The Fall of Icarus

oh, won’t you kiss me on the mouth

and when you get a taste

can you tell me what’s my flavor?

i don’t believe in god,

but i believe you’re my savior.

//

      — Have you ever thought about how homoerotic most of the men’s sports are? — спрашивает Илья, сохраняя лукавую улыбку на лице. Он сидит в кресле, вальяжно расставив в сторону ноги, наблюдая со стороны за сонным Гуменником.       — Homoerotic? — повторяет Петя, плавясь в ухмылке. Ему нравится, как звучит это слово, нравится оставлять его на своём языке. Он собирает в хвост волосы, пальцы цепляют резинку с запястья на низкий хвост. Нужно быстро собраться и уйти из номера Ильи, пока в гостинице не стало слишком людно, пока люди не проснулись.       — Да, — говорит Илья почти шёпотом. Он представляет себя древнегреческим воином на арене, представляет, как сражается в жуткой борьбе с мужчиной — ладони сжимают чужое тело, атакуют, давят натренированной мощью. Он победил бы всех.       Пётр чувствует себя жертвой в ловушке охотника. Накормленным, ласковым псом в узкой клетке. Сбежать — не хочется.       Весь вчерашний день ощущается сладким, туманным сном. Воспоминания — слишком яркие и живые. Илья перебирает в своей памяти звук чужого голоса, запах кожи, хриплый стон. Кровь в теле будто снова становится горячей.       — Может, спорт был создан лишь из желания прикасаться друг к другу… — рассуждает Илья вслух, тихо, пока глаза пристально следят за чужими движениями.       — Спорт создавался из культа человеческого тела, Илья. У древних римлян был культ красоты, они считали красивым проявление силы, — зачем-то поясняет Петя. Он мог бы говорить об этом ещё несколько часов, рассуждая и приводя конкретные примеры, но времени сейчас нет.       Илья улыбается, погрузившись в густые и мутные мысли.       Он думает о том, как в Пете с самого начала было что-то особенное. Что-то, что сразу приковало взгляд. Может быть, то, как он двигался, ступая с какой-то мягкой, пластичной уверенностью; или то, как он улыбался — тепло, одними губами, с каким-то безмерным сиянием. В нём было что-то цепляющее, что-то невероятное, нечеловеческое, кусающее — где-то в его облике, во внешности, в языке его тела.       Илья ненавидит и одновременно обожает размышлять об этом. Он сидит в кресле, широко расставив ноги в стороны, и рассматривает Петю, пока тот пытается найти свою футболку. Они провели весь вчерашний день вместе, они друг в друге растаяли, растворились — и это было хорошо.       Сегодняшнее утро снова ощущается тревожным и пустым. Слишком сложно поверить, что всё, произошедшее вчера — было реальностью. Иногда Илье кажется, что он всё ещё ощущает чужой солёно-сладкий привкус на своих губах.       — Ты так смотришь, что мне неловко, — с улыбкой говорит Гуменник, повернувшись к Илье спиной. Чувствует на себе чужой взгляд — такой оценивающий, пристальный, будто одержимый. Всё тает внутри.       Малинин усмехается, выглядит сейчас расслабленным и вальяжным, будто счастливый лев.       — Твоя очередь, — внезапно произносит он, слова разрезают густую тишину.       Петя натягивает свою чёрную футболку, разворачивается — в глазах вопросы и непонимание.       — Ты о чём? — спрашивает Гуменник, параллельно надевая свою бело-голубую толстовку и застегивая молнию.       — Рассказать о себе что-нибудь. Я рассказывал вчера, помнишь? — просит Илья, глаза его блестят. — Come over here, please.       Петя хмурит свои густые брови, смотрит уже без улыбки. Он старается не думать, не вскрывать зарождающуюся внутри и кровоточащую рану. Ему больно — где-то там, глубоко внутри себя. Больно и тяжело от того, что всё это, всё происходящее — только ранящая и жгучая вспышка. Олимпиада скоро закончится — и это будет конец, верно? Думать об этом нельзя.       Голод, голод, голод. Гуменник ощущает, как собственное тело ноет от громкого, густого, совершенно плотоядного желания. Он хочет Илью. Всё ещё. И никакие прикосновения, никакие поцелуи, ни один уровень близости теперь не утоляет эту жажду. Словно внутри теперь — зияющая, одержимая дыра. И она требует большего, ещё, ещё. Илью хочется поглотить, впитать в самого себя, раствориться в нём или растворить его в самом себе. Почему нельзя просто вырвать чужое сердце — и увезти его с собой, где-то в шкатулке своих рёбер? Это было бы хорошо. Это что-то звериное.       Петя делает шаги. Мягкие, по-кошачьи уверенные, в одних носках по полу. Он подходит к Илье, резко нависнув сверху. Руки опираются на подлокотники кресла, лицо — слишком близко к чужому лицу. Илья улыбается.       — У нас мало времени, — напоминает Гуменник, хотя и сам не хочет вспоминать об этом. Дни слишком короткие, эта планета должна остановить свой бег. Малинин облизывает губы. Сдерживает себя, но сердце предательски бьётся быстрее.       Поцелуй — сквозь мёд солнечного света. Комнату заливают рассветные солнечные лучи.       Теплота и влага. Петя ненавидит себя за то, что так сильно полюбил это ощущение, эти губы, эту горячую, жаркую плоть. У Ильи ненормальная, нечеловеческая энергия, такая, что перед ним всегда хочется сдаться.       И Гуменник сдаётся. Снова. Осознанно. Он опускается вниз, садится себе на пятки, согнув ноги — медленно, плавно падает. Голова — на чужих коленях. Илья останавливает руку на чужой макушке.       — Ты хотел услышать, что мне нравится, верно? Узнать что-то обо мне… — вспоминает Пётр чужую просьбу. Меняется его взгляд, в радужке скользит грубое, жёсткое выражение — что-то с примесью желания и грубой, сухой сдержанностью, с жестокостью.       Петя прикасается. Ощутимо, с уверенностью. Он учится, изучает, погружается — он обожает изучать новое, погружаться в это до глубины, до дна, во всём доходить до сути. Так, теперь он изучает Илью. Его реакции, его движения, блеск его ледяных глаз, частоту вдохов. Петя запоминает. Он поднимает голову и проводит горячими пальцами вдоль чужой левой ноги — от напряжённой стопы к сильной лодыжке и выше, к колену. Он поднимает чужие брюки, касается под ними пальцами, чтобы ощутить прохладу чужой кожи. Илья дышит быстрее.       — Мне нравится природа. Нравится проводить время в лесах или на море, нравится слушать пение птиц и шелест листьев в тишине. Я люблю запах свежескошенной травы, полевых цветов и цветущей сирени. Люблю собак. Люблю долго гулять в одиночестве. Мне нравится… — и Петя на секунду замолкает, приподнимает чужие брюки до колен. Он целует колено Ильи, задерживает губы на долгие секунды, прикрывает глаза.       Голос звучит ровным, спокойным и мягким, каждая фраза льётся, как река, и погружает в странное, какое-то невесомое, гипнотизирующее состояние. Низкий голос, паузы, слоги, прикосновения. Илья погибает. Он напрягается и шумно выдыхает. Смотрит на такого Петю — сверху вниз, и теряет своё дыхание и разум. Пальцы вцепляются в подлокотники кресла.       — Нравится учиться. Познание — главное для меня. Это лучшее ощущение, когда ты долго изучаешь что-то, учишься, мучаешься — и вдруг приходишь к пониманию. Этот щелчок в голове, это чувство, когда ты вдруг что-то понял — до малейших деталей, в точности, глубоко — изучил нечто новое для себя... Потрясающе. Мне нравится так изучать генетику, разбираться в языках программирования, в биологии, химии… И ещё… — и Петя снова замолкает, глотает слюну. Он останавливает свои руки, смотрит на Илью. Взгляд глаза в глаза.       — Продолжай, — тихо просит Малинин, не совсем понимая, требует ли продолжить эти прикосновения или этот рассказ.       Руки Пети медленно поднимаются от чужих колен — выше, по внутренней стороне бёдер. Медленное, ощутимое прикосновение через ткань брюк.       — Ещё мне нравится изучать тебя. То, какой ты, каким разным ты можешь быть. И то, как ты меняешься рядом со мной. Как изменяется твоё дыхание, когда я к тебе прикасаюсь… — и Петя улыбается, уголки его губ мягко скользят вверх в совсем лёгкой улыбке. Он понимает, что делает — и ему нравится видеть, как Илья сейчас плавно теряет себя.       Пальцы одной руки касаются чужого члена через ткань, совсем мягко. Ладонь просто замирает сверху — и давит своим теплом.       Петя смотрит на Илью — снизу-вверх. Смотрит с собачьей преданностью, с нежностью и одновременно — с какой-то издевательской жестокостью и строгостью. Глаза выглядят тёмными.       — Видишь? Я хороший ученик, — добавляет Петя, слегка усмехнувшись. Его рука медленно движется и массирует, длинные сильные пальцы сейчас остаются ласкающими, терзающими, мучающими. Достаточно, чтобы возбудить — и слишком мало, чтобы позволить расслабиться.       Илья наклоняет назад свою голову, обнажив напряжённую и изящную шею. Глаза закрываются, внутри всё жутко, но приятно ноет — желание становится не просто яркой молнией, пронзившей низ живота, а тёплым, наполняющим каждую клеточку тела ощущением. Как морская волна, плавно обнимающая с ног до головы.       — Петя… — выдыхает Малинин. Его бёдра сами движутся навстречу чужой руке. Илья слабый, такой слабый сейчас — беззащитный, уязвимый. Ему хочется умолять о большем, хочется взвыть.       — Думал ли ты когда-нибудь о том, насколько эротика может быть более возбуждающей, чем любая открытая похоть? — продолжает Петя говорить, его низкий голос давно заполнил чужой разум, поглотил, подчинил себе.       Илья не думал об этом, ему вообще не слишком привычно нечто подобное. Легче просто напасть — бешено, с яростью, с энергией и страстью. Он не привык быть медлительным, нежным. Он не привык отпускать себя.       Но рядом с Петей действительно хочется быть другим. Быть мягче, аккуратнее, бережнее. И ещё хочется — позволить себе выдохнуть, позволить себе… любить?       Гуменник осознанно действует очень медленно, долго, растягивая каждое своё действие. Не из желания поиздеваться, не из необходимости возбудить, вызвать желание. А просто из какого-то внутреннего ощущения — необходимости замедлиться, заземлиться, заставить Илью раствориться в ощущениях, в чувствах.       — Пожалуйста, продолжай… – шепчет, просит, умоляет Малинин. Он поднимает голову, задыхаясь, он смотрит на Петю — и его так хочется сейчас растерзать, поглотить, задавить собой. Илья сдерживается, кусает губы.       Петя улыбается. Он старается чуть приподняться на коленях, выпрямить спину, пока руки тянутся к чужой ширинке. Стрекот молнии. Илья весь напряжён.       — Сделай вдох. Медленно, глубоко, — просит Петя, и эта просьба почти вызывает злость. Но он смотрит в глаза — с немым требованием, серьёзным и строгим. Илья подчиняется, вдыхает глубоко и тяжело, наполняя лёгкие воздухом — грудь его плавно поднимается выше.       — Выдыхай, — вновь Петя требует, низкий голос кажется немного хриплым. Он поражает этим внезапным контролем, этой осторожностью и томительной, мучительной медлительностью. Илья слушается, выдыхая воздух как можно медленнее.       С воздухом в тело приходят и чувства. Они словно становятся ещё ярче, ещё сильнее. Жар заполняет всё. Илья ощущает румянец на своих щеках — и это отвратительно, невыносимо.       А прикосновения Пети становятся только более ощутимыми. Он расстегивает чужие брюки, но не снимает их, не стягивает вниз. Пальцы массируют чужую плоть сквозь нижнее бельё — и эта преграда одновременно и раздражает, и делает каждое ощущение весомее, глубже.       У Ильи кружится голова. Он давно должен был разозлиться, заставить Петю действовать, заставить быть быстрее, жёстче. Должен был взять всё в свои руки, но… не хочется.       Гуменник приближается, поднимается — он целует, касается языком внутренней стороны бёдер, он запоминает — чужой вкус, шероховатость кожи, ощущение прикосновения. Когда его пальцы плавно спускают ниже брюки и нижнее белье, Илья не может сдержаться. Он напрягается, поддаётся вперёд бёдрами, он издаёт тихий, жалобный стон. Дыхание Пети почти сжигает кожу.       Лёгкое волнение вдруг останавливается на кончиках пальцев, Петя вспоминает, лишь сейчас осознаёт, что едва умеет что-то подобное. Он не привык к такой телесности — и не привык к тому, чтобы желать. Отключить разум, слушать чувства, довериться глупому, бешеному сердцу — слишком сложно. Но все мысли пропадают, когда язык касается чужого члена. Илья вздрагивает, такое малейшее, ещё простое прикосновение вызывает безумную волну из ощущений. Малинин останавливает руки на чужой голове, он слегка давит, стонет, просит ещё.       Петя учится, он весь погружается в одни лишь чувства. Каждая реакция, каждый рваный вдох, стон в ответ на движения языком — Гуменник старается запомнить всё. Рот быстро наполняется слюной и чужим вкусом, дыхание сбивается, движения выглядят и ощущаются немного робкими и скованными, но Петя учится. Он прислушивается к чужому дыханию, он движется, стараясь сохранять ровный и строгий ритм.       Биение сердца — в такт. Стук, удар, удар в груди. Глухой и быстрый. Илья слышит, как сердце трепещет, громыхая в висках, чувствует, как пульсирует всё внутри. Он помогает Пете, двигаясь бёдрами вперёд и совпадая в ритме, он поглаживает руками чужую голову. Руки дрожат.       Петя старается втянуть щёки, шевелить языком, он откликается в ответ на каждый чужой стон, на выдох, на прикосновения. Он начинает двигаться быстрее, ощутимее, сильнее — и это становится слишком. Тяжело, мучительно, безумно. Илья изгибается, напрягается, сжимает пальцы ног.       Петя отстраняется и лишь помогает рукой — несколько крепких сильных движений достаточно, чтобы довести Илью до конца. И этот оргазм внезапно кажется сильнее, ярче, красочнее, чем всё, что он когда-либо ощущал до этого. Для Ильи это всегда было лишь быстрой и короткой судорогой, кратким укусом, сдавленным удовольствием, парой секунд. Сейчас же кажется, что всё тело полностью потеряло силы, всё напряжение заменило собой невероятное, какое-то очень тёплое, сладкое ощущение расслабленности. Голова будто полностью отключилась, мысли пропали, глаза стали мутными. Он провалился куда-то — далеко от самого себя, от реальности, от собственного тела.       Гуменник вновь наклоняется. Он проводит напряжённым языком по чужому животу, он пробует сперму Ильи на вкус.       — Твою мать, Петя. Что ты сделал, ты… — теряется Илья, глядя на то, как Гуменник глотает и вытирает губы тыльной стороной руки.       Петя ничего не отвечает, только слегка смущается, с тяжестью, медленно поднимаясь на ноги. Колени слегка ноют от боли. Он сам — возбуждён, но, кажется, выглядит слишком расслабленным, будто желание не причиняет ему дискомфорта.       — У нас мало времени, ты помнишь? — напоминает Пётр, вновь с улыбкой на искусанных губах. — Подожди, я где-то видел салфетки. Ты в порядке?       Илья забывает, что значит складывать слоги в слова.

* * *

      Гуменник проводит оставшийся день рядом с взволнованной, напряжённой Аделей. Он поддерживает её, повторяет свои дурацкие шутки, он очень старается оставаться опорой. Он пытается отвлекаться — и не искать Малинина глазами повсюду.       Сегодня произвольная программа девушек. Последний рывок.       — Такое ощущение, что я за тебя переживаю больше, чем за свою произвольную, — бормочет Петя, когда уже стоит за бортиком у тренировочной арены.       Сегодня здесь очень много людей, даже простая тренировка собрала много внимания и зрителей. На трибунах полно других спортсменов, фанатов, волонтёров. Все коридоры тоже заполнены людьми, вокруг суета, шум и хаос. Подобная атмосфера нервозности вызывает усталость.       Аделия улыбается, выглядит немного сдержанной, будто даже напуганной. У неё в мыслях бесконечно повторяется, как адская пытка, — четверной тулуп, снова и снова, без конца. Этот прыжок ощущается почти нападающим зверем, непреодолимой преградой, страхом, который не получается продавить.       Петя похлопывает Аделию по плечу, в его глазах тёплой волной плещется нежное сочувствие. Он провожает взглядом плавно уезжающую по льду девушку, Петросян останавливается у другого края бортика, рядом со своими тренерами, и тревожно обсуждает с ними что-то. До сих пор так и не принято решение, стоит ли идти на один или на два четверных тулупа, а на тренировке сегодня — почти одни падения.       Гуменник старается делать вид, что не замечает Илью недалеко от себя, рядом со входом. Конечно, он тоже пришёл поддержать девушек из своей сборной, не мог не прийти.       Тело реагирует раньше, чем мысли, раньше, чем строгий, сосредоточенный разум. Петя ощущает лёгкий и колючий жар, разливающийся по телу, когда он просто ловит на себе чужой взгляд и смотрит на Илью в ответ. Краткое столкновение, всего несколько секунд издалека, глаза в глаза. Петя кашляет и сжимает кулаки.       Как отличить влюблённость от похоти? Как не провалиться, не уничтожить себя окончательно? Но, может, уже слишком поздно?       Петя мог простить себе нежное, томительное чувство восхищения по отношению к Илье. Оно — хорошее, светлое, очень правильное.       Но как простить себе это желание?..       Мысли кусают, будто голодные и жадные животные. Стыд и вина падают на плечи. Голос Бога внезапно просыпается в голове. Петя не хочет его слышать. Он чувствует на себе взгляд Ильи. И это лучше, чем взгляд Бога.

* * *

      Илья очень старается успокоить себя. Ему вдруг становится страшно. Не за себя — и не за то, что что-то пойдёт не так. А просто за Петю. Что творится в его мягком сердце? Илья хочет узнать.       Как один человек может быть таким уверенным, желающим, жарким, полным огня внутри — в один момент, а в другой — выглядеть таким чистым, смущающимся, скованным? Малинин видит Петю со стороны, он наблюдает, он отчаянно пытается понять.       Среди людей Гуменник выглядит таким молчаливым, закрытым, неловким. Он весь — сжатый, немного сутулый, с отстранённым щенячьим взглядом. Весь язык его тела меняется, изменяется всё — его голос, улыбка, даже свет его глаз. Он такой стеснительный, когда говорит с Аделей, когда здоровается с её тренерами, когда стоит у бортика и просто наблюдает. В нём будто блестит и загорается что-то детское, даже подростковое. Илья замечает в нём скованного, аутичного русского мальчишку — и влюбляется, влюбляется снова. Чёрт.       — Why are you looking at him like that? — вопрос. Малинин вздрагивает, очнувшись, с резкостью выбравшись из своих мыслей. Он переводит взгляд и замечает рядом с собой Эмбер. Она — на льду, в своём красивом костюме, подъехала ближе и держится руками за бортик.       — Huh? Oh, it’s nothing, I was just lost in thought… Nevermind, — лепечет Илья, стараясь не выглядеть слишком растерянным. Он надевает на голову капюшон своего серого худи, прячет нервозность в кашле.       Эмбер щурится, но не задаёт вопросов. Ей сейчас не до того — и она не из тех, кто лезет в чужую личную жизнь.       — I saw Petya in the window of your room yesterday, — вдруг говорит она. Интонация твёрдая, серьёзная, почти с давлением. Одним взглядом она чётко и легко даёт осознать, что многое поняла. Конечно, ей и самой наверняка известно, каково это — прятаться в гостиничных номерах и скрывать отношения.       У Ильи сердце в груди сразу заводится в страхе. Он пытается пробормотать какое-то глупое оправдание, но не успевает ничего договорить.       — Just be careful, alright? — перебивает Эмбер. В её глазах Малинин замечает сочувствие. Он только кивает в ответ, наблюдая за тем, как девушка уезжает в сторону и продолжает тренировку.       Страх и волнение мурашками скользят по коже.       Малинин вновь смотрит в сторону нейтральной сборной. Ноги сами делают шаги в её сторону.       — Привет, — зачем-то произносит Илья, когда подходит к Пете. Дурацкое приветствие, неловкие улыбки. Как будто они не близки, как будто они почти незнакомы друг с другом, как будто не… не знают друг друга на вкус.       Петя искренне удивляется — и не может спрятать это удивление в себе. Он весь улыбается так смущённо, глупо и искренне, глаза сразу сияют. Как стереть влюблённость со своего лица?       — А, да… привет, ха-ха, — зачем-то с такой же бешенной неловкостью отвечает Гуменник. Он нервно глотает слюну, сжимает за спиной собственное запястье. Илья хочет спросить — как ты? в порядке ли ты? Он хочет прощупать чужую душу, потрогать её кончиками пальцев, увидеть, как она сочится светом.       Илья хочет сказать       ты не жалеешь?       не жалеешь ли ты о том, как я сломал тебя?       о том, как твои губы любят моё тело?       о том, как ты теряешь дыхание и хочешь прикоснуться?       не жалеешь ли ты?       не жалеешь ли ты о том, что полюбил мужчину? такого, как я? яростного, яркого и поломанного. нечеловеческого.       не жалеешь ли ты?       любишь ли ты?       хочешь ли ты ещё прикоснуться ко мне снова?       Илья хочет спросить — но вокруг слишком много людей. Много глаз и ушей, много камер и много шума. Слова бьют тупой болью, остаются в горле.       — Нам стоит быть осторожнее, — только шёпотом, коротко, отстранённо произносит Малинин и, сохранив строгость своего лица, чуть отходит в сторону. Взгляд — на холодный и ослепляющий лёд.       Петя кивает. Он знает, что ходит по острому лезвию, знает, что любая ошибка может обернуться катастрофой. И продолжает идти.

* * *

      Гуменник слишком хорошо выучил, что значит слово «осторожность». Он — аккуратный человек. Бережный, просчитывающий наперёд свои шаги. Он — тот, кто всегда продумывает всё, прежде чем действовать.       Быть осторожным рядом с Ильей значит не позволять себе приближаться к свету. Они и так были слишком глупы, слишком свободны. Нельзя держать за руку на людях, нельзя смотреть с обожанием, нельзя — прикасаться. Можно лишь задыхаться от своего желания. Только наблюдать со стороны.       Петя выдыхает. Слова Ильи ударили его, разбудили. Как давно он позволил себе так отключить собственный разум? Все эти прикосновения, чувства, эти разговоры в ночи, эти шаги — к нему, к солнцу, к сиянию. Им повезло лишь потому, что здесь слишком много людей, слишком много шума и хаоса — легко затеряться. И продолжать так же — нельзя, не стоит.       После конца произвольной программы Петя уезжает домой один. Снова на метро, в одиночестве, подальше от чужих глаз (и от глаз Ильи). Аделия проиграла, осталась с мамой — и тоже просто раздавлена. Всё кажется неприятным кошмаром.       В собственном номере тишина. Не включать свет, не закрывать окно. Душ — раствориться в холодной прохладе воды. Часы в одиночестве, пока ночь не откроет веки.       Петя думает о своём теле. О том, как оно всегда было инструментом, опорой, поддержкой. И о том, как оно ощущалось рядом с Ильёй. Его прикосновения. Его пальцы. Улыбка. Его голос.       Гуменник представляет себя человеком со стрелой в груди. Сердце кровоточит, болит. И это приятно. Эту стрелу хочется сильнее вонзить в себя. Он одевается, поправляет свою цепочку на груди и хрупкий, трогательный крестик. Если Бог дал ему такое тело — почему оно так много чувствует рядом с мужчиной? Почему это Илья?       Петя молится. Первый раз за последние дни. Он не просит пощады, прощения, он не хочет тонуть в искуплении. Слёз в его глазах больше нет. Вместо этого — ярость и злость. Будто Илья заразил своим светом, задушил, опустил головой в воду — на глубину, на дно. Любовь к нему — это полёт, и это и падение.       Руки, сложенные в молитве. В груди нет смирения, нет спокойствия. В груди — желание и одержимость. Молитва ощущается, как лицемерие и ложь.       — Если я полюбил его душу, это не может быть грехом, — шёпот, самому себе — и кому-то сверху. Петя кусает губы. Он впервые ощущает в себе подобную злость. Впервые — идёт против Бога.       Куртка, зашнурованные ботинки, внутренняя дрожь. Решимость. Петя не может сдержаться. Одиночество больше его не спасает, а становится новым врагом.       Он уходит из своего номера — уверенными шагами, в сторону корпуса американской сборной. Ночью, в полутьме, в холоде. Волосы мокрые после душа. Безумие в голове.       Илья просыпается, услышав резкий стук в дверь. Открывает — и замирает на месте.       — Прости, — вина в голосе, губы немного дрожат от промозглого холода. Под расстегнутой курткой — только лёгкая футболка и кричащая боль. — Я тебя разбудил?       — What happened? — Илья сонный, взъерошенный, он щурится от света, проникшего из коридора в комнату. Отходит, пропускает к себе. Дверь закрывается с щелчком.       — Не могу без тебя уснуть.       Выключенный свет, зашторенные окна, разговоры шёпотом, поцелуи — сочетание холода и тепла.