты уверен? — Илья хмурит брови, сосредоточенно рассматривая чужое лицо. Петя выглядит сейчас слишком слабым, каким-то раненным — руки сами тянутся его обнять.       В Пете нет уверенности, но и нет сомнений. Только громкое, трезвонящее, неугомонное чувство — желание рискнуть.       Пора прыгать в пропасть.       Гуменник кивает и прижимается, прикасается, хочет раствориться в чужом тепле, растаять, не существовать. Он помогает Илье сесть на себя сверху, на свои колени, он обнимает, остановив руки на чужой крепкой пояснице.       — Даже если ты рискуешь всем, что ты имеешь? Если люди узнают о нас, ты…- продолжает говорить Илья, но Петя лишает слов.       Пётр целует Малинина первым — всерьёз, без осторожности, без трогательного подросткового смущения. Поцелуй влажный, жадный, глубокий и тяжёлый — он лучше любых слов. В мыслях постоянно повторяется странная фраза – я схожу с ума я схожу с ума пожалуйста не останавливайся. Петя больше не хочет ничего анализировать, не хочет рефлексировать, думать о своих чувствах, пытаться их понять, проконтролировать.       Он хочет Илью — и это так приятно.       Падать прямиком в чужую душу, в тело. Задыхаться, разбиваться, не давать себе сбежать.       Это ощущается, как снятие защиты, как слом полузабытой и нетронутой стены. Илья прикасается, разрушает с разрешения — и все чувства, вся сексуальность, что казалась спящей, — всё несётся лавиной и лишает мыслей.       Петя не знал о себе, что бывает таким, что способен подобное чувствовать.       Илья целует, кусает губы, отстраняется и отдаёт инициативу. Он улыбается — плотоядно, хищно и по-кошачьи, наклоняет голову назад, стонет, когда чистую кожу покрывают горячими, огненными поцелуями. Он не верит — не может признать, что Петя правда сдаётся, открывается, вот так — прямо сейчас. Малинин был уверен, что этого не случится.       Расстегнуть чужую рубашку, подцепив ловкими пальцами пуговицы, освободить чужие плечи. Илья кажется ненастоящим, всё происходящее — просто полупрозрачным, сияющим сном. Петя прикасается — с лёгкой, немного взволнованной тревогой дотрагивается до чужих обнажённых ключиц. Тело Малинина кажется сильным, натренированным, будто ненастоящим. Такие тела у старых итальянских статуй — сила, заточенная в белом мраморе. Прикасаться к нему — всё равно что прикоснуться к древнегреческому идолу.       Петя оставляет поцелуи на ключицах, в ярёмной впадине, на кадыке. Во рту колючий прикус сладости. Малинин улыбается и, надавив на чужие плечи, заставляет Гуменника опуститься, упасть спиной на кровать. Он нависает сверху.       Лицо к лицу — миллиметры между губами. Волосы Ильи падают вниз, почти коснувшись чужой кожи. Он хочет что-то спросить, сказать, он хочет попросить прощения — извиниться за то, что чувствует, за то, что разрушает. Пете кажется, что все грубые детали внутренних устоев уже давно сломлены. Он не вспоминает о Боге, он не помнит ни о России, ни о храмах, о запахе ладана. У его греховности — золотые кудри, ледяные глаза, пара шрамов от старых травм и нетерпение в сердце. У его греха — мужское тело и щемящая, жуткая нежность в каждом прикосновении.       Малинин не бывает таким. Никогда, ни с кем не был. Обычно его не заботят чужие тела — ни мужские, ни женские. Обычно он эгоистичен, немного груб и не слишком заботлив. Сейчас же — ему почти хочется разрыдаться. Петя выглядит беззащитным — как икона, святой в молитве, как хрупкая рана, которую можно легко разорвать. Илья целует — Петины губы, родинки, даже веки прикрытых глаз. Петя старается дышать, забывая, что значит нуждаться в воздухе.       Илья сам раздевается и помогает избавиться от одежды — снять футболку, стянуть штаны вместе с нижним бельём. Медленно, осторожно. Дрожащие пальцы касаются живота — и Гуменник вдыхает, напрягается, замирает. Его тело было нетронутым и, казалось, навсегда останется таким. Уязвимый взгляд, мурашки и пьяное, пугающее возбуждение. Он не пытается остановиться.       Петя такой худой, изящный, невесомый. Илья думает об этом, когда опускается и горячим языком проводит вдоль чужих острых тазовых костей. Ладонь останавливается внизу живота, коснувшись жёстких волосков. Илья задумывается о том, как в этой тонкой нежности так много силы, о том, сколько в Пете прячется жуткой, пугающей мощи и яркого света. Он любит это. Он это обожает.       — Ах, — Гуменник издаёт шумный выдох-стон, когда ощущает тёплое и влажное прикосновение к своему члену. Он закрывает себе рот руками, смущается, сжимается, почти дрожит. Всё горит внутри — почти до болезненности, до боли от желания. И вместе с тем всё опьянеет собой страх, такой слабый, тусклый и полный холода. Петя никогда не задумывался о том, что боится прикосновений — он привык почти ко всем видам из них — объятьям, поцелуям, теплоте рук. Но быть сейчас таким обнажённым, слабым, незащищённым перед Ильей — жутко, больно и одновременно трепетно-хорошо.       Малинин только ускоряет свой темп. Он знает, что делает: у него послушный язык, опытные движения, спрятанные зубы. Губы мокрые, много слюны и влажные, хлюпающие звуки. Дышать тяжело. Щёки красные, собственное возбуждение ускоряет удары сердца, руки слегка дрожат.       Петя умоляет себя быть тихим. Не стонать, оставлять все хриплые стоны внутри своего горла. Его тело больше ему не подчиняется. То самое тело, которому он так привык доверять, которое всегда слушается на тренировках, помогает, поддерживает. Тело, которое он натренировал, выучил, подчинил себе.       Теперь тело Гуменника совершенно сдаётся. Бёдра движутся сами — навстречу чужому рту, языку, горлу. Руки — опускаются, зарываясь в чужие волосы, сжимая их то грубо, то слабее. Грудь вздымается в совершенно рваных, потерянных и быстрых вдохах-выдохах. Голова кружится. Удовольствие наполняет мягкой, тёплой расслабленностью каждую клетку — оно плещется внутри, льётся, как свет, изнутри наполняя всё. Расслабление медленно заменяет собой страх.       Илья отстраняется, когда чувствует, что Петя окончательно потерял себя. Он поднимает голову — тонкая нить слюны тянется от чужой плоти к мягким губам. Поцелуй чуть выше живота, в тонкую линию волос. Гуменник хочет скулить.       — Тш-ш-ш-ш, — шёпот, когда Малинин снова приближается, — всё хорошо?       Петя не знает, что должен сказать — потому что всё точно не «хорошо», а просто совершенно невыносимо. Себя хочется растерзать. И продолжить, продолжить тонуть во всём этом.       — Иди ко мне, — только просит Пётр, тихо и хрипло. Руки вцепляются в чужие плечи, притягивают к себе.       У Ильи на губах остался чужой вкус — и Петя чувствует его в поцелуе. Он сходит с ума.       Малинин отстраняется первым, он в последний раз замирает с немым вопросом в глазах, с безмолвным — ты точно хочешь продолжить? — и Петя отвечает уверенностью, твёрдостью своих прикосновений и жёстким согласием. Он путается в Илье, погружается в него, зарывает себя в эту бездну интимности. Чувства заставляют задыхаться.       В мыслях секс всегда казался Пете чем-то грязным, постыдным и мерзким. Липким телесным процессом, полным похоти, бездуховности, черноты. Чем-то, что всегда хотелось оставлять в стороне — как греховное, плохое и постыдное. Теперь же он забывает себя, забывает свою чистоту, он весь становится кем-то другим — жарким юношей, влюблённым в другого мужчину, растворяющимся в его душе. И это лучше любой молитвы.       — Ты нужен мне, внутри меня. Понимаешь? — Илья просит шёпотом — открыто, свободно и без стыда. Почти требует. — Секунду.       Илья поднимается на ноги и уходит куда-то к своим вещам, к чемодану. Возвращается, сжимая тонкий тюбик лубриканта в руках, в зубах — шуршащий цветной квадрат презерватива. Петя усмехается, замечая на упаковке яркий логотип этой Олимпиады. Кольца и цифра 2026 рвутся, когда Илья одним быстрым движением разрывает упаковку на части.       Сомнений больше не остаётся. Хочется доверять. Потерять себя. Всё забыть. Они меняют положение — и обнажённый, почти распятый желанием Илья ложится под чужое тело — снизу, на спину, давая Пете инициативу, свободу, пространство. Отдавая себя.       — Не спеши, — просит Илья. Он разводит свои ноги шире, почти не смущается, не боится. Возбуждение давит болью.       Петя старается не замечать собственную неуверенность и недостаток навыков. Он погружается в ощущения, чувства, он пытается ослабить свой вечный самоконтроль. Разум почти отключается.       Он знает, что такое мужское тело — потому что у самого, к (не)счастью такое же. Но вместе с тем — Илья кажется, ощущается совершенно другим. Он блаженный, уверенный, весь будто состоящий из одного удовольствия плоти, из силы, из мышц. Петя учится, он старается — пальцы прикасаются неумело, но медленно, бережно, с любящей, очаровательной осторожностью.       Лубрикант неожиданно холодный наощупь, а Илья — жёсткий, тугой и чуть напряжённый. Петя вводит один палец внутрь, затем — ещё один. Он движется тягуче, медленно, со всей плавностью, на которую ещё может быть способен.       Малинин стонет — он даже не пытается себя сдерживать. Ему всё равно. Он не хочет быть тихим, незаметным, не хочет думать о людях в соседних номерах. К чёрту всё. Его голос звучит высоким, стоны перемешиваются с томными выдохами, бёдра движутся вперёд. Боли нет, но есть — сквозящая желанием нетерпеливость.       Мокрые поцелуи, укусы, взгляд в чужие глаза. Илья просит большего. Петя теряет свою робость, неловкость и неуверенность. Он входит — медленно и не до конца, а после смотрит на Илью с лёгким волнением. Хочется двигаться, но не хочется причинять боль, нельзя ранить. Илья сжимает простынь в руках и кусает губы. Петя слишком хороший, слишком аккуратный, заботливый, чуткий. Это так непривычно.       — Пожалуйста, продолжай… — просит Малинин, заметив взволнованность и вопрос в чужих глазах.       Быть один целым с Ильей — невозможно. Петя не помнит больше об Олимпиаде, о холоде льда, о коньках и медалях. Он двигается, он весь погружается в новые, ненормально-безумные чувства. Толчки немного медленные, но быстро приобретают ритм, скорость. Пальцы сжимают чужие бёдра, оставляя следы.       Илья забывает слова на всех языках, которые знает. Он видит перед собой Гуменника — его сухое, натренированное тело, лицо, искажённое возбуждением, чуть сощуренные, затуманенные глаза, приоткрытые и красные, искусанные губы. Он чувствует — его член внутри себя, горячий, вызывающий что-то совершенно райское, будто святое — удовольствие, нежное наслаждение, бьющее будто в голову, в тело, в разум. Чувств не должно было быть так много, не могло быть, не…       Влюблённость — странная, такая раненная, беззащитная. Ослепляет, как самая яркая вспышка. Илья просит себя успокоиться, чувствовать меньше, любить меньше, оставаться сильнее, не отдаваться полностью. И совершенно не может справиться. Это пугает.       Всё становится ещё сильнее и невыносимее, когда Петя ускоряется, наполняя комнату звуком резких шлепков. Илья тянет руки вперёд, обвивает чужую шею, притягивает к себе. Укус в плечи, в шею, ногти — в чужую кожу. Немного обжигает болью. Петя сдавленно стонет — и это тоже безумие. Его низкий глубокий голос, что вечно звучал, как сосредоточенная молитва, что рассказывал что-то об эльфах, о Средиземье и о любви. Он звучит теперь по-другому, несдержанно, без контроля, без строгости.       Илья первым сдаётся, позволяя прикоснуться к себе рукой. Тёплая, крепкая хватка Гуменника, движения вверх-вниз по члену, в чёткий, ровный ритм. Малинин первым доходит до пика, изгибается — непластично и неосознанно, в лёгких судорогах, после полностью расслабляясь. Петя ощущает чужую сперму на своих пальцах — и резко заканчивает следом.       Оргазм кажется ещё одной обжигающей вспышкой. Он проходит вдоль тела, от живота по ногам, он остаётся где-то в животе. Мягкая усталость разливается повсюду. Так хорошо.       — Илья… — Петя шепчет, когда, отстранившись, падает на подушку. Чужое имя ощущается на языке, как самая нежная сладость. — Ты — солнце.       Малинин смеется. Он дышит тяжело, поворачивается набок, смотрит и прикасается — рука к чужой щеке. Кожа липкая.       — Ты же знаешь, что солнце способно сжигать дотла?..       

* * *

             — В тебе так много ярости, — ровная интонация и взгляд в чужие глаза. Петя улыбается одними губами, смотрит, старается быть спокойным. Малинин щурится и подходит ближе. Прогулка, шаги вдоль улиц, тихие голоса тонут в шуме.       Февраль вспомнил о холоде и наполнил сегодняшний вечер серым, густым туманом. Небо пасмурное, молочно-серое, воздух царапает кожу железной прохладой. Гуменник вдыхает глубже, наполняя лёгкие пустотой. Илья рядом — смотрит по сторонам, чуть сжавшись.       — Ярости? — задаёт вопрос Малинин, уточняет значение слова и ускоряет свой шаг. Нужно скорее уйти от олимпийских корпусов, от общежитий, подальше от чужих глаз.       — Да. Это как злость, но… сильнее, глубже. Внутри себя ты горишь.       — Ярость, — Илья повторяет, пробуя слоги на вкус. Ему нравится, как буква «р» тревожит горло, как в мыслях разгорается огонь, кровь будто кипит. Губы сами изгибаются в хищной усмешке. Он тянет руку — чтобы медленно, с опасной осторожностью коснуться чужой руки и переплести пальцы. Петя в ответ напрягается, но продолжает идти.       Они выходят за территорию Олимпийской деревни, чтобы уйти в сторону от знакомых людей. Всё вокруг давит промозглой влажностью, серостью.       Илье кажется, что всё хорошо, что мир складывается в правильную картинку. Паззлы не ломаются, сердце не бьёт бешено в груди. Дышать хочется, и хочется — прикасаться. Временами он смотрит на Петю, стараясь оценивать и пытаясь понять, что именно в нём так сильно зацепило, что именно создаёт где-то ниже рёбер катастрофу и гадость желания. Илья мучается, сомневается, он вдруг начинает бояться, что чувства уже не остановить.       — Кажется, я не нравлюсь твоему отцу, — внезапно говорит Гуменник, крепче сжимая чужую ладонь в своей. — Он странно на меня смотрит.       Илья в первые секунды хмурится в лёгком непонимании, а потом усмехается.       — Можно подумать, ему вообще кто-то нравится. Он привык видеть во всех соперников.       Петя поворачивает голову, чтобы сверху вниз посмотреть на Илью.       — Я твой соперник? — голос вдруг звучит хрипло, немного строго. Петя не смущается, он больше не видит в этих словах комплимента, не ощущает радости.       — Maybe a little.       Соперников не целуют в губы по ночам, глотая общую слюну, как святую воду. Их не обнимают, не поглаживают по щеке с горькой нежностью. Соперникам ломают кости, их разламывают на части, их разрушают, их заставляют плакать — конкуренцией, бурей побед и сражений. Соперники не держатся за руки.       Пётр крепче сжимает чужую ладонь.       Илья смотрит на Петю так, словно хочет его сломать — и собрать обратно. Так, как пуля видит живое сердце, как грех сокрушает верующего. Он улыбается и уходит в тьму узких миланских улиц, мимо шумных кофеен в скрытые тропы между домами. Петя лишь слепо шагает следом.       — Если честно, папа велел мне меньше с тобой общаться, — рассказывает Илья, вспоминая недавний разговор со своим отцом. Он всё ещё ненавидит всё это. Гуменник в ответ не пугается, не чувствует боль. Он смеётся — коротко и немного нервно.       — А ты назло ему весь сегодняшний день проводишь со мной, да? — бормочет Пётр, поправляя прядь своих волос, заправляя за ухо.       Илья не отвечает, подавляя глупую улыбку. Он никогда не сможет признать свою эмоциональную незрелость, — и Петя всё это понимает.       Спрятаться в узком переулке и утонуть в полутьме. Только один тусклый фонарь освещает лица. Илья больше не хочет сдерживаться.       Руки — к чужому лицу, холодные пальцы по колкой, короткой щетине. Губы — к губам. Петя не сопротивляется, а лишь отвечает, с мгновенностью разгорается, будто спичка. Он прижимает Илью спиной к стене и целует, касаясь его мягких волос.       — А твои родители знают, что тебе нравятся мальчики? — шёпот, усмешка и искры глаз. Петя говорит — слова тонут, впечатываясь в чужую кожу. Он кусает шею Ильи, он заставляет сдерживать где-то в глотке стон, царапающий горло.       — Shut up, Gumennik, — Илья шипит. — Твой Бог знает, что я тебе нравлюсь?       В другой ситуации Петя ощутил бы боль — вопрос ударил бы пощёчиной. Но сейчас всё вызывает только тёплый смех, усмешку. Бог знает, о да, конечно, ему всё известно. И Петя осознанно разрешает себе грешить, уничтожать себя. Ближе к Илье — и ближе к аду. Гуменник убеждает себя, что уже всё равно. Пути назад нет — и сожаления нет тоже.