The Fall of Icarus

вокруг

то ли всё рушится, то ли я сам

внутри ничего не могу построить.

то ли я раб твой без воли,

то ли почти свободен

//

      — Не могу без тебя уснуть, — слова шёпотом, в тишину.       Гуменник смущается, он опускает голову, прячет лицо — не смотрит Илье в глаза.       Это не просто неловкость, но почти стыд — прийти сюда, постучать в чужую дверь, будучи в таком хрупком, полуразрушенном состоянии. Петя выглядит так, будто собственноручно привёл самого себя на казнь. Вот он я, я сдаюсь, я твой — и я это признаю. Звенящая беззащитность.       Илья напуган. Он подходит ближе, он смотрит, он касается тёплой ладонью чужой щеки.       — Ты дрожишь, — ноты волнения в шёпоте. Пальцы проводят по коже, опускаются к подбородку, поднимают чужое лицо. Петя щурится, глаза отчего-то становятся красными.       — Да, там довольно холодно.       Гуменник просто стоит на месте, не двигаясь, будто почти не дыша. Грудная клетка лишь слегка вздымается в каких-то поверхностных вдохах.       Темнота в комнате ощущается, как безопасность. Здесь очень тепло и пахнет чем-то немного сладким, может, духами Ильи или его нежно-персиковым гелем для душа. Слышно, как за окном, недалеко от деревни проезжают машины по трассе.       Илья помогает снять куртку, убрать её в сторону. Он подходит ближе и обнимает внезапно, крепко, он прижимает к себе. Руки поглаживают чужие лопатки.       Долгое и какое-то очень интимное, очень бережное, запредельно нежное объятие. Просто сжать чужое тело, объять его полностью, защитить собой. Илья закрывает глаза, остановив чужую голову на плече у Пети. Веки немного дрожат, но сердце бьётся ровно и спокойно. Хочется стоять так целую вечность, растянуть это объятье на всю свою жизнь. Хочется прорасти корнями в чужое крохотное сердце.       — Ты в порядке? — снова шёпотом, взволнованно, не глядя. Илья оставляет чистый и короткий поцелуй в сгибе чужой шеи. Мурашки по коже.       — Не знаю, не уверен, я…       Петя не знает ответа на этот вопрос, но точно не хочет лгать. Он не обнимает в ответ, а стоит, прижав руки к своей собственной груди, и только закрывает болезненно-красные глаза. Странное ощущение под рёбрами — будто пытаешься сдерживать слёзы, хотя даже не осознаёшь, почему так хочется сейчас заплакать.       Петя не привык к такому. Идти на поводу у своих чувств, не думая ни о последствиях, ни о причинах. Не думая ни о чём. Он вообще всё это время едва ли решался на что-то подобное. Это Илья всегда был тем, кто стучится в номер в любое время, кто подходит поговорить, кто предлагает вместе погулять по улицам. Тем, кто говорит, кто шумит, улыбается, кто чувствует и очень ярко эти чувства проявляет. Петя же предпочитал переживать всё внутри своей черепной коробки.       Гуменник стоит на месте и не может поверить, что действительно бросил всё, вышел из своего номера посреди ночи и, пройдя по ночному холоду, с мокрыми волосами в одной куртке, пришёл и постучался в дверь к этому дурацкому американцу.       Объятие всё же размыкается, Илья чуть отступает в сторону. Он поднимается на носочках, чтобы подарить Пете какой-то внезапный, лёгкий поцелуй в лоб и вызвать этим горестную, тёплую улыбку.       — Я всё-таки разбудил тебя, да? — хрипло произносит Петя, когда, наконец, присматривается и замечает, каким растрёпанным выглядит Илья. — Прости.       Малинин в белой лёгкой пижаме с рисунками котиков, с шёлковой маской для сна на голове и в смешных тапочках в виде акул. Волосы совсем спутанные и растрёпанные, глаза немного мутные, но из них медленно пропадает сонливость.       — It’s fine, I… Everyone went to celebrate Alysa’s victory, and I decided to stay here and… To be honest, I wanted to come to you myself, but I thought that I shouldn’t bother you. You looked so down this evening, I wanted to talk to you, maybe catch you on the bus or something, but…       — Я поехал один, на метро, — поясняет Петя. Он вдруг чувствует себя ещё более виноватым — за свою постоянную неловкость, за неумение поддерживать общение, за свою замкнутость и какое-то непонимание социальных тонкостей. Наверное, стоило поздравить Алису с победой, хотя бы коротко, ради вежливости, так же принято? И, может, стоило бы сказать Илье пару слов, а не просто сторониться его и уезжать в одиночестве. Они договорились быть осторожнее на людях, но что это вообще значит?.. И как быть осторожнее, когда всё так болит, когда время на исходе?       Петя шумно вздыхает, отходит в сторону. Он садится на край кровати, закрывает руками лицо. Илья садится рядом — ладонь на чужое плечо, волнение и искренность.       — Петя?.. — шёпотом, в попытке успокоить. — Давай поговорим, хорошо?       В голове острой молнией мелькает дежавю. Илья вдруг вспоминает день произвольной, слёзы в мужской раздевалке, разговор. Тогда Петя был плечом поддержки и спасением, сейчас же всё вдруг изменилось.       — Почему всё должно быть таким сложным? Почему все эти чувства свалились на меня сейчас, почему? — вдруг говорит Гуменник, тихо и хрипло, с надрывом. Он открывает лицо и поворачивает голову, чтобы увидеть чужие глаза.       Илья меняется в лице, задумывается, мучается. Слов в его мыслях слишком много и одновременно — недостаточно.       — Я не понимаю… Это испытание? Искушение? Награда? Не понимаю, не понимаю, я… — продолжает бормотать Петя, совсем теряясь, разрушаясь, теперь все те мысли, все переживания, сомнения, о которых он пытался не задумываться — обрушились одной резкой волной.       У Ильи в мыслях грохочет странное и жуткое крещендо.       — На всё воля Божья?.. — вдруг произносит Малинин. Слова — тихие, неуверенные, шёпотом.       Услышать от Ильи что-то о Боге — всё равно что получить пощёчину. Это так резко, так странно — будто подобные слова никогда не могли быть высказаны, выстроены в этом человеке.       — Ты же даже не веришь в Бога, Илья… — и Петя усмехается, без злобы, просто с грустью.       — Да, но… Иногда я думаю о том, что… — и Илья ненадолго замолкает, подбирая русские слова. Он тянется тёплой ладонью к чужой руке и переплетает пальцы. — Может, мне было бы немного легче, если бы я смог хоть во что-то поверить. I’d like to believe, but I can’t. It’s… difficult.       Илья и сам не совсем понимает, что точно чувствует. За эти дни в нём точно что-то пошатнулось — как-то так, невесомо, невидимо, без катастрофы. Подростковое, максималистское отношение к религии словно изменилось — немного, слегка, но всё сместилось в сторону. И, может, виноват в этом лишь Петя.       — Мне сложно поверить в Бога, который причиняет людям боль, — пытается пояснить Илья. — Но иногда мне очень не хватает смирения и защищённости, которые может дать религия. Это тяжело объяснить.       — Я понимаю, — отвечает Гуменник. Он выдыхает, подносит к своим губам чужую руку. Мягкий поцелуй в костяшку указательного пальца. Илья чуть поворачивается, старается сесть ближе. Он тянется вперёд, чтобы деликатно попросить о поцелуе — замереть в миллиметрах от чужих губ. Тихий, очень мягкий поцелуй, дрожащие ресницы. У Пети всё ещё влажные волосы, губы потрескались и кажутся колючими.       Тишина прикосновений. Деликатные и трепетные поцелуи. Тягучее, сладкое время.       — Каково это — жить в семье священника? — шепчет Илья в какой-то момент, когда отстраняется первым. Петя улыбается от этого вопроса, но глаза остаются стеклянными, грустными.       — Быть сыном священника — значит не иметь права быть плохим, — больные слова. Петя падает спиной на кровать, он смотрит в потолок. — Каждый раз, когда я что-то совершаю, многими это всегда автоматически оценивается с позиций религиозной, христианской морали. Я же сын такого уважаемого и хорошего священника, как я могу слушать такую ужасную музыку, как я могу ставить такие мрачные номера, как я могу… Быть не идеальным христианином? Хах.       С губ слетает грустный смешок. Петя закрывает глаза.       С возрастом он приспособился ко многому. Но ошибаться дома было нельзя, грешить — запрещено. Много правил, условностей, в которых было необходимо просто раствориться, принимать, как должное. Маленький мальчик внутри него слишком часто проглатывал в себе все негативные чувства. Очень важно было быть удобным и хорошим. Всегда оставаться правильным сыном, старшим братом, быть примером, достойным преемником, искренним христианином.       — И вот он я, идеальный христианин, влюбившийся в мужчину. Это иронично, — бормочет Петя вслух, сдерживая болезненный, истерический смех. Илья ложится рядом, повернувшись набок. Он видит в Пете того самого нежного, очень чувствительного мальчика, который всегда был вынужден сковывать и забывать себя, — и это больно.       — Никогда не задумывался обо всём этом в таком ключе. Мне жаль, Петя… — пытается ответить Малинин. Скудные слова. Любых звуков, слогов, слов из любого языка сейчас будет недостаточно.       Петя открывает глаза, поворачивается набок тоже, чтобы видеть чужое лицо.       — А каково это — тренироваться у своих собственных родителей? — тихо интересуется Гуменник.       Илья не любит этот вопрос — слишком многие люди уже спрашивали о подобном. Он устал объяснять, что его родители — хорошие и любящие, и что они не воплощают через него свои собственные желания и цели. Устал защищаться. Но сейчас впервые хочется ответить открыто и искренне.       — Это сложно, но… не так, как все думают. Эм-м-м, — Илья кусает по привычке нижнюю губу, когда задумывается. — I saw what the fans think about my father, especially after my defeat in the free skating. All those tweets, videos…       — Да, я тоже видел, — припоминает Петя. Он вспоминает — после поражения Ильи все резко осудили его отца за то, что он не выглядел достаточно поддерживающим. Не обнял, не успокаивал, скорее даже выглядел каким-то злым.       — Many people feel sorry for me, but they don’t think about how my parents feel. I mean… When I fell on ice during the most important battle in my life, when I shattered and lost myself, my dad, he… He didn’t just see a trainee in me, he saw his son. You get it? Every time he has to watch me break down or watch me succeed — and remain strict. I’m sure it hurts him. Maybe even more than it hurts me.       Петя в эти минуты вспоминает своего отца и свою маму. Как успокаивал их перед тем, как прилететь в Милан, как до последнего повторял матери, что всё будет хорошо, что со всем справится. Выдержал бы он, если бы папа стоял прямо здесь, за бортиком? Чёрт его знает. Но это точно что-то очень болезненное.       А Илья продолжает говорить:       — А строгость… Yeah, sometimes dad has a hard time staying gentle. But he loves me. And mom does, too. I chose this path for myself, they didn’t want me to become a figure skater at all. I did. Or, perhaps, God had this path in store for me, eh? — и Малилин беззлобно посмеивается. — Without my dad’s strictness, I might not have achieved what I have. Sometimes I look at you with your coach… Не помню, как её зовут?       — Вероника Дайнеко, — напоминает Петя, продолжая внимательно, с чуткостью слушать.       — Ah, yeah, right. I remember first time seeing you two interacting with each other so warmly. I’ve never seen such closeness between a coach and a figure skater, it’s… I was shocked that it’s even possible. But… I wouldn’t have done it with a coach like her. Perhaps now that I’m an adult — yes, but as a child, as a teenager… I needed strictness.       — Хм-м-м-м, да, я понимаю.       — Как ты… как ты справляешься без жёсткого тренера и жутких тренировок? — интересуется Илья. Он слегка улыбается, протянув вперёд руку и заправив Пете прядь волос за ухо.       — Я сам себе строгость, — лишь тихо отвечает Пётр.       Пауза молчания. Лечь поудобнее на кровать, головой — на подушки, под одно на двоих одеяло. Веки становятся тяжёлыми, сердца — спокойными и сонными.       Петя старается лечь ближе. Они лежат на боку, лицом к лицу друг к другу. Мир вокруг тает в интимности и тишине, в таком душевном, странном ночном разговоре. Петя чувствует себя так, будто собственную грудь открыл нараспашку, вылез из своей скорлупы. Это приятно, это так хорошо. Илья кажется очень близким. Боль становится тише.       — Сколько у нас осталось?.. — вопрос, внезапный и бьющий, как укол иглы. Илья спрашивает, хмурясь и мысленно считая.       — Завтра последние тренировки, потом — показательные выступления, закрытие в воскресенье. В понедельник утром я буду в России, — поясняет Петя. Он давно уже всё посчитал.       Илья быстро пересчитывает на пальцах, тихо-тихо, на английском проговаривая дни недели.       — Три дня? — испуг. Казалось, что времени больше, что ещё столько всего впереди.       — Да.       Малинин пытается успокоить бешено забившееся сердце.       — Может, ты влезешь в мой чемодан? Я увезу тебя с собой, в Санкт-Петербург, — глупая шутка от Пети.       Они оба смеются с жуткой грустью. Дышать тяжело.       Петя снова поворачивается на спину. Он долго думает о чём-то, молчит, слышны лишь его тихие выдохи. Прикосновение к Илье — ладонь к ладони, палец к пальцу. Петя улыбается, рассматривая свою руку, так соединённую с чужой: его пальцы немного длиннее чужих, а сама рука будто кажется сильнее.       — Смогу ли я… увидеть тебя снова? После Олимпиады, — спрашивает Петя. Очень тихо, осторожно, будто перешагивая странную, невесомую и невидимую границу. Говорить о будущем страшно, но не обсудить всё друг с другом будет глупо, как-то по-детски. Нельзя игнорировать жуткого зверя в комнате.       Илья ощущает давление на грудь, на сердце, будто всё сдавило каким-то грузом тяжести и боли. Он опускает взгляд и медленно размыкает соединённые ладони.       — Я не знаю, Петя… Я… It’s a bad idea.       У Малинина брови чуть изогнуты вверх в каком-то совершенно сочувствующем, несчастном, трогательном выражении. Глаза блестят. Сердце бьется тревожно. Он ненавидит себя в этот момент. Ненавидит, презирает. Снова эта ярость, что жжётся в грудной клетке. Он должен быть резким, рациональным, должен быть правдивым. Кто-то из них должен продолжать слушать разум, а не чувства. И странно, что теперь это Илья.       — Послушай. Мы… Наши отношения, они… — Илья говорит с паузами, отчаянно стараясь не переходить на английский. Будто русский сейчас — это что-то более интимное. — Не стоит так рисковать. Ты всё понимаешь. Если кто-то узнает, ты потеряешь всё. Это того не стоит.       Петя и так понимает всё. Он уже давно всё осознал, но… Эта глупая и назойливая привычка всегда надеяться на лучшее убивает всё. Надежда — худшее чувство. Иногда он всё ещё мечтает о Чемпионате мира в Праге, об общих соревнованиях, о встречах, отношениях. Как глупо.       Что между ними? Любовь? Слишком громкое слово. О нём страшно даже говорить вслух.       — Так значит, у нас просто курортный роман? — риторический вопрос. Петя говорит, усмехнувшись после. Он приподнимается, чтобы сесть на кровати и прижаться спиной к подушкам и изголовью.       Гуменник думает о том, что всё могло бы сложиться иначе. Может, если бы они оба жили бы в одной стране, всё было бы немного легче. Смогли бы они быть обычной влюблённой парой? Что вообще делают парочки, как проводят время? Петя ничего не знает, ничего не понимает. Он думает о том, как сидит на свидании с Ильей в каком-нибудь американском ресторанчике — и это кажется чем-то диким, невозможным, очень странным.       Илья ничего больше не говорит. Он движется, он забирается на Петю сверху. Осторожно садится, позволяет себя обнять. Он просит о прикосновениях, о поцелуях — в шею, в губы, везде, пожалуйста, как можно больше. Всё вновь становится томным, тонет в нежной, болезненной грусти. Петя целует, стараясь запоминать каждую секунду этой ночи.       — Ты забудешь меня? Забудешь нас? — шепчет Гуменник, в промежутке между касаниями губ. Взгляд глаза в глаза. Хочется разрыдаться.       — What?       — Когда ты уедешь, ты забудешь меня? — повторяет Петя и целует чужую шею. Он оттягивает кожу, оставляя чуть болезненный, разноцветный след на чужой белоснежной коже.       Илья не отвечает. Он отводит взгляд, опускает голову, движется ниже, волосы падают ему на лицо. Руки проводят по чужому напряжённому животу и приподнимают футболку. Язык — вдоль чужих рёбер. Сегодня нужно вновь ощутить чужой вкус.       Петя надеется, что никогда не забудет.       Илья хочет верить, что сможет забыть.

* * *

      Утром Илья просыпается в одиночестве. Белая простынь скомкалась, тело устало. В голове — какая-то неприятная пустота. Солнце слепит глаза и заставляет щуриться.       Сквозь сон Малинин слышал, как Петя ходил по номеру — тихо, бережно, на цыпочках, как он одевался — дутая куртка мило шуршала в тишине. Несколько раз открывалась и закрывалась входная дверь.       Теперь Илья пытается прийти в себя, вспоминая ещё одну ночь наедине со своим невозможным человеком. Сегодня тренировки, надо готовиться, надо довести до идеала новое показательное выступление. В мыслях бардак.       Малинин поднимается на локтях, поворачивает голову. Он замечает на прикроватной тумбочке странный бумажный пакет, вчера его здесь точно не было.       Шелест крафт-бумаги, шершавое ощущение под пальцами. Илья замирает, то ли умиляясь, то ли пугаясь увиденного. В пакете прямоугольная упаковка детского шоколадного молока с трубочкой и венские вафли в контейнере, ещё тёплые.       — Oh my god, he remembered… — бормотание самому себе. Глупая, влюблённая улыбка. Илья вспоминает, как недавно рассказал Пете о том, что любит есть на завтрак.       Илья замечает сбоку от прозрачного контейнера маленькую записку, достает, разворачивает её скорее. Небрежный, неровный почерк, печатные русские буквы.       «завтрак в постель? не знаю, обычно же так делают, да? не стал тебя будить. увидимся на тренировке)»       Илья сходит с ума и пищит, увидев этот дурацкий, очень русский смайлик-полукруг в конце. Он бесится и не может стереть улыбку со своего лица, он почему-то хочет рассмеяться.       — Petya, you’re such a goofball, gosh… — бормочет Илья, делая вид, что не замечает этого приятного, нежного чувства влюблённости в своей груди.       У вафель очень сладкий и приятный вкус. Сироп напоминает поцелуи этой ночью.       Днём — пообщаться со своей сборной, поболтать со всеми, готовиться к показательным. Илья хорошо умеет отвлекаться, отстраняться от своих переживаний. Сегодня он снова сияет.       — Ты весь день улыбаешься. Наконец-то пришёл в себя, — замечает Скорняков, довольный и спокойный.       Илья ничего не отвечает, просто молчаливо кивает головой. Нужно сосредоточиться. Давно он позволил себе так сильно влюбиться? Что за подростковые сантименты… Чёрт.       Они идут по коридорам, через пропускную систему к тренировочной арене. Отец по пути много говорит о показательном, обсуждая прыжки и программу. Спорит о костюме, но Илья упрямо отказывается менять на что-то своё худи. Нет, в этой программе никакого костюма вообще быть не должно. Никакой театральности, искусственности и игры. Просто обычная и повседневная одежда. Только сам Илья, настоящий и искренний.       На льду Илья встречает Петю. Взгляд — и сразу идиотское желание прикоснуться, которое приходится душить в себе. Они приветствуют друг друга просто короткими кивками головы и мимолётными улыбками.       Гуменник выглядит неожиданно счастливым. Он тоже много улыбается. В ярко-бирюзовой кофте, с собранными волосами — такой довольный, просто радостный снова оказаться на льду. Атмосфера кажется потрясающей. Все катаются, но без напряжения, без давления, сгибающего плечи. Просто — для души, для удовольствия. Илья тренирует программу, прорабатывая мелкие связки и детали. Он чувствует на себе множество взглядов, но сам остаётся собранным и отстранённым. Только один взгляд чужих глаз будто прожигает кожу — у Пети как всегда блеск восхищения в зрачках, когда он смотрит на Илью.       — Почему ты всё ещё катаешься? — интересуется Малинин, когда после череды прыжков останавливается у бортика. Как бы так, невзначай — рядом с Гуменником. — Тебя же не допустили выступить с показательным.       — Хочется оставаться в форме и… мне просто нравится.       Илья, на самом деле, и так знал ответ, просто спросил — чтобы легче начать диалог.       — Спасибо за вафли, — шёпотом, с улыбкой и смущением.       Петя кивает и тоже смущается, почти краснеет.       Быстро разъехаться в разные стороны, пока диалог не вышел подозрительно-долгим.       Но в середине тренировки Петя всё же не сдерживается. После чужого идеального, запредельно-невозможного четверного акселя Гуменник подъезжает ближе, чтобы выразить своё восхищение словами. Сияние глаз, улыбки, лёгкий румянец на щеках.       — Это безумие. Как ты это делаешь? — спрашивает Пётр, пока Илья старается отдышаться после очередного приземления и идеального выезда.       Малинин усмехается, но выглядит очень и очень довольным. Он привык к такому восхищению и похвале, привык к таким вопросам. Но от Пети это как-то особенно приятно.       — I’m just not afraid, — беззаботно отвечает Малинин, улыбается и продолжает говорить:        — You fall, because you won’t let yourself, here … — и Илья постукивает себе по виску, коротко и быстро. — In your head, you won’t let your brain believe that you can do this. Your brain stops you, it tries to protect you. And I don’t care. I’m not afraid of breaking down. Я верю, что получится.       Петя ощущает какой-то приятный удар в своё сердце. Он кивает и соглашается, он понимает.        Может, любви тоже не стоит бояться? Нужно только позволить себе взлететь.