The Fall of Icarus

did you escape from the feelings that you wanted to replace

with anything you thought could fill the space?

i hope you found the quietness you want because nothing good comes from being gone

//

      У Пети сломанные прикосновения, кривая улыбка и глаза, что горят каким-то (не)счастливым огнём. Он улыбается людям — руки в стороны, дыхание сбилось после проката, крики людей кажутся оглушающими и приятными. Волосы аккуратно собраны лентой, костюм парфюмера напоминает о тоскливо-красных розах. Реальность — красивая и правильная.       У него много счастья внутри, много красивых слов и очень много любви. Дни падают и кружатся, дни просто пролетают мимо. Одно выступление следует за другим, города путаются, в черепной коробке смешиваются людские голоса. Петя занят работой, так занят, что больше не помнит, что значит слово «уставать».       В голове белый шум. В голове — воспоминания о миланских улицах, выдохи пара в морозный февральский воздух, прикосновения холодных рук, улыбки и русский с акцентом. Аквамариновый голубой, электрический, чужие глаза, его глаза, холодные и яркие, как молнии на фотографиях, как вспышки, как удары, как поражение. Петя помнит, о боже, как бы он хотел позабыть.       Голос.       «Какого цвета твои глаза?»       «It’s a bad idea».       «Ты — самый прекрасный человек, которого я знаю».       «Can I kiss you? Please».       «Пожалуйста, забудь обо мне».       Петя делает вид, что не слышит этот голос в своей голове, эти воспоминания и кружащиеся реплики, чужой акцент, дурацкое произношение, очень мягкие буквы. Он снова улыбается зрителям, он снова на льду, снова всё хорошо. Иногда кажется, что костюмы уже срослись с кожей. Бывает, что Петя просыпается и не может понять, кто он сегодня: парфюмер, который ищет в толпе аромат персикового геля для душа, кожи с привкусом сладости и терпкого белого мускуса (чёрт, кажется, так пах Илья?); или Онегин, выпускающий пулю куда-то в воздух (и, может, она тоже летит в Илью). Но, наверное, Петя — это всё ещё Петя, нужно только немного подождать, пока слезет старая кожа, пока мелкие детали вернутся назад, на свои места.       У Ильи были очень острые и цепкие прикосновения, глубокие, тяжёлые, что, похоже, он всё же добрался до сердца. Как его теперь из своей груди вытащить?       Пете очень нравится весна, потому что кажется, что дышать становится легче. Почти нет холода, у солнца нежные лучи, снег плавно тает и липнет к обуви. Выступления на русских стартах теперь ощущаются так странно, всё равно что спуститься с Олимпа поиграть в классики — прыжки лёгкие и всё просто, не страшно упасть, люди любят, язык родной.       Но мир теперь кажется другим. И всё — будто немного другое. После того, как достигнешь вершины, спускаться бывает больно. Пете — не больно. Скорее как-то неправильно, странно до чёртиков. В Челябинске, в Санкт-Петербурге — люди такие же, громкие и живые, и любят так же ярко и искренне. А ещё вокруг много знакомых лиц, много друзей, много поздравлений и слов. Но что-то всё равно не так, что-то очень неправильно — и это глупое «что-то» никак ухватить и понять, исправить не получается.       Тело тоже другое. Напряжённое, как пружина, жёсткое до боли, будто всё внутри налилось какой-то неясной сталью. Кожа помнит чужие прикосновения, ощущения всё ещё застывают на кончиках пальцев, стоит только о них задуматься, — мягкость чужих волос, мурашки, выпирающие рёбра. Гуменник тоже чувствует себя немного другим человеком и, наверное, себя прежнего уже никак вернуть не получится.       А ещё — отношения и поцелуи были в новинку, но и расставание — это тоже что-то довольно новое. Петя взрослый человек, зрелый, он убеждает себя, что не станет горевать. Нет. Никаких слёзных пролистываний фотографий посреди ночи, никаких мучений, дешёвых драм с громким «для меня ты больше не существуешь» в голове и попыткой найти замену. Петя спокойнее, мягче. Ещё в самом начале он радостно публикует то самое фото с Ильей — красная виньетка, улыбка, глупая надпись. И точно так же Петя легко наблюдает со стороны — за международной ареной, событиями. Потому что это то, как Петя устроен: в нём нет гнева, обиды нет, только свет и доброта нечеловеческая. А вся боль только тихо тлеет внутри, за железной маской спокойствия.       Петя снова оставляет на льду поклоны, на Кубке Первого канала его встречают так, что на секунды хочется закрыть уши, выдохнуть. Улыбка, ровная поза, привычная элегантность в движениях. Люди рады и Петя — тоже счастливый, сияющий. Он выдыхает, отъезжая к своей питерской команде, и тут же даёт какое-то глупое интервью. Дыхание совсем сбилось, но это уже привычно, ноги немного ноют от напряжения и коньков.       — Ты молодец, — позже радуется Влад и садится рядом.       — Эх, мы всё равно проиграли… — немного недовольно бормочет Гуменник с такой милой, почти детской обидой в голосе.       В раздевалке все снова болтают, шумят и спорят о чём-то. Петя почти не слушает, он осторожно снимает коньки и выглядит очень уставшим. Нужно было дать себе выдохнуть — но отдыхать нельзя, отдыхать — значит съесть себя заживо мыслями и воспоминаниями.       — Хэй, брат, ну ты и загонял себя в этом сезоне. Ты береги себя, ладно? Можем отдохнуть где-то вместе, если захочешь, — слова Дикиджи, его мягкая рука, похлопывающая по плечу, его тепло и эта светлая открытость. Он всегда согревает сердце, всегда спасает, сам этого не зная.       Петя смущённо улыбается, стараясь быстро поправить шнурки на кроссовках. Хочется уйти поскорее.       — Да ничего, всё нормально. Не хочу просто упускать такую хорошую форму, — поясняет Гуменник с лёгкой улыбкой. Он всем уже так объяснил свои действия, да и себя убедил, что так правильно. Люди поняли, люди согласились. Пока тело ещё не сдалось и способно так хорошо прыгать, нужно пользоваться моментом. И шум стартов и шоу помогает не вспоминать.       Влад — деликатный друг, он не лезет в душу. Это только кажется, что Дикиджи — бешеный, шумный и мало что понимающий. Петя знает — Влад точно заметил, что что-то не так, но просто не достаёт с вопросами.       С того телефонного разговора на Олимпиаде Петя с Владом больше о любви и не говорили. Странно это было, будто в другой жизни, с другими людьми. Гуменник не хочет ни с кем обсуждать Илью — да и как это обсудить, когда сам до сих пор не можешь до конца сформулировать, что это было. Курортный роман? Нет, неприятное название, да и «курорт» был довольно так себе. И «роман» ли вообще? Петя знает о любовных романах только из книг и фильмов — и в них точно обычно всё как-то иначе складывалось.       — Ты… Если что, пиши-звони, да? — только тихо просит Влад, как бы так, легко, невзначай, без давления. Он улыбается и смотрит с оленьей искренностью, пока Петя натягивает куртку на ноющую от усталости спину. Молнию — застегнуть полностью, прикрыть горло, спрятаться.       — Сейчас все шоу закончатся и поедем с тобой отдыхать куда-нибудь. Немного осталось, — поясняет Петя, хотя на самом деле и сам ещё не до конца знает, как сложатся планы. Хочется верить, что лето выйдет жарким и солнечным, и что мысли в голове к тому времени уже смогут затихнуть.       Попрощаться со всеми — и быстро уехать, на машине по питерским ночным улицам. Окно открыто, дышать и жить хочется.       Всё хорошо? Кажется, всё правда в порядке. Немного больно — но жизнь продолжается, и время бежит вперёд. Двое влюблённых в тёмном закрытом номере, шепчущие друг другу глупости и запоминая тела наощупь — всё дальше и дальше, они остаются в прошлом.       Но есть одна маленькая деталь, что всегда добивает в этом русском шуме и хаосе — это журналисты и интервью. В своей голове Петя иногда старается предугадать какие-то вопросы, продумать ответы заранее, но в конце концов любой план всегда сыпется. Он боится и не хочет вспоминать о том, сколько раз с момента Олимпиады уже упомянул в своей речи это раздражающее, родное имя — Илья Малинин.       Слова о нём всегда срываются раньше, чем Петя может осознать, раньше, чем он об этом задумывается. А дальше — сыпется и всё остальное: на лице сразу появляется глупая улыбка, смущение заставляет щёки краснеть, тело становится немного скованным, ватным. Петя не очень много говорит в интервью, да и со временем начинает казаться, что он просто повторяет одно и то же — разными словами, но смысл тот же. Приятно было побывать на Олимпиаде, постарался сделать всё, что мог, да, ел там бананы, ещё понравилась пицца и паста, присмотрел для себя технику четверного акселя и сальто назад у одного спортсмена, да… Хочется себе язык узлом завязать и словосочетание «Илья Малинин» из лексикона вычеркнуть. Петя старается — но это бесполезно. Сердце вспоминает быстрее, чем реагирует разум.              Вечером Петя решает остаться в своей съемной квартире, один, в приятной тишине дома. Часто он заезжает к родителям, остаётся с ними и братьями, но сегодня — нужно немного побыть одному.       Петя листает свои конспекты по учёбе, когда самая идиотская и банальная мысль простреливает его голову. А как там Илья? Всё ли у него хорошо? Он точно в порядке? Ох, чёрт возьми, недели прошли, когда мозг уже успокоится…       Пальцы хватают телефон и быстро проводят по сенсорному экрану. Дурацкое чувство, такое назойливое и сильное, будто ломает, как от зависимости. Петя ухмыляется самому себе, когда задумывается о том, все ли бывшие любовники так себя чувствуют. Если да, то теперь он точно лучше понимает все эти глупые мемы про сообщения бывшим. А они с Ильей вообще точно «бывшие»? Как их назвать? Глупо, глупо.       Гуменник шумно вздыхает, когда листает соц. сети Ильи. Его фотографии пахнут американским позёрством, красотой и заносчивостью. Солнце Калифорнии, нелепые наряды, друзья, прыжки на льду, эти сияющие глаза, эти милые зубки, красивый профиль, безумные мышцы, эти сильные руки, о боже, сила в этих руках, Петя помнит, как эти руки сжимали за плечи, как ногти впивались в кожу, как эта спина изгибалась, как этот голос звучал выше, Петя помнит он помнит он помнит о боже… Нельзя было открывать, нельзя было.       Петя находит себя в середине ночи, с сбившимся дыханием, с быстро бьющимся сердцем и с телефоном в руке, на экране которого снова и снова, в зацикленном видео прыгает и кружится счастливый Илья. Он что-то говорит на английском, когда подъезжает после приземления к камере, такой радостный и довольный.       У Петра глаза почему-то немного слезятся, идиотская улыбка не хочет сходить с лица. Он откладывает телефон в сторону, экраном вниз на свои бёдра. Взгляд в потолок, много мыслей и много слов — они все кружатся, кружатся, внутри всё снова заводится. Детали не успели заржаветь, шестерёнки двигаются плавно, воспоминания поднимаются, но не бьют волной и не удушают, а мягко окутывают, как одеяло. Петя вспоминает, какой Илья был невероятный на льду, как искрился весь светом; как Илья засыпал рядом — его спокойное, расслабленное лицо, его дрожащие ресницы; вспоминает, как Илья плакал после произвольной, или то, как много он улыбался, как держал за руку, как целовал, как прикасался. Память — такая жестокая штука, она делает всё таким ностальгически-прекрасным.       Петя проклинает себя, но его пальцы открывают переписку, стучат по сенсорной клавиатуре:       «а я ведь так и не сказал тебе, какой же ты красивый…»       А потом — добраться до точки и судорожно стереть.       Чёрт, чёрт. Руки дрожат.       Петя снова вздыхает, издавая какой-то протяжный, ноющий звук в пустоту.       «я скучаю по твоим голубым глазам».       Стереть. Стереть. Стереть.       «ты хотя бы вспоминаешь обо мне?»       Стёрто.       «знаешь, а я ведь правда обошёл недавно все магазины, чтобы найти парфюм, как у тебя. я идиот».       Блять, нет, это полное дерьмо.       Петя останавливает себя. Он должен оставаться рациональным и рассудительным. Нужно отключить чувства, поступать правильно. Нельзя переходить эту грань. Нужно контролировать себя. Всё в порядке, это нормально, всё пройдёт.       «It will pass» — проносится эхом в голове. Снова голос Ильи, снова его слова, повторяются и повторяются вновь и вновь. Петя закрывает лицо руками, старается глубоко дышать, успокоиться. Он уже возненавидел эту фразу. Это пройдёт, ха. Сколько времени нужно? Месяц? Несколько месяцев? Год? Их отношения вспыхнули ярко и быстро, как фейерверк в праздничную ночь, как падающая звезда. Всё горело так ярко — и резко оборвалось. Ильи больше нет рядом. Почему тогда все эти чувства внутри себя нельзя просто выключить, почему они такие сильные, почему ничего не утихает, не становится легче, почему наоборот — будто ломает изнутри, почему. Агх.       Петя злится на самого себя. Он слышит, как сердце трепещет в груди — и ему хочется этот глупый орган из себя вытащить.       Он впервые за этот март разрешает себе так много чувствовать. Гуменник снова берёт телефон в свои руки, рассматривает лицо Ильи. Его яркая улыбка, жёсткий взгляд, гордый облик. Вновь убивают не воспоминания, а это слепое волнение. Желание сберечь и оградить Илью от боли никуда не ушло.       Петя не уверен, не знает, не может найти однозначный ответ — он не понимает, волнуется ли так же Малинин, думает ли, вспоминает ли. Кажется, что он не переживает, не рушится. На всех недавних фотографиях Илья выглядит счастливым, и это хорошо. Гуменник находит в себе странное, но очень нежное и тёплое спокойствие. Может, если Илья в порядке — значит, всё нормально, всё так, как и должно было быть.       Петя не заботится о себе, о своём состоянии, но он думает об Илье слишком много. Это только на сегодня, только на этот день, такой момент слабости и беспомощности. Петя обещает себе, что завтра снова забудет всё, снова будет серьёзным и зрелым взрослым, что не откроет соц. сети Ильи ещё очень и очень долго (нет, откроет, конечно же, но писать точно ему не будет). Петя думает, что это естественно, что так всегда и у всех происходит — если полюбил, то за несколько недель человека из себя точно никак не вычеркнешь.       Гуменник вновь открывает окно диалога, думает, стоит ли, правильно ли, нельзя, не трогай, неправильно, заблокируй, всё удали, уходи, забери себя от него. Петя думает и терзает себя, пальцы набирают текст:              «ты сказал мне забыть тебя, но я не справляюсь. прости».       Петя долго смотрит на печатные строчки, перечитывает, откладывает телефон, вздыхает, снова берёт его в руки. Большой палец замирает над кнопкой «отправить». Сомнения душат, как тугая удавка на шее.       Одно движение.       Стереть.       Всё закрыть. Заблокировать экран. Убрать телефон. Хватит.              У сияющих вещей очень острые грани. Петя чувствует, что чужое сияние снова режет, впивается в сердце осколками. Но чувствовать эту боль — лучше, чем не чувствовать ничего.

* * *

      Илья слышит стрёкот острых ножниц над головой. Волосы валятся на пол. Щёлк-щёлк. Мама очень старается, её прикосновения кажутся немного резкими и быстрыми, но Илья терпит. Он видит в зеркале напротив своё лицо. Взгляд — немного уставший и вымотанный, может, просто спокойный и без энергии. Тёмная голубая радужка с оттенком холода и тоски.       Илья опускает голову, видя длинные прядки своих волос, рассыпавшиеся по светлой кухонной плитке.       — Не шевелись, — шипит Татьяна. Она прикасается пальцами к чужим вискам и заставляет Илью вновь выпрямиться ровно.       Ненадолго Малинин снова чувствует себя маленьким мальчиком. Тот же дом, любимая мама рядом, табуретка посреди светлой кухни, просьбы сидеть прямо и не двигаться. В детстве Илью часто стригли так же, потому что походы к неприятным жутким парикмахерам он никак не мог вытерпеть. Илья снова смотрит в зеркало — и видит того маленького, смешного, стеснительного мальчишку. Не хватает только дурацких очков.       — Ну вот, неплохо вышло, — бормочет мама. Она улыбается, прикасается пальцами к волосам, пытаясь пригладить торчащие прядки.       Илья поднимается с места, чтобы подойти ближе к зеркалу и рассмотреть себя. Пряди такие короткие, что и правда немного торчат, а в самом лице что-то изменилось тоже. Будто взгляд стал другим — жёстче, твёрже, сильнее. Илья не знает. Он отходит немного в сторону, всё ещё с каким-то волнением ощупывая немного колючие, сухие прядки.       — К… коротко, — говорит Илья, почему-то немного запнувшись. Но он улыбается, он доволен — будто количество воспоминаний теперь стало чуточку меньше. Хотя это глупость, конечно, это всего лишь волосы.       — Отрастут, — мамин ответ, она всё ещё улыбается и обнимает за плечи. Илья знал, что она так скажет.       Тело кажется таким крошечным в этой гигантской серой толстовке. Цвет пепла и запах старых воспоминаний. Малинин прячет холодные руки в длинные рукава. Он ужинает с родителями, снова много болтает и улыбается. Спаржа хрустит на зубах, во рту остаётся вкус соли. Илья счастлив быть дома. Всё хорошо.       Илья умеет прекрасно игнорировать реальность и забывать слова. Это стало необходимым, этому пришлось себя выучить, потому что по-другому в его жизни просто не выдержать. У любой популярности всегда две стороны: одна — та, где всё хорошо, где любимые люди, поддержка, красивые видео и любовь размером с маленькую Вселенную; и вторая — где тоже очень много людей, много слов и эмоций, но ещё очень много — ненависти. Илья нарочно заставляет себя видеть только ту, хорошую сторону, а тёмную — игнорировать, но иногда делать это становится слишком трудно.       Иногда Илья всё ещё видит гневные записи о себе, много слов: что-то про вес, про прыжки, про внешность и про ментальную нестабильность. Последнее — особенно больно. Люди пишут, что он должен был обратиться к психотерапевту, к спортивному психологу, к специалисту. Что он — сумасшедший, если пытается помочь себе и преодолеть всё вот так, в одиночку.       Илья не знает, почему все хотят починить его, потому что он не чувствует себя сломанным.       Или, может быть, очень не хочет признавать, что сломался.       Есть очень тонкая грань в том, чтобы разрушиться и собрать себя заново, и в том, чтобы просто не замечать потери. Мозг так глупо устроен, что всегда хочет нас защитить — и когда чувств и эмоций слишком много, легче построить стену и оградить от них сознание.       Илья правда верит, что всё в порядке. Может быть, всё и правда не так уж плохо.       Вечером, после тренировки Малинин много ходит по улицам. Он прячет лицо под тканевой маской, закрывает волосы капюшоном и просто идёт без цели. Глупая русская привычка. Петина привычка. Так странно — провести вместе так мало дней, но всё равно прорасти друг в друга корнями. Илье нравится вспоминать, как звучит Петин голос, нравится помнить о его мягких прикосновениях, о его вечно смущённой улыбке и нежности. Иногда Илья берёт с собой свой яркий скейтборд и просто разъезжает по тихим загородным улицам. Наушники в уши и в них что-то шумное, что-то на немецком, из того, что, возможно, Пете бы тоже понравилось.       Все чувства будто бы потускнели. Мир стал приглушённым, без ярких красок. Илья теперь очень мало чувствует, будто весь плывет — реальность ощущается полной воды, густой жидкости, реальность — как попытка жить под стеклянным колпаком и дышать в болоте. Прикасаешься — но уже ничего не ощущаешь. Остались только воспоминания.       Илья бродит по торговым центрам, скупает в автоматах игрушки, злится, когда не может выиграть и старается игнорировать постеры с собственным шоу на разных вывесках. С этих рекламных таблоидов на него смотрит мощный, сильный QuadG0d — и у этого парня с Ильей теперь мало общего.       Он пьёт много кофе в бумажных стаканчиках навынос — горьковатое, без сиропа. Он разрешает себе съедать немного сладкого, но у сладости теперь неприятный привкус, как у тех вкусных вафель на завтрак в олимпийской деревне, как у поцелуя в губы ранним утром, сквозь солнечный свет. Илье нравится ходить по переулкам, бродить по аллеям и паркам, вдыхать запах зелени, гладить чужих собак. Нравится вплетать в свою жизнь всё то, что любит Петя, нравится впускать его в себя, переплетаться с ним, вот так, глупо, одними мыслями. В своей голове Илья всё ещё вспоминает старые истории — про Икара, сгорающего в свете солнца, про расплавленные крылья и разбитое тело вдребезги.       К Илье тянутся люди — друзья зовут его вместе выпить и потусить как раньше, они помнят — Малинин любит веселье, он яркий и громкий, с ним будет здорово. Фигуристы стараются поддержать. Люди рядом, их всегда много. Много слов, сообщений, цифр, слогов. В каждой соц. сети отметка «непрочитанные» исчисляется в тысячах. У Ильи есть непубличные, закрытые страницы — и даже там сообщения и слова валятся, приходят и остаются нетронутыми.       К Илье тянутся люди — обнять, побыть рядом, поговорить, но он от всех отшатывается в сторону, как после удара током. Прикоснуться — и отскочить. Больше никого подпускать к себе не хочется, не сейчас, ещё больно, ещё новая броня не смогла на коже срастись. Быт выстраивается скучным и одинаковым: зал — тренировки — лёд — дом, зал — тренировки — лёд — дом, и так, пока не начнёт тошнить.       На льду Илья всё ещё очень яростный и непримиримый. Поражение разбудило в нём злость, оно раздавило, сожгло, засыпало всё внутри пеплом — и теперь нужно схватить себя самого за волосы, чтобы подняться. Илья чувствует себя каким-то фениксом, но таким крохотным, очень слабым, огненные крылышки пробиваются сквозь кожу, через лопатки, внутри всё дрожит.       Ему нужно восстановиться и показать себя снова. На каждой тренировке лёд быстро режется лезвиями. Кх-х-х-х, кх-х-х-х, знакомый приятный звук — всё разрезает острота и оставляет за собой полосы. Илья справляется. Лёд — место, где он всё ещё ощущает себя живым.       Но продолжать сразу после такого провала тяжело до безумия, потому что теперь страшно не просто упасть, страшно снова столкнуться с таким же проигрышем. Нужно проломить эту стену, преодолеть этот страх, пока он не закрепился в голове окончательно. Илья знает с детства: если упал, если не получается — нужно исправлять это сразу же. Снова прыгать, через силу, ломать этот страх в себе. Потому что, если это не сделаешь — страх станет сильнее, прилипнет намертво.       Илье больше не страшно, скорее — пусто, как-то неправильно. На тренировках все четверные аксели выходят почти идеальными, на прыжках назад — мир всё так же кружится и переворачивается. Всё в порядке. Его тело в порядке. Его мозг быстро выстроил достаточно защит, чтобы спасти себя. Всё нормально. Дома Малинин просит родителей больше говорить с ним на русском. Это странно, но этого всё ещё очень хочется. Все русские слова ощущаются на языке как что-то очень правильное и неверное одновременно.       Иногда Илья смотрит русские шоу — и ему жутко больно, тошно и очень не нравится. Всё такое искусственное, лицемерное, странное. Почему эти фигуристы делают вид, что счастливы быть на этом дурацком Кубке? Малинин смотрит, как русские таскают плюшевых мишек по льду, как спорят — и ему становится как-то тоскливо до одури.       Когда объявляют выступление Пети, Илья замирает — не может решить, стоит продолжить смотреть или всё-таки выключить. Шоу в записи, не прямой эфир, можно будет увидеть потом, да и стоит ли… Но Илья смотрит. У Пети всё ещё очень мягкие движения, чёткие линии, выверенные детали. Этот жёсткий взгляд, аккуратные руки, осторожные правильные прыжки. Эта сила и какая-то андрогинная нежность, балетная грация, застывшие позы, плавность, идеальное попадание в такт, в музыку. Илья вспоминает, как эти пальцы касались клавиш синтезатора в зоне отдыха. Это было красиво. Петя весь — красив, идеален и правилен. Он — хороший, очень светлый и очень чувствительный. Илья думает, что не должен был позволять ему так любить себя. И самому влюбляться не стоило.       Малинин открывает с Гуменником переписку, долго смотрит на его аватарку и ник. Они всё ещё даже не подписаны друг на друга. Илья пишет:       «i’ve always thought that people like me don’t deserve any love, and i guess i was right»       а после стирает и удаляет всё.              Малинин думает о том, что сам отстранился первым, сам первым закончил всё. Это он, это он, это всегда был он — тот, кто проявлял инициативу, и тот, кто первым убежал в сторону. Так было нужно. Илья всё ещё убеждает себя в том, что поступил правильно.       А потом Илья весь оставшийся вечер смотрит старые видео, юниорские выступления и русские шоу разных лет. Он теперь постоянно закрывается в своей комнате и просто крутит одно и то же на повторе — себя в детские сезоны, юниорские выступления Пети, а потом и его друзей (все же русские фигуристы дружат, да?). Илья смотрит на Семененко, на Кондратюка и на Дикиджи, он листает все эти выступления в каком-то бесконечном цикле, лишь бы только не было тихо, лишь бы только заглушить пустоту.       В один из таких липких вечеров Илья не выдерживает: он снова слышит, как в очередном видео Гуменник говорит что-то вроде «к малиннику я отношусь очень положительно» и, о боже, это такое безумие, Малинину хочется застрелиться. Он снова открывает переписку с Петей и пишет ему что-то очень яростное и полное раздражения.       Палец нажимает «отправить» раньше, чем Илья успевает осознать, что натворил.              ilia_quadg0d_malinin       хватит говорить про меня в каждом интервью. бесишь       19:56                        прочитано              И вот теперь Илья вскакивает с места, хочет кричать и тупо ходит из угла в угол по своей комнате. Сердце быстро взводится в ускоренный режим, а тревожность заставляет мурашки пробежать по холодной коже. И что он наделал, у Пети уже глубокая ночь, нельзя трогать его, нельзя — ни сейчас, ни вообще когда-либо. Надо отпустить, не напоминать о себе, не писать ничего, раствориться, сделать вид, что ничего не было. Илья хочет прекратить своё существование и стереть Пете память. Прочитано спустя минуту? Fuck, fuck.       Петя слышит сквозь сон, как вибрирует телефон в руке. Одно сообщение, экран коротко горит уведомлением — всего пара секунд, но что-то всё равно заставляет проснуться. Открыть глаза, взять телефон, сощуриться и… полностью выпасть из реальности. Гуменник вскакивает с постели, когда видит чужой никнейм в уведомлениях. Он даже не сразу понимает, в чём вообще дело и о чём Илья говорит. Да нет, этого не может быть, почти месяц прошёл, это бред какой-то. А потом Петя быстро набирает ответ — и сидит, тупо пялясь в экран с улыбкой.       

petr_og

ты действительно посмотрел и прочитал каждое?

02:58                        прочитано

             Прочитано — но ответа нет. Петя смотрит, щурится, тревожно постукивает пальцем себе по бедру. Сердце уже давно готово выскочить из груди и улететь прямиком в Америку.       Спустя пару минут ожидания Петя всё же поднимается, чтобы дойти до кухни и сделать несколько глотков воды. Он не включает свет, а шагает, стараясь подсветить себе путь неярким экраном телефона. Минуты кажутся очень долгими.       Гуменник ждёт, смотрит в экран, но на нём нет больше ничего нового. Только безликий ник и красивая фотография на аватарке. Руки чешутся, всё будто взрывается — Илья такой милый, эмоциональный, неужели он правда читал его интервью? Смотрел все эти русские шоу или видел отрывки? Почему он написал сейчас, почему, что у него происходит, что с ним, о чём он думает. Вопросов так много, что становится тяжело дышать. Петя возвращается назад в свою пустую кровать, прячется под утяжеленным одеялом и старается успокоиться.       Пять, десять минут — но всё ещё пустота. Может, Илья жалеет, что написал? Чёрт.       Но Петя теперь съедает себя мыслями. В порядке ли Илья? Всё хорошо? Он злится? Он правда бесится из-за каких-то глупых русских интервью? Петя хочет узнать. Он хочет узнать обо всём, хочет снова протянуть к Илье красную нить, установить связь, перевязать руки, впустить его в свою жизнь. Твою же мать, а ещё сегодня днём он надеялся, что сможет всё позабыть.       Но Петя всё же отправляет ещё одно сообщение. И становится как-то грустно и очень болезненно.       

petr_og

кажется, я скучаю по тебе. прости.

03:13                        прочитано

      Но в ответ — горящая отметка «прочитано» и кричащее молчание.       Петя не может уснуть всю оставшуюся ночь. Тяжёлые веки и свинцовая усталость, бешеное сердце, волнение, застывшее в горле комком.       Петя молится — он просит у Бога счастья для Ильи, просит сил для него и просит спокойствия. Шёпотом, пока мысль о Боге не сложится окончательно, пока образ Ильи не растает. Раненая забота, волнение, пустое желание вытащить из себя всю эту любовь, выреветь, вымолить. Если не напрямую, то через что-то божественное, через лики святых, что знакомы с самого детства. Петя знает, что любить мужчину — это греховно, но ещё Петя думает, что нет ничего более светлого, более чистого и святого, чем простое пожелание счастья, чем любовь, струящаяся изнутри, сквозь слёзы и сквозь слова. Петя молится. И он требует, просит у Бога — забрать свои силы, забрать эти чувства, забрать всё Илье, ведь Илья — хороший человек, заблудившийся, но невинный и искренний.       — Если ты дал ему столько сил и стойкости, то отдай ему и мою любовь. Даже если она запретная, даже если она плохая, даже если быть её не должно было. Отдай ему мои силы, отдай ему моё спокойствие, потому что я знаю, что он нуждается в этом, всегда нуждается. Защити его, будь рядом с ним, люби его — потому что я его любить не могу, потому что у меня тело неправильное, сердце неправильное, я неправильный. Отдай ему моё счастье, мои чувства — потому что сам я передать их ему не могу больше.       Петя молится.       А спустя несколько дней Илья вновь становится Чемпионом мира. Через крик и через сражение.