The Fall of Icarus

and though i burn how could i fall?

when i am lifted by every word you say to me.

the only heaven i’ll be sent to

is when i’m alone with you.

//

      — Спокойной ночи? — произносит Петя, когда они вдвоём с Ильей останавливаются у крыльца общежития. В глазах банальный, немой вопрос — стоит ли снова провести эту ночь вместе?       Илья замечает в чужом облике неловкость и смущение, и сам теряется, не зная, как же стоит поступить.       В мыслях вся Олимпиада будто раскололась на две части: Илья помнит её с двух, совершенно разных, ужасно противоположных сторон. С одной стороны — это грандиозность, шум, блеск софитов, это величие спорта, любовь людей, это холодный лёд и катастрофа поражения. С другой — это тихие шаги по коридорам, закрытый тёмный номер, шёпот, это невыносимый русский язык, интонации с паузами, это прикосновения и нежность на кончиках пальцев, трепещущие сердца, нескончаемые разговоры, это Гуменник и Илья, запертые и спрятавшиеся в своей влюблённости, как в мягком коконе.       Малинин хочет впитать в себя, выгравировать внутри каждую из этих частей. В каждой камере сердца уместить всё — сладость чужих губ расположить рядом с болезненной, бесконечной восьмёркой. Где-то там, в склизком разуме, в памяти Петя навсегда отразится, как часть этого февраля, часть пути. Влюблённость и поражение, сладкое и горькое, счастье и болезненность. Разве может поместиться столько в одном крохотном сердце?       После вечерней тренировки Малинин с трудом отвязался от своего отца — наврал что-то про то, что пойдёт прогуляться с Эмбер. Такая глупая, подростковая ложь. Илья не знает, поверил ли правда отец или лишь сделал вид.       Они с Петей ускользнули, убежали, как глупые дети — подальше от тренировочной арены, от знакомых людей, от контроля. Гуляли по улицам, добирались до Олимпийской деревни на метро. Петя уже выучил, как называются некоторые итальянские станции, разобрался и со смешным, забавным видом пересказывал схему Миланского метрополитена Илье. Малинин просто слушал, улыбался — такой расслабленный, почти счастливый.       И вот теперь они застыли у крыльца. Петя прячет руки в карманы куртки, чтобы не брать Илью за руку (очень хочется). Илья смотрит в чужие глаза.       — Good night, Петя, — тихо, с теплотой в голосе. Улыбка одними губами.       Илья смотрит по сторонам, пытаясь убедиться, что вокруг нет знакомых людей. Он делает шаг вперёд, он чувствует запах чужого парфюма и слегка поднимается на носочки, чтобы прошептать колючие слова в чужое ухо:       — Приходи ко мне ближе к полуночи. Хочу просто уснуть с тобой рядом. Можно?       Петя замирает на месте, ощущая, как напрягаются и зажигаются мышцы в уставшем теле. Он кивает, улыбается и с лёгким испугом отходит чуть в сторону — кажется, вдали слева виднеются силуэты людей в олимпиадных куртках. Даже поцеловать друг друга на прощание нельзя.       Они прощаются — без слов, а лишь улыбками и взглядами. Но уже у двери Илья вдруг оборачивается и кричит вслед Пете:       — You’re coming to the gala concert tomorrow, aren’t you?       Петя поворачивается и улыбается — его глаза в свете фонарей выглядят сияющими и счастливыми.       — Да. Хочу тебя увидеть.       Илья кивает, тоже продолжая глупо улыбаться. Он провожает Петю взглядом.

* * *

      Илья один на кровати, один в своём номере. Взгляд в потолок, глаза затуманены. В своих мыслях он едет по пустому льду. Прыжок — мир размывается перед глазами, мир растворяется на краткие секунды, тело помнит движения. Но что-то сразу идёт не так, что именно — Илья не понимает до сих пор. Будто та вера в себя, которая всегда спасала, внезапно оказалась тише.       Ошибка, что-то рушится — и боль ударяет волной. Илья мысленно падает. Он помнит это ощущение. Страх заводит сердце в гонке. Всё ломается. Малинин вспоминает крики людей — их вдохи, выдохи. Всё было слышно. Их взгляды прожигали. Всё пробивает мощной внутренней, тяжёлой дрожью. Будто тело вибрирует.       Илья вспоминает свою произвольную программу. Он помнит каждую её секунду — и не может забыть. По ночам он мысленно крутится в каждом своём прыжке, он повторяет, повторяет — и ничто не может заставить утихнуть эти ужасные мысли. Ничто и никто, кроме… кроме милого русского парня с низким голосом и вечно растрепанными волосами.       Странное ощущение. Бывают такие люди, которые просто врезаются в жизнь и разделяют её на «до» и «после». Гуменник стал таким человеком, даже этого не осознавая, не желая. Как теперь продолжать строить своё будущее, зная, что Петю нельзя увезти с собой, уместить в свою жизнь? Идиотская драма.       Нужно поспать, потому что завтра тяжёлый день — один из последних, что ещё остались. Яркое мгновение Олимпиады медленно угасает. Концерт, показательное, церемония закрытия — и дальше ничего. Илья хочет разрушить все существующие в мире календари, все часы и все циферблаты. Он хочет проглотить и пережевать каждую цифру, сжечь её, выжечь, лишь бы только забыть о том, что время продолжает уходить.       Илья слышит стук в дверь. Три коротких удара. Он поднимается, чтобы открыть — и встречает Петю.       Тихие шаги, шёпот, закрытые шторы. Малинин оставляет включенной лампу на прикроватной тумбочке, комната залита приятно тёплым, жёлтым светом. Он ничего не произносит, ничего не говорит — лишь взглядом зовёт к себе, в себя, в сердце.       Объятья согревают теплотой. Илье нравится видеть Петю в своей кровати. Видеть его сонным, стеснительным и нежным, таким настоящим, драгоценно-искренним. Он выводит пальцами узоры на чужом животе, кусает Петю за плечо, оставляет следы на коже. Говорит много — о сегодняшней тренировке, технике прыжков, он расспрашивает Петю о любимом элементе (лутц, конечно, это лутц), о любимых коньках, цвете чехлов (почему розовые?). Илья говорит, он не может насытиться, успокоиться, ему больно — ему очень хочется узнать Петю, понять, запомнить. Каждая деталь кажется жизненно необходимой.       Петя впервые засыпает первым — все свои силы сегодня он отдал на тренировке, в прыжках, в вопросах.       Илья никогда, никому не признается, что рассматривал спящее лицо Гуменника и считал его родинки.

* * *

      Петя не помнит, как давно он был в фигурном катании просто зрителем. Женские программы на Олимпиаде — не в счёт, это было слишком волнительно, напряжённо, иначе.       Но быть просто фанатом на трибунах, наслаждаться чужим катанием, наблюдать и получать удовольствие, а не оценивать, — это так странно. В каком-то смысле фигурное катание стало работой, способом себя выразить, оно превратилось в бесконечный цикл из тренировок, ожиданий и выступлений.       Сейчас же Петя впервые наблюдает за концертом на международной арене. Гала-выступления — смешные, немного-дурацкие, яркие. Так приятно видеть всех этих людей. Откусить кусочек от чужого счастья, от этого свободного мира, куда его самого не допустили. На вкус как мёд с привкусом горечи.       — Жаль, что тебе не дали выступить. Трансформер бы идеально вписался, — слышит Петя от сидящего рядом Вовы Литвинцева. Гуменник в ответ только совсем потерянно, со смущением кивает, ему неловко соглашаться. Сам он уже едва ли может представить себя на этом льду. Иногда он вспоминает свою произвольную программу — и мозг отказывается верить, что всё это действительно было реальностью.       Аделия кажется искрящейся, светлой звездой — и Петя выдыхает с каким-то облегчением, когда видит с экрана её улыбку. Она в порядке — может, ещё не совсем, но она точно придёт в себя. Всё будет нормально. Уже через пару дней все присутствующие здесь просто смогут пойти дальше.       А сам Петя в порядке? Он дал уже много интервью, он старался — быть деликатным, интеллигентным, полным спокойствия. В нём с самого начала не было гнева — он ехал, уже зная, что подняться на пьедестал не получится. Но эта гадкая, омерзительная надежда… Он и правда всё равно продолжал надеяться — где-то глубоко внутри себя.       Теперь же Петя смотрит с трибун на чужое счастье — и ему не больно, не тяжело, а просто немного пусто.       Ладони горят от хлопков. Петя много хлопает всем, смотрит, улыбается, щурится. Ему нравится этот шум трибун, очень нравится атмосфера. Вокруг много знакомых людей из России, много журналистов, всех тех, с кем он здесь общался. Иногда Петя обращает внимание на сектор американских болельщиков и рассматривает плакаты, зачем-то запоминая плакаты с Ильей. Может, он бы хотел держать один из них — на коже рук остаётся странное ощущение невозможности. Где-то в ещё одной версии реальности он мог бы быть ярым фанатом с разрисованным лицом, с плакатом про QuadGod-a в руках, который бы рисовал полночи. В другой Вселенной, в другом сне… но не здесь.       Всё замирает в груди, когда объявляют Илью. Крики людей оглушают. Все оживляются, радуются, вскакивают с мест. Петя не спрашивал у Ильи, какой будет показательная программа и что он выбрал на этот раз. Он ничего не просил рассказать. Хотел увидеть вживую, впервые, по-настоящему.       В какой-то момент кажется, что трибуны перестают дышать. Петя точно теряет дыхание. Он почти не движется, может, даже моргает реже. Илья. Этот чёртов невозможный, запредельный, оглушительный Илья. Всегда неизменно яркий, ослепляющий сиянием, сбивающий своей энергией с ног. Сегодня он… другой.       Бьёт по сердцу не привычная ярость и сила, которую Петя всегда видел в чужих выступлениях. Бьёт эта тишина. Серый силуэт на льду, потерянные глаза, тонкие руки. Петя видит, как сжимается Илья, как закрывает себе лицо, прячет под капюшон свои волосы.       Богу тоже бывает больно?       Пете кажется, что сердце в груди останавливает свои удары. Планета перестает вращаться. Лёгкие не вдыхают воздух. Люди вокруг прекращают существовать. Всё сужается, крошится и дробится, пока не остаётся только один человек на льду. Петя видит только Илью, чувствует только Илью, на пару минут всё остальное просто исчезает.       Руки холодные. Сухие губы потрескались. Глаза почему-то болят. Напряжённое тело отказывается двигаться. Петя приподнимается, вытянув спину — он видит, видит, как Илья совершает прыжки, как Илья не сияет, а ломается сейчас, там, на льду. Без падений, без слёз, без трагедии — Илья просто вытаскивает из себя всё больное, он разрезает своей болью лёд.       Петя видит в нём очень трогательного, очень чувствующего и напуганного человека. Смысл показательного читается очень легко — все эти голоса, шум, изображение телефона и сообщений, попытка спрятаться от людских глаз, от давления, от мнений. Петя понимает. Но он видит в происходящем что-то ещё, что-то, что, может быть, давно уже заметил, но не мог признать.       Пётр видит в Илье величие. Такое грандиозное, огромное, чудовищное. Сияние, что не даёт дышать. Потому что чтобы позволить себе быть уязвимым перед взглядами сотен глаз — нужно обладать невероятной, ненормальной силой.       Петя не любит быть на льду собой. Он просто так не умеет. Это всегда — образ. Это чужие чувства, движения с игрой, с актёрством, отточенные, выученные. Это всегда заигрывание с чем-то мрачным, с чем-то скрытым внутри себя, но только через грань, сквозь грим, через маску. Он никогда не сможет позволить себе отразить на льду свои собственные, кричащие и кровоточащие чувства. Потому что это будет ощущаться, как потеря всех защит, как неприятная уязвимость, как чрезмерная близость, открытость, к которой сердце не готово.       И потому, видя, как Илья замирает в последней позе, Пете хочется разрыдаться. Чувств слишком много — восхищение и восторг смешиваются с чувством страха, с чувством благоговейного трепета и почти преклонения перед чем-то… божественным? Будто впервые видишь что-то недостижимое, что-то по-настоящему внеземное, внечеловеческое — и вдруг ощущаешь, как сам хрупок, мал, бесполезен и крохотен перед чем-то величественным. Трепет поднимается мурашками по бледной коже, остается в сердце пожаром, нежностью в пальцах, светом в глазах. Внутри загораются звезды — все из них, всё горит, всё пылает — восхищением, нежностью. страхом, влюблённостью. Тело хочет расплавиться, тело просит — прикоснуться к свету, сгореть, лететь выше, любить любить любить. У Пети слишком стеклянный, потерянный взгляд. Так смотрят на иконы, так просят пощады, сдерживая слёзы где-то в груди.       Всё мутнеет перед глазами, всё резко болит. Илья ослепляет, как солнце.       Малинин думает о Боге, когда застывает в последней позе и долго смотрит куда-то вверх. Он думает о том, что способен ослепить даже это странное божество, если оно действительно существует. (а существует ли?)       Илья хочет уничтожить Бога, посмеяться ему в лицо.       И он хочет попросить у Бога прощения.

* * *

      После концерта Илья окружен людьми. Его преследуют, с ним говорят, от него требуют слов, автографов, улыбок и фотографий. Толпа движется за ним с криками, возгласами и шумом. Охрана не справляется. По коридорам едва позволяют пройти.       Малинин старается оставаться вежливым, аккуратным и добрым. Его глаза уже болят от вспышек, дышать становится тяжело, голова разрывается от шума людских голосов. Слишком много всего.       На улице, у выхода — тоже люди. Много людей. Илья улыбается всем, подписывает открытки, позволяет к себе прикоснуться, сделать фото. Он отдаёт все свои силы. Руки заняты подарками, пакетами, игрушками и цветами. Вес людской любви болезненно давит на плечи.       Охрана помогает уложить все пакеты в багаж и дойти до автобуса. Здесь ещё мало людей, только водитель и несколько олимпийцев. Илья замечает на заднем сидении Петю — и ноги сами делают шаги к нему навстречу.       Гуменник выглядит потерянным, уставшим. Он прислоняет лицо к окну и видит в стекле своё отражение. Чужие шаги слегка заставляют вздрогнуть.       — Ты не против, если я сяду здесь? — зачем-то спрашивает Илья, тихо и тоже с усталостью. Он садится на место рядом, неосознанно прислонившись плечом к чужому плечу.       Петя молчаливо, согласно кивает, улыбнувшись с привычным смущением. Он пытается не смотреть на Илью слишком долго. Руки сжимаются в кулаки. В автобусе душно и слегка пахнет бензином. Вокруг суета и шум. Слышно, как время от времени заходят и садятся люди. Разные голоса и языки смешиваются между собой. Много света, запахов, звуков. У Пети кружится голова.       — You look exhausted. Всё хорошо? — шёпот. Илья не может заставить себя промолчать. Он касается своим тонким мизинцем чужой руки, он проводит по чужой коже — соприкасается будто почти мимолётно, легко и случайно. Петя глотает слюну и теряется.       Кажется, что Илья всё ещё не прекращает сиять. У Пети в груди снова разгорается что-то нечеловеческое.       — Да, я просто… немного устал от шума, — пытается пояснить Гуменник. Он не совсем понимает, что чувствует — лишь сенсорную перегрузку или, может, усталость от чувств и от самого себя. Иногда в его мыслях всё ещё мерцает и искрится это странное ощущение тревожного трепета, когда он смотрит на Илью. Перед ним снова хочется рухнуть на колени. Перед ним вдруг ощущаешь себя очень хрупким и полным слабости.       — Okay, I understand, — лишь отвечает Илья.       Когда автобус трогается, Малинин останавливает свою голову на чужом плече. Мягко, бездумно. Петя не напрягается, но отчаянно отговаривает себя от желания прикоснуться к чужим волосам. Сидения слегка вибрируют, слышится шум дороги и двигателя. Сердце становится громче.       — Как тебе моё показательное? — тихий вопрос и лёгкая, уставшая улыбка.       Взять бы сейчас за руку, погладить по пальцам, поцеловать с нежностью в висок — Илья хочет этого, хочет больше всего на свете. Петя выглядит таким нежным. Волосы распущены, расслабленное лицо, глаза немного тусклые, с пеленой грусти. Илья хочет поцеловать его. В губы, в родинку на щеке, в лоб, в брови, в дрожащие веки. Боже. Чувствовать такую трепещущую, гигантскую нежность — так приятно, так больно и хорошо.       У Пети шестерёнки в голове становятся очень медленными, скрипящими, заржавевшими. Он долго подбирает слова, смотрит в окно на пролетающие мимо улицы. Ему хочется рассказать о том, как Илья был прекрасен, о том, каким невероятным, катастрофическим он был. Нормально ли восхищаться кем-то настолько сильно? Пете кажется, что крылья за спиной сегодня стали слабее, а расплавившийся воск обжёг кожу. Но быть рядом с Ильей, видеть его, взлететь к нему — это так потрясающе, так захватывающе.       — Ты — совершенство, — шепчет Гуменник, чуть наклонив голову. Каждый слог, каждый звук произносится и слетает с языка так легко и естественно, что напоминает молитву.       Илья поднимает голову, посмеивается и легко ударяет Петю в плечо.       — Не говори так, что ты несёшь, — Илья смеётся, он весь кажется полным света. — Я обычный человек.       Петя думает, что никогда не смог бы так полюбить «обычного человека».       Ехать довольно долго, автобус застревает в пробке. Все уставшие, вымотанные и сонные. Гуменник замечает грусть на чужих лицах. Водитель, похоже, шумно ругается на автомобилистов — яркий, эмоциональный итальянский тонет в шуме.       Илья что-то ищет в своих карманах. Он достает кейс со своими эирподсами — у него очень глупый чехол в виде чёрной кошачьей лапки, — потом что-то долго выбирает в телефоне, а после внезапно протягивает один наушник Пете.       — Послушай. Мне нравится. Отвлечёшься от шума, — поясняет Малинин.       Петя хмурится в лёгком удивлении, но вставляет чужой наушник в левое ухо и погружается в музыку.       — Это что, Hozier?       — Ага. «Take Me to Church», — поясняет Илья, поправляя в своём ухе другой наушник. Он знает эту песню наизусть и тихо-тихо проговаривает строчки одними губами.       Гуменник прислоняется к стеклу, закрывает глаза. Он тоже знает эту песню. Автобус снова трогается и набирает скорость. Дорога тонет в звуке чужой музыки. Ещё одно прикосновение к сердцу.

* * *

      В темноте ночи Петя снова открывает дверь в свой номер. Он впускает Илью.       Последняя ночь, странная ночь. Завтра, в это время после закрытия Олимпиады они оба уже будут в аэропорту.       Илья подходит ближе и смотрит на Петю — смотрит будто не на него, а куда-то внутрь, сквозь. Холод голубых глаз прожигает внутренности. Петя погибает — и он к этому готов.       Малинин выглядит яростным и нетерпеливым. Он скрывает свой страх, прячет слабость и боль от скорого расставания в привычной для себя маске, защите: плотоядная ухмылка, цепкие пальцы, желание укусить. Он уверенный, жёсткий, его глаза горят хитростью.       Петя чувствует жажду, голод, желание — и ненависть к самому себе.       Руки, блуждающие по чужому телу, пальцы, запутанные в складках одежды, в пуговицах и мягкости кожи. Они оба спешат, боятся, горят и торопятся. Петя терзает себя, мучается — и разгорается, разгорается снова.       Малинин приподнимается на носочках, чтобы вновь приблизиться к чужому уху и прошептать:       — Выеби меня, — шёпотом, с искушением и улыбкой. Каждый слог — чётко и без акцента. Илья улыбается. Язык скользит по чужой ушной раковине, зубы с лёгкой болью впиваются в мочку. Чужой шумный выдох в ответ.       — Ты безумный, ты ненормальный, ты… — бормочет Петя, шокированный и горящий. Одна эта глупая, поражающая прямотой и бесцеремонностью фраза срывает с поводка, разрушает всю сдержанность. Он не дает себе договорить, он даже не дает Илье дойти до кровати — губы к губам, сразу глубоко, с пожаром и со слюной. Гуменник прижимает Малинина к закрытой двери, пол скрипит под ногами, руки дрожат.       — I know you like this, — шепчет Илья сквозь улыбку, когда поцелуй разрывается.       Глаза Пети темнеют, жёсткими становятся прикосновения. Он больше не медлит, не мучает, не сдерживает себя. Всё происходит быстро, в грохочущей тишине шумит пряжка чужого ремня, звенит молния. Руки уже выучили, как нужно себя вести, Петя запомнил, что Илье нравится.       Малинин доволен собой. Он позволяет к себе прикасаться, он снимает с Пети футболку и обнажает его строгое, сухое тело. Поцелуи-укусы в шею жгут приятной болью, сердце кричит в висках, грудь вздымается бешено. Ещё, ещё, продолжай, не смей останавливаться, растерзай меня, уничтожь. Илья просит, требует, он кусается, стонет, он хочет ещё.       — Блять… — срывается с языка у Ильи, когда Гуменник разворачивает его спиной к себе, горячие ладони хватают за бёдра. Петя снимает чужую футболку, проводит языком по выпирающим острым позвонкам, упирается в чужое напряжённое бедро. Выдох — куда-то в заднюю сторону чужой шеи.       Петя поражает силой и внезапной мощью. Он горит, но всё ещё старается заботиться. На колени — опуститься, чтобы провести языком по чужому телу, расслабить, оставить слюну. Потом — пальцы, но с быстротой и без осторожности.       Гуменник даже не снимает собственные штаны, а лишь слегка опускает вниз. Кажется, что каждая секунда убегает слишком быстро. Всё не ощущается грязным и пошлым, они оба уже слишком голодны. Илья позволяет взять себя так — нетерпеливо, с грубостью и почти злостью, взять себя стоя, не видя чужого лица. Пальцы почти царапают входную дверь, ноги подкашиваются.       Первые толчки выходят рваными, жёсткими. Илья старается быть тихим — он кусает себе губы, закрывает себе одной рукой рот. Щёки краснеют, кожа становится липкой, ноги слабеют. Внутри всё скручивается от всепожирающего, сумасшедшего желания, от удовольствия и лёгкой боли. Петя движется, целует туда, где может дотянуться, мажет губами по коже, гладит по напряжённым бёдрам, царапает кожу. Они оба — как разъярённые звери, нелюдимые, дикие и живые.       — Гуменник… — Илья шепчет-стонет, голос хрипит. Он выгибается, когда от нового случайного толчка приятная волна скользит по телу. Чёрт, чёрт.       Тела горячие, влажные, истерзанные. Петя всё ещё любящий, всё ещё осторожный, со всей своей драгоценной искренностью, хрустальной открытостью. Он входит на всю длину, прижимается грудью к чужой спине, целует в плечи, оставляет засосы на коже. Он просто хочет оставить себя — здесь, в этой комнате, в этой маленькой реальности, которую они вместе, рядом друг с другом выстроили. Быть всегда в этих номерах, говорить с Ильей, целовать его, любить его — его мужское тело, такое похожее и такое другое, такое прекрасное-невозможное-ненастоящее. Любить его душу — его милые слабости, металлическую строгость, стойкость и непоколебимость его сердца. Просто быть с ним — сегодня, завтра, все следующие дни, в любой версии реальности, в любом измерении, в любой части выдуманных кем-то глупых историй. Петя хочет раствориться в чужой жизни — хотя бы сейчас, хотя бы в эти минуты, и в ещё несколько следующих, и, может, столько, сколько им будет позволено, пока не взлетят самолёты. Петя хочет — и пытается не помнить, не вспоминать о том, что каждый шаг ближе к Илье — это шаг ближе к пропасти.       Илья не хочет рыдать, не хочет смеяться, не чувствует больше пустоты и не ощущает величия. Он чувствует покой. И любовь. Такую любовь, что просто наполняет сердце жгучим счастьем, плавит каждый острый осколок боли внутри. Любовь, от которой хочется отдать себя — в чужие руки, в русские слова, в солёный привкус кожи и нежность улыбки. Петя слишком хороший, такой хороший, что его больше не хочется разломать — не хочется срывать его, как прекрасный цветок. Нужно просто смотреть, как он распускается, как расцветает. Илье нравится чувствовать, как Петя изменился, как он стал рисковать, как все его прикосновения стали ярче, живее — без страха и без смущения. Илье нравится Петя, о боже, безумно нравится. Прекрасное чувство, глупое чувство, но его из себя уже никак, никакими путями не вытащить.       Малинин прикасается к себе рукой, чтобы дойти до пика и, сжав зубы, простонать сдавленно, тихо, пока Петя и сам совершает несколько последних толчков и тоже весь отпускает себя. Реальность мутнеет перед глазами, а оргазм кажется ожогом, вспышкой электричества под кожей.       — Тш-ш-ш-ш, иди ко мне, — шёпот, тишина, мягкие руки. Развернуть Илью к себе лицом, поцеловать в губы, в нос, в лоб, ощутить вкус соли.       Илья улыбается. Счастье и несчастье смешиваются во что-то одно в крови. Петя поднимает Илью на руки — поднимает так, будто он сейчас ничего не весит, будто он ангел с крыльями, сияние и свет без веса плоти. У Ильи от этого, кажется, в сердце срастаются все последние трещины. Боли нет.       Руки Малинина обнимают чужую шею, запоминают это невесомое, новое, странное ощущение — быть в чужих руках, быть чьим-то, кому-то принадлежать. Больше Илья, кажется, уже ни с кем не позволит себе подобное испытать.       Петя укладывает Илью на кровать, в белое постельное белье с запахом свежести, чистоты. Илья сам такой — очень чистый, как стеклышко хрусталя, как луна в пустом небе. По нему и не скажешь, но он весь — глупый мальчик, невинный мальчик, слабый мальчик в шкуре заносчивого и гордого зверя. Только рядом с Петром эту шкуру с себя хочется снять.       Объятие и падение друг в друга, новые поцелуи, медленные и густые. Сердца замедляются, реальность кружится, тела кажутся слабыми. Петя касается губами чужой шеи, проводит тёплым кончиком языка по кадыку, слизывает выступившие, едва заметные капли пота. Чужой вкус, запах, ощущение тела — всё хочется запомнить, ощутить, выучить снова. Илья помогает Пете до конца снять всю одежду — и рассматривает его обнажённое тело, его сухие мышцы, плоский живот, дорожку волос, уходящую вниз, к лобку. Балетное тело, такое аккуратное, другое, вытянутое, наощупь как нежная хрупкость и металл строгости. Илья старается выучить все чужие изгибы пальцами, все кости, все волоски.       Возбуждение и желание возвращаются снова, но уже мягче, слабее, тоньше. Пальцы Ильи скользят, касаясь чужой головы, зарываясь в волосы, губы останавливаются в миллиметрах от чужих губ.       — Ты не жалеешь о нас? О том, что мы всё это допустили? — вопросы всё же срываются с губ, вырываются из коробки разума. Илья спрашивает, смотрит. Болезненное волнение.       — Нет, Илья, нет. Я не жалею, — Петя отвечает с уверенностью, быстро и без сомнений.       Слёзы застыли в уголках глазах.       Мир, в котором они так любят друг друга — это самый жестокий, самый грубый, абсурдный и глупый мир.