The Fall of Icarus

arms, legs, gut, face

all of the things you love but I hate

arms, legs, gut, face

all of the things you will never see again

//

      Илья умоляет себя не засыпать, потому что заснуть — значит упустить время. Он глотает каждую минуту, он старается ухватить ещё немного — ещё чуть-чуть чужих поцелуев, немного голоса, запаха, вкуса. Он растворился бы в Пете, если бы мог, он бы уничтожил и сжёг солнце, лишь бы новое утро никогда не наступало.       Солнечные лучи вызывают злость. Они с Петей в одной кровати — Илья оставляет лёгкий поцелуй на Петином плече и пытается запомнить созвездия родинок на его коже. Объятья кажутся очень тёплыми и вместе с тем — недостаточными, больными. Теперь всего — недостаточно, мало, безнадёжно. Нужно выгравировать себя самого в чужом сердце, нужно сделать что-то, чтобы сохранить эту связь, нужно уничтожить мир, убежать, исчезнуть, сломать себя.       На боку, лицом друг к другу — руки опускаются на чужие плечи, голова утыкается в изгиб шеи. Слова шёпотом — глупые и смешные: что-то о чувствах, о спокойствии, что-то о бесконечном «останься» и «я не могу отпустить тебя». Белая скомканная простынь и звенящая пустота отельного номера. Тела расслабленные, нелепые и пустые.       Гуменник горестно улыбается — крупные пухлые губы искажены в улыбке, почти усмешке. В груди застывает неприятный и истерический смех. Малинин дрожит в объятьях, он прижимается, он обнимает крепче, проводит своими ангельско-сильными пальцами по выпирающим позвонкам.       — Ты исхудал, — шёпот Ильи. Нужно говорить, хочется говорить — наполнять тишину словами, вздохами, мыслями. Нужно слышать — запоминать, пока ещё есть время. Пётр ничего не отвечает, но медленно движется, оставляя тёплый поцелуй на чужом лбу.       Рано утром они должны спать — каждый в своём номере, каждый в своей кровати. Рано утром их бешеные, ненормальные тела должны отдыхать, восстанавливать силы, выстраивать по крупице новую защиту, чинить то, что сломано.       Рано утром они не должны лежать в объятьях друг друга, пока за окнами расцветают и просыпаются итальянские улицы. Не должны, но…       Малинин учится умиротворению — учится успокаивать себя, быть тише, мягче. Рядом с Петей больше не хочется кричать, не хочется быть ярким. Достаточно просто дышать.       Гуменник первым размыкает объятья — пальцы скользят по чужим лопаткам, медленно дотрагиваются до плеч и отстраняются. Он поворачивается на спину, глядя на дурацкие тонкие лопасти вентилятора на потолке. В комнате становится светлее, солнце просыпается — и это плохой знак.       Во рту сладкий привкус чужих поцелуев, губы искусанные, волосы спутались. Илья ложится ближе, бережно приземляя голову на чужое левое плечо.       — Ты же будешь на сегодняшнем закрытии, да? — тихо спрашивает Малинин. Мысленно он считает, сколько часов ещё осталось — и получившаяся цифра кажется катастрофически крохотной.       Илья спрашивает, потому что всё ещё не до конца понимает, что значит «нейтральный атлет», и что Пете разрешено здесь, а что — нет. Он представляет, как иначе всё могло бы выйти, если бы Гуменник приехал под флагом своей страны, если бы людей в его сборной здесь было больше, если бы ему позволили, как и всем, стать полноценной, важной частью Олимпиады… Илья хочет научиться останавливать бомбы, рушить кости политикам и закапывать в землю слово «война».       — Да, мы с Аделией будем, как и все, — поясняет Петя, пока пальцы рассеянно зарываются в чужие волосы.       У Ильи под рёбрами загорается дурацкий, яркий огонь, который заставляет его много болтать и светиться активностью. Молчание и тишина сейчас кажутся невыносимыми — в голову сразу лезут уродливые мысли о скором конце.       — Ты же знаешь, что ты очень красивый, да? — лепечет Илья на своём мурчаще-кошачьем русском, лёгкий акцент и нежная «р» выдают в нём американца. Он приподнимает голову, чтобы рассмотреть лицо Пети лучше, пока тот расплывается в очень смущённой улыбке.       — Какого цвета твои глаза? — и Илья приближается, чтобы посмотреть ближе, смотрит и старается запомнить. Он видел эти глаза, когда они были полными острого стекла и грусти, когда Петя разбивался от чувств — и тогда они казались пустыми, почти прозрачными. Видел, как в чужой радужке отражалась влюблённость, нежность и теплота — и цвет напоминал янтарь в солнечном свете. Видел, как меняются эти глаза, как сжирают желанием, как темнеют, как выглядят полными мрака.       — Не знаю, они хамелеоны? Что-то вроде того. Мне говорили, что это hazel nut eyes или как-то так… — пытается припомнить Петя, улыбнувшись и прикоснувшись ладонью к чужому лицу. Лёгкий поцелуй в губы ощущается таким сладким и нежным, что хочется закричать.       Это напоминает последний день перед концом света. Ты точно знаешь, что осталось всего несколько часов, что ещё немного — и всё будет кончено. И вместо того, чтобы пытаться защитить себя, найти выход, спасение — ты лишь сохраняешь какое-то неестественное, истерическое спокойствие и продолжаешь проводить свой день так, будто за плечами не гремит, не грохочет катастрофа.       Илье нравится делать вид, что расставания не существует. Он пытается забыть о существовании самолётов, континентов и разных стран.       — Just remember that you’re очень красивый. Never forget that, — зачем-то добавляет Малинин и улыбается, замечая очаровательное смущение на чужом лице.       Петя чуть отворачивается, обратив внимание на окно — занавески все уже залиты светом, ветер немного шумит. Остаётся совсем немного до весны.       — Я никогда не мыслил о себе в таком ключе. Я никогда даже не считал себя красивым, не знаю, что все эти фанаты во мне нашли, — Петя говорит с лёгкой задумчивостью, голос тихий, без ярких эмоций.       Гуменник очень старается скрывать свою гадкую, липкую, неприятную грусть, которая с каждой минутой всё больше давит на грудь. Но она всё равно проступает — в том, как он выглядит, как много он молчит и бесконечно, бесконечно думает.       — Петя… — и лицо Ильи приобретает резкую серьёзность, улыбка пропадает с лица. Он кладёт ладонь на чужую щёку, заставляя Петю чуть повернуть голову и посмотреть себе в глаза:       — Ты — самый прекрасный человек, которого я знаю. Не смей думать иначе.       Гуменник кивает, он закрывает глаза, чтобы прижаться своим лбом к чужому лбу и просто застыть вот так на несколько долгих секунд, чувствуя тепло чужого дыхания и кожи. Кажется, что сердца бьются в унисон.       Илья вздрагивает и морщится — его телефон внезапно вибрирует на прикроватной тумбочке. Звук этой вибрации неприятно нарушает тишину.       — Fuck, fuck… — Илья шипит, с быстротой отстранившись. Он берёт телефон в руки и с отвращением прожимает «отклонить вызов» на экране.       Петя всё понимает.       — Отец? — лишь спрашивает Гуменник. Он приподнимается на локтях, наблюдая за чужими движениями. Илья в суете ищет в комнате свою одежду и натягивает футболку на ходу.       — Да, черт. Прости… I really have to go now. I have an interview today, I completely forgot, I… — и Илья выглядит таким взволнованным и слабым, пока одевается и суетится. Он чувствует вину, чувствует, что не справился — время не остановилось, дела не могут исчезнуть, в номере нельзя просто закрыться и сделать вид, что мир вокруг не существует.       Пётр чуть садится на кровати, опираясь спиной об изголовье — без слов, взглядом он просит подойти к себе.       — Увидимся вечером, да? — только шепчет Петя, когда Илья подходит и наклоняется ближе. Малинин кивает, не успевает ничего сказать в ответ.       Поцелуй — долгий, но не глубокий. Теплота и мягкость губ. Больше нет сладости, становится лишь больно. Илья хочет разрыдаться, но сдерживает себя. Петя пытается запомнить — вкус, ощущения, он старается каждую миллисекунду выцарапать в своей памяти, чтобы после возвращаться к этому моменту в своих мыслях. Ничего больше не останется, кроме воспоминаний, а значит нужно постараться запомнить всё как можно глубже.       Может ли этот поцелуй быть последним для них? Петя не знает, но он думает об этом, когда Илья отстраняется и замирает на секунду. Его ясные голубые глаза выглядят затуманенными и несчастными.       — Береги себя, хорошо? — зачем-то просит Петя, прежде чем провести ладонью по чужому плечу и неохотно отпустить. Какое клише, какая глупость. Будто они уже прощаются, будто стоит выйти за порог этого номера — и впереди сражения и тяжесть, а не торжество Олимпийского закрытия.       Илья кивает. Он лишь недавно выучил, что это значит — хотеть кого-то беречь.

* * *

      Так бывает — об усталости и боли вспоминаешь только когда остановишься. Только когда, наконец позволяешь себе расслабиться — осознаёшь, что всё это время бежал, задыхаясь, без секунд отдыха. Трудился, что-то решал, нервничал, трясся в переживаниях — всё неслось, сшибало с ног, било, уничтожало, резало. А ты просто нёсся — насквозь.       Такой была Олимпиада для Пети — сражением, гонкой без права выдохнуть, яростью, шумом. Проблемы сыпались одна за другой: документы, музыка, прыжки, программы, люди люди слова журналисты итальянский английский вихрь и хаос без права остановиться. Потому что, если остановишься — тело вспомнит о боли, мозг выключит спасающий экстренный режим, мысли съедят, уничтожат. А значит — останавливаться нельзя. Как там было в старых мультфильмах? Пока бежишь над пропастью — всё хорошо, но стоит только задуматься, стоит только опустить голову, посмотреть вниз — и ты падаешь прямиком в бездонную пустоту.       Нужно только бежать, бежать — даже если в чужие объятья.       Петя старается не думать, не останавливаться — но силы уже на исходе.       Арена-ди-Верона невероятно красивая, гигантская и величественная. Здесь и правда так легко почувствовать себя римским воином в сражении и крови. Даже прикасаться к круглым каменным стенам амфитеатра как-то странно, просто безумно — пальцы касаются стен, построенных слишком давно, будто в какой-то другой реальности, родом откуда-то из тех любимых детских книг.       У Пети горят глаза, когда он шагает по древним мраморным лестницам. Высоко и пространства так много, что кружится голова. Он, как мальчишка, радуется этой возможности оказаться здесь, ощутить эту свободу. Вокруг много людей, много слов, разговоров — и все люди счастливые и грустные одновременно.       Гуменник вдруг осознаёт, что прощается с Олимпиадой. Сейчас, сегодня — это конец. Приятная грусть смешивается с искрящимся счастьем. В мыслях искрами горят воспоминания — арена, холод льда, собственные выступления, поддержка зрителей. Всё это действительно было реальностью, а не просто прекрасным, невозможным сном? Каждый раз, вспоминая, Петя всё ещё не может поверить.       — Как же быстро пролетело время… — задумчиво бормочет Пётр, вслух, будто самому себе. На арене медленно начинается шоу, софиты ярко горят, всё шумит и искрится, всё сияет. Петя чувствует себя зрителем, наблюдателем, растворившимся в чувствах, в воспоминаниях. Аделия рядом тоже немного грустная и задумчивая, будто потерянная. Жизнь теперь и правда навсегда разделилась на «до» и «после».       Илья не любит концовки. Он из тех, кто всегда открывает последнюю страницу книги, прежде чем начать её читать. Из тех, кто всегда убеждается, что у истории будет «счастливый конец». Ему не нравится горечь, не нравится грусть. Он ненавидит прощания, ненавидит это щемящее чувство в груди, которое никак, ничем не выходит ослабить. Илья теперь ненавидит вокзалы и аэропорты, ненавидит вспоминать, что у всего есть конец.       Сегодня он много улыбается, болтает со всеми. Хочется всех обнять, всем оставить частичку себя, подарить ещё немного света и теплоты. Он наблюдает за шоу — в голубых глазах отражаются яркие огни фейерверков, в сердце горит спокойное, немного грустное счастье. Быть здесь — это всё ещё радость, это всё ещё хорошо, несмотря на любую боль поражения.       Со временем всё превращается в приятную суету и хаос. Спортсмены спускаются со своих мест, вышагивая вместе в параде, в общем потоке. Илья тонет среди людей, он оглядывается по сторонам. Глаза немного красные от каких-то грустно-счастливых слёз, сердце быстро бьется в груди. Людей много — и все говорят, все шумят.       Люди фотографируются, обмениваются контактами, знакомятся, смеются. Подарки, автографы, написанные на случайной открытке быстрым неровным почерком. Пожелания удачи, счастья, бесконечные комплименты, слова. Любовь. Ох, Илья, кажется, и правда готов расплакаться. Все люди будто ненадолго забывают о тяжести спорта, о труде, о соперничестве, медалях и боли. Остается лишь счастливое, тёплое содружество спортсменов, проживших вместе такую яркую, такую захватывающую историю. Олимпиада и правда немного объединяет людей, она что-то меняет внутри, как-то так, незаметно, но разрушает барьеры.       Илья чувствует, что рука уже начинает болеть, когда он снова расписывается в открытке для кого-то. Языки тоже смешиваются, превращая речь в очень милый, очаровательный хаос. Все обращаются к нему на английском — японки с милым акцентом, итальянцы со своей красивой, почти русской буквой «р». Илье нравится, очень нравится. Он счастливый, светящийся.       — You’re the best, seriously.       — You’re going to win that gold yet, you’ve got this.       — We’ll see you at the 2030 Olympics yeah?       — I swear I practiced my jumps by watching your videos, you’re incredible.       — Come visit us in Italy again, we’ll be waiting for your show!       — You’re going to be in Japan too, right?       — I’m going to come to your show in the US. Can’t wait!       Илья слышит все эти слова — люди говорят, когда подходят ближе и просят о фото, когда просто проходят мимо. Все очаровательные, улыбчивые. Илья смущается, отшучивается от всех комплиментов, пытается что-то отвечать. Суета, но такая приятная. Мысли в голове спутались, смешались людские голоса, имена, лица. Много внимания, много объятий.       А у Пети всё — тише и как-то грустнее. К нему тоже подходят люди, тоже фотографируются, говорят комплименты, смущают, дарят тепло. Немного неловко. Нейтральные спортсмены идут чуть вдали от всех, с краю, ближе к концу. Гуменник вдруг вновь ощущает себя просто гостем на чужом празднике.       Он прячет руки в карманы куртки и приподнимается на носочках в попытке увидеть Илью. Приходится торопиться, идти сквозь толпу, извиняться, спешить. Кажется, что солнце ускользает.       — Илья?.. — говорит Петя, когда, наконец, выходит подойти ближе. Он вдруг так сильно смущается, улыбается со стеснением, закрытый, немного скованный. Он смотрит на Илью — на его милую шапку, медаль на груди, сияющие глаза. Как приятно видеть его таким.       — Пе-е-е-етя-я-я-я, — протягивает Малинин с совершенно искренней радостью. Губы сразу искажает улыбка. — We’re going to take a picture, да?       — А, да-да, конечно, — бормочет Гуменник с улыбкой, одновременно вновь чувствуя слишком много — и радость, и счастье, и грусть, всё сразу.       Смущённые улыбки, пока их фотографируют. Петя старается приобнять одной рукой, он улыбается, замирает, а мимо всё ещё проходят люди, не стихает шум. Щелчок камеры и вспышка, смущённые лица, светящиеся грустные глаза.       Рука Пети мягко проходится вдоль чужой спины, от напряжённой поясницы и выше, к плечам. Он уже хочет отстраниться и уйти в сторону, не мешать, не пытаться вновь втиснуть себя в чужую яркую жизнь. Но Илья обнимает — прижимается, сковывает руки за Петиной шеей, замирает так на несколько секунд.       Мимолётное, легкое и быстрое объятье — почти по-дружески, обычно, ничего особенного.       А у Пети сердце будто пропускает удар.       Мурашки по коже.       — Подожди секунду, подожди-подожди, не уходи, — быстро-быстро говорит Малинин, когда отстраняется первым. Он чуть отходит в сторону и ищет что-то среди пакетов и подарков. Записки, чужие автографы, листочки с пожеланиями, куча всего… А вокруг всё ещё много людей.       Будто больше нет права оказаться наедине, нет возможности остаться одним, нет воздуха.       Илья рассеянно достаёт какую-то пустую открытку — что-то с изображением Колизея и кольцами Олимпиады сверху. С белой, обратной стороны он что-то быстро пишет. Петя замечает, как дрожат чужие руки — и ему хочется взять их в свои и поцеловать каждую костяшку, хочется успокоить, обнять вновь, оставить поцелуй на чужой щеке. Он стоит, скованный и сутулый, не зная, куда себя деть.       — Автограф самого Ильи Малинина? — шутит Гуменник с неловкостью, когда Илья протягивает открытку и улыбается. Петя опускает голову, немного хмурится, рассматривая чужую красивую подпись — чёрным маркером на белом фоне. И короткая надпись на милом русском, немного неровной печатной кириллицей:       «я был счастлив рядом с тобой»       Но Илья всё ещё суетится, торопится. Он протягивает вторую открытку Пете, а после — без слов, резко и требовательно отдаёт ему свой чёрный маркер.       — А? — всё происходит так быстро, что Пётр не успевает понять.       — Подпиши для меня тоже, пожалуйста, — тихо просит Илья.       Снова неловкие улыбки, хаос, щемящее чувство в груди. Петя медлит, одним быстрым росчерком он выводит свою простую подпись, а после на пару секунд застывает на месте. Маркер касается бумаги, пальцы быстро выводят печатные, ровные буквы:       «я буду скучать, Илья.       ci vediamo?»       Гуменник отдаёт открытку, сам не понимая, не отдавая себе отчёт в том, зачем написал эту глупость. Что-то из тех итальянских фраз, которые он успел выучить. Как будто написать это на иностранном для них обоих языке — не так больно, не так остро, а защищающе.       Ci vediamo?       Увидимся?       Гремит на итальянском в мыслях.       Мы же ещё обязательно встретимся снова, да?              Петя всегда будет продолжать надеяться.       Может, Илья даже не поймёт, не переведёт, не будет вникать — просто отложит эту открытку куда-то в сторону и быстро о ней забудет. Петя старается не задумываться об этом.       Слова прощания почти не слышны в суете. Петя торопится уйти, потому что Илью снова окружают люди, другие спортсмены и его сборная.       Гуменник отходит к краю, подальше от этого потока людей, от парада. Он надевает капюшон куртки на голову, затягивает его потуже, чтобы хоть немного спрятать перегруженный мозг от шума. Очень хочется уехать, исчезнуть, расплакаться. Слёзы не идут.       

* * *

             Когда Пете становится больно, он закрывается, застегивает все молнии внутри самого себя. Не хочется говорить, не хочется быть среди людей. Дорога в автобусе к жилым корпусам занимает время, некоторые всё ещё снимают видео, общаются, делают фото. Гуменник — в наушниках, с грустной улыбкой-доспехом, с какой-то назойливой, липкой тоской.       До самолёта не так много времени, нужно просто добраться назад, забрать вещи, уехать. Чемоданы были собраны ещё вчера. Многие из спортсменов уже улетели. В Олимпийской деревне становится тише, особенно в корпусе, где жил Петя — там почти никого не осталось.       Илья в другом здании, среди американской сборной. Вещи собраны, отец ждёт внизу, большинство знакомых уже собрались и уехали. У входа в корпус шумят, подъезжают и отъезжают машины.       Колесики чемодана с шумом проезжают по паркетному полу. Илья останавливается, чтобы в последний раз взглянуть на этот номер — пустая кровать, опустевшие полки, окно закрыто. На секунду кажется, что здесь всё ещё пахнет Петиным гелем для душа, а на фоне тускло слышится его голос, его слова. Меньше месяца, всего пара недель — но этот номер стал отдельным крохотным миром, безопасным пространством, спасением. Илья с волнением глотает слюну, выдыхает и закрывает дверь.       — Ну ты где там? Нам уже пора ехать, а то опоздаем, Илья! — слышится голос отца. Скорняков ждёт внизу, у лестницы, нервно скрестив руки на груди.       Илья тоже нервничает — сердцебиение бьет по вискам.       Он спускается, кусает губы, взволнованно оглядывается по сторонам.       — Извини, я… есть одно дело, я сейчас вернусь, я… — начинает вдруг напугано бормотать Малинин. Он ставит чемодан в холле, рядом с чемоданом отца, а сам быстрыми шагами направляется к выходу, по пути натягивая куртку. — Twenty minutes, and we’ll be off, give me just twenty minutes.       — Илья, да что с тобой творится? — только успевает сказать отец. Удивлённый, он не мешает, а лишь провожает сына взглядом.       Илья несётся по улице. Уже стемнело, каждый выдох отдаётся облаком пара в воздухе, шаги быстрые, в голове — туман. Аккуратные тротуарные улицы, скамейки, одинаковые здания, бесконечные цветные эмблемы Олимпиады. Илья ничего не замечает, он просто несётся куда-то вперёд, по хорошо выученному пути к одному из корпусов, туда, где остался ещё один знакомый номер, где жил Гуменник, где всё было хорошо, где… Чёрт, а если он уже уехал? Мысль заводит бешеное сердце. Ветер тревожит волосы, кажется, что каждая минута пролетает слишком быстро, каждый короткий метр пути — невыносим.       — Петя! — и Илья невольно вскрикивает, когда поднимается по лестнице и замечает в коридоре общежития уставшего и мрачного Гуменника. Тот уже выкатил свои два чемодана и остановился у двери, видимо, только вышел из номера.       Пётр оборачивается, тут же застывая на месте, не понимая, отказываясь признавать, что Илья здесь.       Малинин дышит с тяжестью, дыхание сбилось от бега и спешки, волосы спутались. Сердце такое громкое, что даже собственные мысли едва слышны.       — Я переживал, что ты уже уехал, что я не успел, я… — и Илья, весь несчастный, уставший и задохнувшийся, опирается руками о собственные колени и нагибается вниз в попытке отдышаться.       — Разве ты не должен был уже быть в аэропорту?.. — осторожно спрашивает Петя, поражая своим стальным спокойствием. Он подходит к Илье ближе, прикоснувшись к его плечам — будто хочет обнять, но резко останавливает себя.       — Yes, I… we’ll be leaving now, I just… Today was so hectic, so many people, I… — лепечет Илья, суетливо, нервно и тихо. Голос его слегка дрожит. Он поднимает голову, взволнованно убирает мешающие прядки волос со своего лица. Смотреть на Петю тяжело — он выглядит, как недоступная и жестокая крепость. — Мне хотелось попрощаться с тобой нормально. Нам нужно поговорить.       Гуменник в своей голове попрощался уже тысячу раз, сотню раз эту сцену повторил в своих мыслях. Он тоже не любит такие прощания — слёзные, в волнении, когда обнимаешь человека, провожаешь взглядом и не знаешь, сможешь ли увидеть его снова. Сейчас Петя чувствует, как снова начинает кровоточить простреленное, колючее сердце. Он не готов отпускать, не готов говорить — он хотел просто уехать, исчезнуть, отстраниться и больше не вмешиваться.       А Илье нужно это прощание, этот разговор, эта точка. Ещё немного чужих слов, прикосновений кончиками пальцев, последний вдох — последняя попытка остановить время.       Хочется сказать что-то вроде «не оставляй меня» и «пожалуйста, дай мне уйти», сказать что-то очень больное, тревожное — «будь осторожен», «береги себя», «забудь меня» и «никогда обо мне не забывай».       Мысли такие противоречивые, а чувства — ещё хуже.       Петя молчит, он без слов проводит карточкой по дверному механизму, открывает, впускает в свой номер вновь. Шумят колесики чемоданов, и снова — щелчок двери.       Илья входит и застывает на месте. Его оглушает тишина и пустота. Окно плотно закрыто, шторы зашторены, всё стало чистым, идеальным, очень пустым. Здесь они ещё недавно целовались, здесь были счастливы — а теперь ничего не осталось.       Петя держится, ему кажется, что больше переходить грань нельзя. Они расстаются, всё кончено, всё было предрешено. Тело напряженное, руки болят от желания прикоснуться, глаза жжёт неприятной болью, вдохи становятся поверхностными.       — Listen, I just wanted to tell you to… to… — и Илья вдруг понимает, что и сам не готов к этому разговору. Совершенно не готов. Он знал, что хотел сказать, в мыслях все слова звучали так правильно, так естественно. А теперь произнести их вслух так больно.       Гуменник замечает, как Илья дрожит, как волнуется, как смущается и боится. Он не выдерживает, подходит ближе. Резкое, болезненное, слабое объятье — прикосновения как к хрусталю, как к бомбе. Петя чувствует чужой запах — терпкий, немного сладкий парфюм, смешанный с ароматом мускуса и чистой кожи. Илья ощущает, как содрогается грудная клетка — он сдерживает все всхлипы и рыдания внутри.       — Я всё понимаю, Илья, всё в порядке, — Петя шепчет. Он железный, он совершенно спокойный, больной — это бьёт сильнее всего.       Илья знает, что за чужим умиротворенным равнодушием прячется что-то жуткое. Он знает, да, за эти дни он уже многое о Пете понял.       — Ничего не в порядке, ничего, ничего, блять… — и Илья злится, он шипит, всегда высокий нежный голос теперь звучит хриплым. Руки вцепляются в чужие плечи, слегка ударяют по ним. Петя держится, держится — но давно уже, очень давно рухнул в пропасть.       Илья — взрывоопасный, безжалостный, беспомощный и очень слабый.       Петя скользит губами по чужой холодной щеке, он целует в брови, мажет губами по лбу, он касается, ощущая, как дыхание Ильи щекочет кожу. Собственное тело тоже начинает дрожать, всё будто вибрирует, хочется плакать и снова ломать свои стены, но позволить себе это больше нельзя. Говорить тяжело и всех слов недостаточно, говорить — уже страшно, болезненно, этот разговор не должен был состояться, его не должно было быть. Нужно было лишь незаметно исчезнуть из жизни друг друга, расстаться, не причинив ещё больше боли. сделать вид, что ничего не было.       — Тш-ш-ш, Илья, ты так переживаешь, не стоит, всё нормально, всё хорошо, я здесь, — шепчет Петя, он снова — опора, источник спокойствия. Такой сильный, способный всё что угодно выдержать — и разрушающий, ломающий себя самого изнутри.       — Listen, I… Remember my words, — и голос Ильи внезапно становится спокойнее, нотки стали и кровавого металла проступают в словах. Он поднимает голову, чтобы лучше видеть чужие глаза, видеть эту зелёно-карюю, невозможную радужку, чёрные блюдца зрачков, боль за стенами.       — Илья, пожалуйста, не надо… — тихо просит Петя, почти умоляет, догадывается, что услышит сейчас.       Но Малинин сжимает тонкие губы и смотрит почти с жестокостью. Он произносит, четко выговорив каждый слог, каждую букву:       — Пожалуйста, забудь обо мне.       Слова — хуже удара, хуже пощёчины. Будто нож вдоль горла — одним хлёстким движением. Петя с трудом продолжает дышать. Он делает шаг назад, отводит взгляд, прячет свои глаза. Всё мутнеет.       — Петя, пожалуйста, живи обычной жизнью. Живи дальше. Вычеркни моё существование из своей памяти. Ты должен быть счастлив, понимаешь? Find yourself a girl, Petya, a nice, cheerful girl who’s right for you, with whom you won’t have to hide in the hotel rooms and keep yourselves out of sight. Find someone with whom you won’t have to risk. Она тебя не разрушит, она не будет взрывом. Найди девушку, найди, найди, — говорит Илья, голос дрожит, все слова путаются, акцент разбивает произношение. — Or a guy, someone with whom you’ll be happy, ладно? Не меня, меня ты забудь, уничтожь и вычеркни. Хорошо? Пожалуйста, я прошу.       — Илья, что ты говоришь, почему ты… — Петя морщится, отходит окончательно в сторону, падает на пол и опускает голову. Хочется закрыть уши, не слышать, не видеть, не понимать реальности.       Малинин опускается рядом, садится напротив. Он касается ладонью чужой щеки, смахивает горячую слезу, которую Петя не почувствовал и не смог сдержать. Глаза красные.       — Так будет для тебя лучше, — пытается объяснить Илья.       Он давно всё это для себя понял, давно прочувствовал. Каждая их ночь, каждый поцелуй, каждая встреча — это шаги в бездну, в пропасть, это риск. Илья не хочет быть разрушением. Он не хочет больше быть таким хаосом. А значит — пора опустить, уйти, отойти в сторону. Не продолжать всё это, не заставлять Петю влюбляться сильнее, не давать ему забываться и рисковать. Он не заслуживает такой боли.       — Нет, Илья, ты ошибаешься, ты… — но Петя так поражён, так резко, внезапно разбит, что слова не складываются. Он не ждал, что разговор будет таким, что Илья скажет нечто подобное. Как этот сияющий, эмоциональный, хрупкий мальчик вдруг оказался таким рациональным, глубоким и сильным? Безумие.       — Не грусти по мне, не продолжай всё это… Петя, ты ведь и сам всё понимаешь. Пожалуйста, прошу тебя, будь счастлив с кем-то другим. Ты такой прекрасный, ты заслуживаешь любви, свиданий, прикосновений, счастья. А со мной ты пойдёшь в никуда. Петя… — и Илья приближается, он оставляет долгий, тёплый поцелуй на чужом лбу. Несколько секунд, соприкосновение губ с кожей, тишина бешено бьющихся сердец.       — Хватит, — вдруг звучит голос Пети. Он почти не бывает злым, но сейчас впервые ощущает такую больную ярость. Взгляд — просто молнии и грохот разрушения, глаза тёмные. — Не говори так, не надо.       Все слова застревают в перерезанной болью глотке. Петя отстраняется, поднимается на ноги, смахивает неприятные слёзы с лица тыльной стороной ладони.       — Прости меня, — тихо шепчет Илья. Его телефон снова и снова вибрирует в кармане — отведённые двадцать минут давно кончились, отец в панике, время пропало, время ушло.       — Уходи, — и это слово падает, как гильотина. Петя произносит — три слога, несколько движений-лезвий. Строгость, холод и сдержанность, сталь. Внутри снова возносятся стены.       — Прости, прости меня. Будь счастлив, хорошо? I’m begging you. It will pass, — добавляет Илья, добивая и добивая своими словами. Он поднимается на ноги, он хочет прикоснуться — в последний раз дотронуться, ощутить чужое тепло, запомнить. Но Петя выглядит, как возведённое ружье, как прутья, полные электричества, как оголённая болезненность, как крик.       Дверь снова закрывается с щелчком. Илья уходит — и в будущем даже не сможет вспомнить, как добрался до корпуса американской сборной, до машины. Не вспомнит, как ругался отец, как мимо проносились миланские улицы, как взлетал самолёт. Мир перед глазами станет мутным и пустым.       Чем сильнее ты любишь — тем неминуемей это тебя убьет.

* * *

      В самолёте Илья отказывается от еды. Он мало говорит и ведёт себя тихо. Теперь время кажется медленным, путь домой будто бесконечен. Мысли взрывают голову.       Он знает, что поступил правильно. Отпустить, отстранить от себя — это самое хорошее решение, самое рациональное и естественное. Это лучшее, на что он был способен. Оставаться осторожным, не разрушать, не давать этим отношениям утопить Гуменника ещё глубже. Они оба слишком потеряли контроль.       Решение — правильное, но это не лишает боли. Хочется разрыдаться вслух, закричать, разорвать себя. Будто рёбра ломаются изнутри, дышать больно, дышать невозможно. Илья думает о том, как самолёт выдерживает вес всей этой боли, думает, как мир ещё не рухнул под всем этим грузом, что он увозит с собой.       — Не знаю, что у тебя случилось, Илья… — внезапно говорит отец, как-то тихо и с деликатностью. Он выглядит не злым, а искренне взволнованным. — Ты же помнишь, что всегда можешь рассказать нам с мамой обо всём, да? Я не настаиваю, это твоё дело, но… Мы рядом, хорошо?       Так странно, что даже папа заметил, что что-то не так. Значит, дела и правда плохи.       Илья выдавливает из себя какую-то лёгкую, но совершенно потерянную улыбку. Он кивает отцу, похлопывает его по плечу.       — Да ничего, пап, всё пройдёт. Всё всегда проходит, да?..       Малинин чувствует себя другим человеком. Он изменился, он хотел посмотреть, из каких деталей состоит Петя, хотел сломать его и собрать заново, а в итоге разрушил и самого себя. В Америку возвращается кто-то совершенно другой — более взрослый, уставший, надломленный.       Руки находят открытку в олимпийской куртке. Чёрт. Илья достаёт её, он читает, замечая выведенную ровным красивым почерком надпись. Он не прочитал её раньше, не было времени.       Ci vediamo.       Илья ищет в телефоне дурацкий оффлайн-словарь с итальянского, который скачал перед поездкой в Милан и так ни разу и не воспользовался. Он видит перевод — и слёзы льются из глаз сами.       Увидимся?..