The alter Ego

⨯ ⨯ ⨯

Минхо участвовал во всем этом ради… чего? Ради того, чтобы Джисон просто оставил его, бросив на прощание, что им не стоит быть вместе? Ну и чушь. Какая же это чудовищная чушь. Минхо самый натуральный идиот, если всерьез полагал, будто Джисон способен хоть на каплю искренности, хоть на толику тепла, хоть на мгновение откровенности. Теперь ему кажется, что Джисон явился в его жизнь с единственной целью — разрушить ее до основания. Иначе не объяснить эту раздирающую боль в груди, что пульсирует по всему периметру сердца, будто его сжимают ледяными пальцами. Разве Минхо заслужил такое? Он так отчаянно хотел, чтобы Джисон просто был рядом. Чтобы ложился с ним в одну кровать, утыкаясь носом в плечо. Чтобы сидел с ним над учебниками и улыбался этой своей самой красивой, глянцевой улыбкой, от которой невозможно оторваться. Минхо хотел, чтобы Джисон просто… остался. Этого оказалось слишком много, да? Он попросил слишком много? Почему теперь ему кажется, что просить вообще ничего не стоило? Почему в голову лезет предательская мысль, будто Минхо совершил ошибку в тот самый миг, когда впустил его в свой дом? Почему он так невероятно себя жалеет? Почему он настолько глуп? Может быть, все сложилось бы нормально, откажись Джисон заниматься с ним с самого начала. Было бы все нормально, если бы Минхо просто выгнал его за дверь, как и хотел изначально. Не заглянув в эти темные глаза. Теперь у Минхо ничего не нормально. Судный экзамен через месяц, а все мысли заняты одним и тем же человеком. Одним и тем же низким голосом. Одной и той же фразой, что въелась под кожу: «Я не тот, кто сделает тебя счастливым». Минхо роняет голову на стол и протяжно стонет, сжимая ручку в пальцах до хруста пластика. Ладонь уже болит, но он не разжимает хватку. Хан-самый-красивый-человек-на-планете-Джисон, будь ты проклят. Но у Минхо на самом деле не так много силы воли, чтобы отказаться от того, чего он по-настоящему хочет. Недостаточно, чтобы просто развернуться и уйти. Недостаточно, чтобы забыть и вычеркнуть из головы, будто ничего и не было. Минхо не может не думать о нем. Как вообще это можно остановить? Как можно не думать об этом Джисоне? Как не думать о его губах, которые целовали так жадно, будто не собирались отстраняться никогда? Как не думать о его руках, что скользили по всему телу, оставляя за собой горящие следы? Как не думать о том, что могло бы быть, позволь Джисон им просто быть вместе? Минхо не может не думать — и в этом его главная проблема. Он думает о Джисоне слишком много и слишком долго. Английские правила не укладываются в голове и не желают этого делать. Вместо неправильных глаголов перед глазами вспыхивают чужие ресницы. Вместо времен — чужие пальцы, сжимающие его запястье. Минхо просто сходит с ума. И наверное, ему просто не хватает Джисона. Его низкого голоса над ухом. Его рук. Его дыхания, которое щекотало шею. Его жарких поцелуев. Сейчас Минхо кажется, что он и вовсе не сможет жить без этих поцелуев. Никогда не сможет выкинуть из головы образы, которые въелись в сетчатку, как ожоги. Он, наверное, не справится с этим. Потому что он скучает. Очень сильно скучает. До ломоты в груди, до кома в горле, до желания разбить что-нибудь об стену — лишь бы заглушить эту пустоту. Но Джисон не рядом. А Минхо все еще чувствует его губы на своих. Минхо потерян и сломан. Настолько, что успел забыть, что все это затевалось не ради симпатичного парня, к которому тянет с какой-то животной силой. А ради экзаменов. Ради этих чертовых тестов, которых он боялся больше собственной тени. Сессия дышит в затылок и ему стоило бы сделать хоть что-нибудь, лишь бы не провалиться с треском и не тащиться на пересдачу в компании остальных отстающих. С теми, с кем ему никогда не было места. Минхо всегда держался особняком, но не не потому, что считал себя лучше, а потому, что не видел смысла вращаться в кругу вечно списывающих ребят с потухшими глазами. Ирония судьбы, и он сам теперь почти такой же. Только глаза у него не потухшие, а бешеные. Но теперь он еще и в полном, глухом одиночестве. Мысли не клеятся вокруг экзамена. Те вообще разбросаны по всей комнате, словно кто-то вытряхнул содержимое его головы на пол, перемешал и разложил заново в хаотичном порядке. И какую ни возьми — каждая окажется о Джисоне. Лучше бы Минхо еще разок избили, чем проходить через… все это. Это не логическая ошибка, которую можно исправить, и не пропущенный артикль, который можно дописать ручкой на полях. Это сидит под кожей, пульсирует где-то в районе ребер и выгрызает куски спокойствия каждый раз, когда в тишине квартиры слышится только собственное дыхание. Минхо резко хватает телефон со стола и экран вспыхивает, отражая его собственное осунувшееся лицо. Пальцы сами находят знакомый номер в списке контактов. Потому что он либо задушит себя подушкой прямо сегодня ночью. Либо начнет писать Джисону. И оба этих варианта одинаково дерьмовые. Потому что у Минхо все еще есть цель, ради которой он корпел над книгами все пять лет. Закончить университет. Получить диплом. И укатить куда-нибудь, где платят деньги и где не будет харизматичных накачанных парней с именем Хан Джисон. И эта цель куда важнее гниющей внутри раны, что сочится обидой и горечью. Важнее тех поцелуев, от которых до сих пор немеют губы, стоит только закрыть глаза. Важнее всего того, что могло бы случиться, если бы Джисон просто… согласился. Но Джисон не согласился. Телефон в руке вибрирует от касаний. Сообщение еще не набрано, но курсор уже мигает в пустой строке, насмехаясь над любой попыткой сохранить лицо.

⨯ ⨯ ⨯

Сынмин выглядит скорее испуганным, чем удивленным, его брови взлетают вверх, в глазах мелькает легкая тревога, но он все равно молча садится рядом с Минхо на продавленный диван и протягивает другу жестяную банку колы. Он на ходу щелкает свою, и шипение газа на миг разрывает тягучую тишину комнаты. — Что стряслось? — аккуратно спрашивает Сынмин и делает несколько глотков, не сводя глаз с Минхо, который уткнулся взглядом в одну точку на стене и даже не моргает. — Ты в драку ввязался? — Не то чтобы, — тихо отвечает Минхо и бессильно опускает руки вместе с банкой колы. — Тогда что? Минхо запрокидывает голову на спинку дивана, прикрывает веки и издает протяжный выдох, похожий на стон уставшего от самого себя человека. — В общем, Джисон… — Ты серьезно? — резко возмущается Сынмин, щелкая языком. — Вы что, еще не трахнулись? — Нет, но мы… — Послушай, Минхо, — серьезно начинает Сынмин, отставляя банку с колой на журнальный столик, и поворачивается всем корпусом. — Экзамены через месяц. А ты только и делаешь, что треплешься о мужике, который… — Это из-за него меня избили! — громко вырывается из Минхо, и он зажмуривается так сильно, что в уголках глаз собираются мелкие морщинки, а висок начинает мелко пульсировать. — И еще похитили, понимаешь? У меня как-то не было времени готовиться! Сынмин втыкается в него взглядом и часто-часто моргает, будто пытается перезагрузить слишком шокированный мозг. Губы приоткрываются, но закрываются снова. — Он… мафия? — Что? — Минхо распахивает глаза и поворачивает голову к другу, не веря собственным ушам. — Нет! Боже, нет! Он… в общем, он занимается боксом и все такое. Он выпрямляет спину и прокашливается. Правду сказать он все равно не сможет. Да и не обязательно это теперь. И даже не так важно. Минхо просто некуда выплеснуть то, что копится внутри с каждым днем все сильнее. А копится слишком много: тысячи мелких осколков, каждый из которых режет изнутри. Джисона нет рядом. А он нужен. Вот Минхо и приходится давить из себя признание, чтобы Сынмин его понял. Чтобы Сынмин, наконец, сказал, что делать. Потому что сам он понятия не имеет. — Ты расскажешь, что случилось, или мне прочитать твои мысли? — хмыкает Сынмин после затянувшейся паузы. Минхо вздрагивает. Он и сам не заметил, как провалился в себя. Туда, где тихо, темно и нет этого дурацкого дивана, на котором вязнут ноги. Он хотел бы рассказать все. Прямо каждую деталь, каждую секунду, каждый удар сердца. Что Джисон на самом деле преступник. То, что он убивает людей, и делает это за деньги. Что над ним стоят другие, еще более опасные, еще более безжалостные. И что эти другие уже добрались до Минхо и дали понять, что он слабое место. А слабые места выжигают каленым железом. А еще Минхо хочет рассказать, что без Джисона все не так. Каждая мелочь. Кофе по утрам стал горьким. Музыка в наушниках звучит плоским, механическим шумом. А мир за окном превратился в акварельный рисунок, с которого стерлись все краски, оставив только серый, еще более серый и совсем черный. И пробуждение каждое утро становится новым маленьким разочарованием. И это, возможно, звучит как вырезка из дешевой драмы. Но это то, что Минхо чувствует. Это правда. — Я… эм, — Минхо мнет край футболки, не глядя на друга. — Он… пострадал и сказал, что нам не стоит быть вместе. И теперь я… скучаю? Да, я скучаю. Я не могу больше ни о чем думать. И я, кажется, схожу с ума. Без него я не хочу ничего делать и ни к чему стремиться. Я просто хочу, чтобы он был рядом. Он опускает голову, его тело вдруг теряет форму и расплавляется по поверхности дивана, как восковая свеча, забытая на солнце. Плечи обвисают, позвоночник складывается, колени подтягиваются к груди. — Ты влюбился, — осторожно заключает Сынмин. — И это нормально, но… почему он так сказал? — Он не хочет, чтобы я пострадал из-за него. — Это логично, — кивает Сынмин без осуждения. — Он просто хочет тебя защитить. Я, конечно, не знаю, что там у вас, но… возможно, он прав? Минхо фыркает и отводит взгляд в сторону. Это совершенно не то, что он хотел услышать. Он позвал друга не за тем, чтобы ему мягко объяснили, что чувства — это сложно, а жизнь — дерьмо. Он хочет услышать, что на самом деле Джисон просто сильно переживает, но не хочет отпускать. Что на самом деле мир Джисона стал таким же серым без Минхо, как и у него самого. Что на самом деле Джисон скучает так же сильно. Что он скоро вернется и скажет, что у них все будет хорошо. Это то, чего Минхо хочет. Но этого никто не говорит. Так может, это просто неправда? Может, это просто то, во что он хочет верить, потому что иначе ему придется принять правду? Что действительность — совсем не такая красивая. Что это только Минхо влюблен. А Джисону… Джисону, на самом деле, нет до него никакого дела. Сердце пропускает сразу несколько хаотичных ударов. Минхо зажимает глаза ладонью, так сильно, что под пальцами начинают плясать белые пятна. Минхо просто пиздецки устал. Он устал просыпаться и заново учить себя дышать без оглядки на то, есть ли кто-то рядом. Устал проверять телефон, хотя уже точно знает, что на экране ничего не появится, что зеленая точка напротив имени Джисона не загорится, что тишина в чате окончательная. Счастье оказалось слишком хрупким, слишком неподходящим для таких, как он. Минхо просто не создан для этой простой любви. Для той, где можно просто быть, а не сражаться за каждую минуту рядом. Всякий раз, когда ему что-то дают по-настоящему, у этого «что-то» оказывается короткий срок годности, и Минхо остается с пустыми руками, разбирая по косточкам, где он ошибся, где не дожал, где не повернул не туда. Он чувствует себя идиотом, который выискивает в мутной воде золотую монету, хотя все вокруг давно говорят, что там ничего нет. Он ищет то, чего просто нет. Любви, которая не причиняет боль. Человека, который останется. Спокойствия, которое не придется выцарапывать ногтями. Но вместо этого он находит очередную рану, очередного человека с чужими правилами игры, очередное доказательство того, что ему, видимо, суждено любить кого-то слишком сильно, а получать в ответ только тишину. И самое страшное не в том, что он опять проиграл. Самое страшное — он не помнит, каково это — не пытаться выиграть.

⨯ ⨯ ⨯

Соберись, черт возьми. Минхо ударяет себя по лбу, будто эти короткие хлопки ладони по коже способны вернуть концентрацию, которая давно и безнадежно утекла сквозь пальцы. И он все еще пытается цепляться за нее мертвой хваткой. Но каждая новая попытка удержать внимание оборачивается очередным провалом. Перед глазами лежит список предложений. Их нужно всего лишь перевести на английский. Времена почти везде одинаковые, да и лексика элементарная, даже не приходится лезть в словарь. Только вот сейчас он не может собраться. Строчки размазываются перед глазами, буквы прыгают с места на место, будто специально пытаются сбить его с курса. Еще и ручка в пальцах дрожит от нечеловеческого усилия, с которым Минхо ее сжимает. Глаза судорожно бегают по строчкам, пытаются поймать фокус хоть на одном слове, но корейский вдруг становится самым непонятным языком на свете. Сейчас он кажется незнакомым набором букв, из которых невозможно сложить смысл. Из горла вырывается первый стон отчаяния. Ручка выскальзывает из пальцев, падает на стол, коротко стучит по поверхности, катится к краю и шлепается на пол. А Минхо даже не пытается ее поймать. Он резко подрывается с места, и стул с грохотом отъезжает назад, ударяясь о стену. Он с силой скидывает со стола учебник, а следом и лист с написанными от руки предложениями, которые так и остались непереведенными. Бумага медленно кружится в воздухе, прежде чем опуститься на пол рядом с ручкой и учебником. — Исчезни из моей головы, ублюдок! — кричит Минхо в пустоту комнаты, пиная учебник ногой в добавок. — Исчезни! Тишина, которая наступает следом, кажется еще более оглушающей, чем его собственный крик. Так бывает. Так бывает, Минхо. Он опускается обратно на стул, но не для того, чтобы продолжить заниматься. Просто ноги больше не держат. Джисона нет в этой комнате. Джисон даже не знает, что сейчас происходит. Но он здесь. В каждом сбитом дыхании, в каждой строчке, которую Минхо не может прочитать, в каждом слове, которое застревает в горле, не успев сорваться с губ. Он заполнил собой все пространство, и Минхо начинает казаться, что он никогда не сможет его выдворить. Минхо закрывает глаза и просто сидит, чувствуя, как где-то внутри потихоньку затихает буря, оставляя после себя только усталость и мелкие осколки. Но такое же правда бывает? Человек, которого ты любишь, может уйти в любой момент, и ты не сможешь его остановить. Он может оставить тебя посреди обычного вторника, когда на улице еще светит солнце. Он может просто исчезнуть, даже не обернувшись. Он может испариться из твоей жизни, оставив после себя только воспоминания, которые с каждым днем будут казаться все более неправдоподобными, и тихие вдохи в темноте спальни. Джисон воспользовался этим правом. И Минхо ничего не может с этим сделать. Джисон поступил некрасиво. Но Минхо ничего не может с этим сделать. Ему остается только торчать в этой проклятой квартире со своими громкими мыслями, со своей горечью на языке, со своим сердцем, которое никак не научится биться ровно. Остается только пересчитывать все поцелуи, которые он мог бы получить от Джисона. Он уже даже сбился со счета, но продолжает снова и снова. Остаеся только представлять, как было бы. Остается только жить в иллюзиях и надеждах. Потому что реальность слишком невыносима, чтобы существовать в ней без этих маленьких спасательных кругов. Минхо держится за эти мечты, прекрасно понимая, что они могут лопнуть в любой момент, оставив его тонуть в одиночестве. Он мечтает, что однажды проснется не от кошмаров, в которых его преследуют чужие тени и собственное бессилие, а от голоса Джисона. От его низкого голоса, который будет шептать прямо в ухо: «Все в порядке. Я здесь. Я останусь». Он так ярко это представляет, что почти чувствует тепло чужого дыхания на своей шее, почти ощущает, как тяжелая рука обнимает за талию, притягивает ближе, клянется в верности без единого слова. Возможно, жить в этих мечтах намного приятнее, чем в этой реальности. В реальности, где голос Джисона становится все тише с каждым днем, потому что Минхо уже начинает забывать, как именно он звучал. Где его прикосновения становятся все более призрачными. Еще немного, и Минхо перестанет помнить, как именно Джисон брал его за руку, как его пальцы с загрубевшей кожей гладили запястье, как он случайно задевал плечом, проходя мимо. Где его лицо становится все мутнее в памяти. Так бывает, наверное. Так бывает, когда человека, которого ты любишь, больше нет рядом. Так бывает, что остаются только воспоминания. Но Минхо не хочет забывать. Он хочет помнить каждую секунду, даже если каждая из этих секунд будет резать его изнутри. И он готов цепляться за эти осколки до тех пор, пока ладони не сотрутся в кровь, пока не останется ничего, кроме тупой, привычной боли, которая когда-нибудь, возможно, станет просто частью его, как шрам, который уже не болит, но никогда не исчезает. Минхо не знает, как делать хоть что-либо. Его и без того хрупкая способность к концентрации становится все хуже с каждым днем. Мысли становятся все более вязкими и липкими. А тело становится вялым и непослушным. И честно, учеба его вообще не волнует больше. Ему насрать, сдаст он этот экзамен или провалится с позором и отправится на пересдачу к таким же потерянным людям, или вовсе вылетит из университета за несколько месяцев до диплома. Плевать он хотел. Его волнует только собственная боль, которая пульсирует где-то глубоко в груди и не собирается затихать, сколько бы он ни пытался ее игнорировать, затыкать подушкой или заливать дешевым кофе. И еще этот слабый уголек надежды, который еще тлеет где-то на самом дне. Он жжется, не дает спокойно утонуть в отчаянии, заставляет каждое утро открывать глаза и проверять телефон. Но без него было бы совсем пусто. А до английского ему нет никакого дела. Какая, к черту, разница, найдет он хорошую работу или нет. Какой толк в этих обычных человеческих радостях — в новой квартире с панорамными окнами, в повышении, в отпуске на море, в вечерах с друзьями под пиццу и глупые фильмы, — если Джисона не будет рядом? Кому сдалась эта уютная, размеренная, правильная жизнь, если ее не с кем разделить? Минхо хочет, чтобы все учебники исчезли. Хочет, чтобы все люди вымерли, чтобы улицы опустели. И хочет, чтобы эта боль наконец разобрала его по кусочкам. Чтобы оставила только пепел, который ветер развеет в считанные секунды, и от Минхо не останется ровным счетом ничего. Остальное его не интересует. Кровать выглядит слишком привлекательно, и Минхо ведется. Он поднимается со стула, потирая виски круговыми движениями. Ноги плетутся к постели сами, потому что держать его вертикально становится слишком тяжело. Ему нужно зарыться в нее. На несколько минут. Или на несколько часов. Может быть, навсегда, но это уже при самом лучшем раскладе. Он падает на кровать плашмя, даже не потрудившись откинуть одеяло. Тело впечатывается в матрас, пружины жалобно скрипят, а из груди вырывается мучительный стон. Глаза закрываются мгновенно, будто кто-то щелкнул выключателем, и мышцы на секунду отпускают контроль, позволяя телу растечься по постели бесформенной, обессиленной массой. Но ровно на секунду. Потому что из прихожей доносится протяжный звонок в дверь, и Минхо подскакивает на ноги раньше, чем успевает подумать. Сердце, только что едва шевелившееся, вдруг делает такой подскок, что становится больно. Он прижимает руки к груди, судорожно оглядывая комнату. Взгляд мечется от стены к стене, не находя точки опоры. И телефон на столе вибрирует. Минхо кидается к нему с такой отчаянной скоростью, что в один широкий шаг оказывается у стола и хватает устройство, сжимая его в ладони так крепко, будто от этого зависит его жизнь. Экран вспыхивает белым светом, и на нем проступают два сообщения. Неизвестный номер. Это я, Jalebi. 17:45 Откроешь? 17:45 Минхо сужает глаза, вглядываясь в каждую букву, пытаясь выудить подвох между строк. Но затем он медленно откладывает телефон обратно на стол, проводит ладонью по лицу и глубоко вздыхает. Ну, очевидно, что это действительно Джисон. Никто другой не стал бы тратить время на звонки и сообщения. Те, от кого Минхо теперь инстинктивно вздрагивает при каждом шорохе за окном, просто выбили бы дверь с ноги и ударили его чем-нибудь тяжелым по голове, даже не представившись. Минхо встряхивает головой, прогоняя навязчивые образы, и осторожно выходит в коридор, стараясь не издавать лишних звуков. Звонок больше не повторялся. Кто бы ни стоял за дверью, стоит признать, что терпения у этого человека более чем достаточно. Минхо подходит к двери почти бесшумно, поднимается на носки и заглядывает в глазок. Сердце, только что колотившееся где-то в горле, вдруг замирает. И на секунду ему кажется, будто оно вообще перестало существовать. Потому что за дверью стоит Джисон. О, этот идиотский самый красивый Джисон прямо сейчас находится в метре от него. Ссутуленные плечи, опущенная голова, руки, спрятанные в карманы черной куртки. И даже через мутный объектив дверного глазка видно, как он устал. А Минхо снова забывает, как дышать. Но он не двигается. Он просто смотрит. Дышит через раз. И пытается понять, что будет после того, как он повернет эту чертову ручку. Но теперь звонок звенит снова, так неожиданно, что Минхо вздрагивает всем телом. Плечи подлетают к ушам, а внутренности разом сжимаются в тугой, болезненный узел, вызывая тошноту, подкатывающую к горлу. Он зажмуривается на секунду, пережидает спазм, а потом снова припадает к глазку и всматривается в знакомый силуэт. Джисон стоит на том же месте, переминаясь с ноги на ногу, и терпеливо ждет. Минхо все же медленно тянется к замку. Пальцы дрожат, дважды соскальзывают с холодного металла, прежде чем находят нужное положение. Он знает, что Джисон все равно не уйдет. Он знает, что тот сможет простоять здесь полчаса, час, а звонок будет повторятся снова и снова, пока Минхо не сорвется. А еще он знает, что как бы ни старался запихнуть это проклятое чувство куда-нибудь поглубже, в самый темный угол своей растерзанной души, он все равно скучает. Он щелкает замком, приоткрывает дверь на узкую щель, в которую едва протиснется ладонь, и отходит на пару шагов назад, в тень коридора. — Привет… — выдыхает Джисон, осторожно переступая через порог квартиры. — Какого черта ты здесь делаешь? — плюется Минхо и отходит еще дальше, чтобы ненароком не поймать аромат Джисона, который расползается по прихожей, заполняя каждый сантиметр воздуха. Джисон в ответ скользит по нему взглядом. Его глаза цепляются за тени под глазами, за осунувшиеся щеки, за взъерошенные волосы, которые никто не приглаживал уже несколько дней. Он молчит несколько секунд, закрывая за собой дверь. — У тебя экзамен через месяц, и я… — Через три недели, — быстро поправляет Минхо, закатывая глаза. Джисон медленно кивает. — Через три недели, верно, — он присаживается на корточки, ставит на пол свой портфель и расстегивает молнию. — Я купил новые учебники, чтобы мы могли быстрее подготовиться. Его движения плавные и размеренные. Такие же, какими они были в их первые встречи, когда Минхо еще думал, что перед ним просто занудливый репетитор с большими мышцами и умным взглядом. Минхо прожигает его взглядом. И бесится. Правда бесится. Потому что Джисон ведет себя так, будто ничего не произошло. Он что, тупой? — Ты издеваешься? — фыркает Минхо и пинает портфель Джисона ногой, тот отлетает в сторону, и содержимое со звоном рассыпается по полу. — Что ты хочешь от меня, черт возьми? Джисон медленно выпрямляется во весь рост и протягивает один совершенно новый учебник, еще запечатанный в прозрачную пленку, в сторону Минхо. — Я хочу помочь. Минхо глубоко хмурится, сдвигая брови к переносице, и через секунду его ладонь с силой выбивает учебник из рук Джисона. Тот падает на пол с противным звуком лопающейся упаковки. — Катись отсюда! — Минхо срывается на крик, голос ломается где-то на середине, становясь хриплым и почти неузнаваемым. Он делает шаг вперед, сокращая расстояние, и теперь между ними всего несколько десятков сантиметров. — Вали, говорю! Мне не нужна твоя помощь! Он выкидывает это в лицо Джисону, чувствуя, как дрожат губы, и как предательски влажнеют глаза. Минхо ненавидит себя. Потому что даже в ярости он не может оторвать взгляд от чужих губ, от знакомого изгиба бровей, от родинки на шее, которую всегда так хочется поцеловать. Джисон не двигается. Он просто стоит, опустив руки по швам, и смотрит на Минхо с выражением, которое невозможно прочитать. — Я не уйду. — Я не хочу, чтобы ты мне помогал, ясно? — цедит Минхо, выделяя каждое слово, и резко хватает его за воротник футболки, сжимая ткань в кулаке так сильно, что пальцы белеют на сгибах. — Я не хочу тебя ни видеть, ни слышать, ты это понимаешь? Убирайся! Он отпускает воротник так же внезапно, как и схватил. Быстро разворачивается и направляется в свою комнату, чеканя каждый шаг. Он собирается громко хлопнуть дверью, с силой топнуть ногой по полу для убедительности, а потом громко кричать, чтобы Джисон наконец понял, как сильно его здесь не рады видеть. Но он не успевает сделать и трех шагов. Джисон хватает его за локоть и резко разворачивает обратно, дергая на себя. Минхо впечатывается грудью в чужую грудь, теряет равновесие на долю секунды, и в следующее мгновение понимает, что они стоят так близко, что он чувствует тепло чужого тела сквозь тонкую ткань своей футболки. — Не злись, ладно? — аккуратно начинает Джисон и чуть ослабевает хватку. — Я правда просто хочу помочь. Позволь мне сделать это. Минхо даже не вырывается. Ему на самом деле все это очень нравится. Потому что Джисона так сильно не хватало. До желания задушить его в объятиях и одновременно умолять остаться. Да хоть на колени встать. Да хоть ползать по этому грязному коридору, пока он не услышит заветное «да». Минхо готов на любые унижения, только бы не оставаться одному в этой проклятой тишине. Но скупая капля достоинства у него еще осталась. Совсем маленькая, почти высохшая, но все еще живая. И она не позволяет ему растечься лужицей у ног этого красивого человека. Минхо высоко вскидывает брови и прижимает ладонь к груди Джисона, отталкивая того от себя, чтобы между ними появилось немного воздуха. — Ладно, — хмыкает он и освобождает свою руку из чужой хватки. — Валяй. Минхо снова разворачивается на пятках и проходит в свою комнату. На губах расползается победоносная ухмылка. Потому что шаги Джисона сзади не отстают ни на сантиметр. Ему все нравится. Ему нравится, что Джисон пришел. Ему нравится, что он держал его за локоть. Ему нравится, что он смотрит сейчас в спину и, наверное, пытается понять, что происходит в этой голове. Минхо хочет, чтобы Джисон остался. Но это Джисон будет тем, кто об этом попросит. Минхо садится на край кровати, небрежно закидывает ногу на ногу и смотрит на Джисона, который застыл в дверях с растерянным видом и портфелем в руках. — Ну? — Минхо приподнимает одну бровь, сложив руки на груди. — Время идет. Джисон медленно кивает, опускается на пол рядом с портфелем и начинает аккуратно доставать учебники, будто боится сделать лишнее движение. Он складывает нужные книги на стол, попутно собирая с пола материалы, которые Минхо скинул в приступе ярости. Он опускается на стул, раскладывает все учебники перед собой и только потом поднимает глаза. — Идешь сюда? — Хочу быть подальше от тебя, — отрезает Минхо, продолжая сидеть на краю кровати. — Не глупи, — хмурится Джисон. — Иди сюда. Он похлопывает ладонью по деревянному стулу, который так и стоит на своем привычном месте с их последнего занятия. Минхо неохотно поднимается с кровати и каждое мышечное волокно сопротивляется приказу приближаться к человеку, от которого он клялся держаться подальше. Он плетется к столу, лениво переставляя ноги, и опускается на стул с таким видом, будто садится на раскаленные угли. — Если прикоснешься ко мне, я тебя ударю. Минхо нарочито отодвигается на максимальное расстояние, оставляя между ними пропасть в полметра. — Не буду, — спокойно отвечает Джисон, даже не пытаясь сократить дистанцию. — И тебе можно верить? — сухо усмехается Минхо, хватая ручку со стола и сжимая ее в кулаке, как оружие. Джисон устало вздыхает и наклоняется в сторону Минхо, пытаясь заглянуть в лицо, но тот упорно отворачивается, подставляя лишь острый край скулы и сжатые в тонкую линию губы. — Ты хочешь поговорить об этом? — Не хочу я с тобой разговаривать. — Тогда я начну? Минхо отворачивает лицо до конца, так что Джисону остается только его затылок с торчащими в разные стороны волосами. Тот снова вздыхает, еще тяжелее, и открывает учебник, который совсем недавно летал по всей комнате. Минхо краем глаза замечает, как пальцы Джисона аккуратно расправляют страницы. — Ты повторял перфекты? — спрашивает Джисон, не поднимая головы. — Возможно, — хмыкает Минхо. — Тогда начнем с упражнений? — Джисон достает из папки распечатку с предложениями. — Посмотрим, на чем мы остановились. Минхо резко вырывает лист из его рук и кладет перед собой, сразу начиная читать. Глаза бегают по строчкам, но он не видит ни одного слова, только мелькание букв, которые никак не обретают смысла в сознании. Джисон откидывается на спинку стула, складывает руки в замок на груди и не сводит с Минхо пристального взгляда. — Не торопись. — Заткнись, — шипит Минхо, вдавливая чернила ручки в бумагу, оставляя жирную точку над первым предложением. И возможно, это окажется в разы сложнее, чем Минхо себе представлял пять минут назад. Намного сложнее. Минхо зажмуривается на секунду, глубоко вдыхает и снова открывает глаза, уставившись в лист с предложениями. Он хоть и ни черта не понимает из того, что написано на листе перед ним, все равно старается. Он вцепляется в строчки мертвой хваткой, почти гипнотизируя буквы, и пытается вытянуть из глубин памяти хотя бы одно знакомое слово. Старается перевести хотя бы одно предложение под этим неотрывным взглядом, который, кажется, обнажает его до самой сути и сдирает кожу. Минхо аккуратно выскребает парочку предложений, чувствуя, как потеют ладони и ручка начинает скользить в пальцах, а в голове не остается ничего, кроме теплого дыхания Джисона совсем рядом. Он пытается выудить хоть крупицу былых знаний, но вместо правил и времен находит только чужие ресницы, чужие губы, чужие пальцы. А Джисон… Джисон и правда делает вид, что ничего не происходит. Сидит себе спокойно, расслабленно откинувшись. Прожигает взглядом, правда, но больше ничего. Минхо уже почти готов взорваться, потому что это не тот Джисон, которого он хотел. Тот другой Джисон обычно всегда делает первый шаг. Тот другой Джисон обычно садится очень близко и шепчет прямо в ухо, заставляя мурашки бежать по позвоночнику. Тот другой Джисон обычно не дает Минхо возможности подумать, что он не нужен. Тот другой Джисон обычно очень тактильный и ласковый, будто воздух между ними невыносим. А этот холодный какой-то. И немного странный. Минхо дописывает последнее предложение, ставит жирную точку и продвигает лист в сторону Джисона, стараясь не смотреть на его руки, которые тянутся к бумаге. — Готово, — бросает он коротко. Джисон выпрямляется, расправляет плечи, и на секунду задерживает взгляд на профиле Минхо. Тот чувствует этот взгляд боковым зрением и громко фыркает, отворачивая голову так резко, что хрустит шея. Джисон молча переводит внимание на лист и скользит по нему глазами. И в комнате тихо. Только Минхо нервно постукивает ногой по полу, отсчитывая секунды, которые тянутся как резиновые. Джисон изучает каждое предложение, иногда задерживаясь на исправлениях. — Это неплохо, — заключает Джисон спустя минуту тишины и откладывает лист в сторону, аккуратно подровняв края стопки. — Ты правда хорошо справился. Всего пара ошибок. Ты занимался? Минхо резко поворачивает голову, так быстро, что волосы взлетают и падают на лоб. Он втыкается в Джисона грозным взглядом, сводя брови к переносице. — Да, занимался, — шипит он, и каждое слово вылетает сквозь стиснутые зубы, обжигая губы. — Ну, знаешь, когда находилось время между избиениями и подпольными боями моего репетитора, который, кстати, бросил меня пару недель назад. Представляешь? Он выплевывает последнюю фразу с такой едкой насмешкой, что воздух между ними, кажется, начинает искрить. Минхо сжимает ручку в кулаке так, что пластик угрожающе трещит, и смотрит прямо в глаза Джисону впервые за весь вечер. Смотрит и ждет. Ждет, что тот хотя бы попытается оправдаться. Но Джисон молчит. Его лицо не меняется, только тень пробегает по скулам, быстро гаснет, и он снова становится непроницаемым, как каменная стена. Он опускает взгляд на стопку учебников, перекладывает одну книгу на другую, будто ищет что-то в их глянцевых обложках. — Значит, все-таки хочешь поговорить? — хмыкает Джисон, снова откидываясь на спинку стула. Минхо кривит губы в злом оскале и не отводит взгляда. — Поговорить? Ты правда издеваешься?! — его голос срывается на истеричную ноту, и один глаз, кажется, начинает мелко дергаться от напряжения. — Зачем ты приперся сюда? О, и не говори, что потому что хочешь мне помочь! Я тебя серьезно ударю! Джисон медленно выдыхает, будто выпускает из легких весь лишний воздух, чтобы не сорваться, и смотрит на вздувшиеся вены на шее Минхо не моргая. — Я обещал подготовить тебя к экзамену, поэтому… — Еще ты обещал, что будешь рядом! — Минхо вскакивает со стула так резко, что тот с грохотом отъезжает назад. — Обещал и что? Что-то не видно тебя было! — Я рядом, — тихо выдыхает Джисон, поднимая голову, чтобы смотреть на Минхо снизу вверх. — Рядом?! Ты это серьезно? — выдавливает Минхо, делая шаг назад, будто от близости Джисона ему становится тяжелее дышать. — Был ли ты рядом, когда я думал о том, что я сделал не так? Был ли ты рядом, когда я не мог встать с кровати, потому что мне хотелось только лежать и плакать? Был ли ты… Но он замолкает. Слова застревают в горле, перекрытые спазмом, который невозможно проглотить. Минхо прижимает ладони к лицу, закрываясь от мира и от Джисона. Пальцы вдавливаются в глазницы пытаясь затолкать слезы обратно, не дать им вырваться наружу и выставить напоказ всю эту жалкую слабость. Но одна капля все же прорывается сквозь барьер. Она тоскливо ползет по щеке, оставляя влажный след, и скатывается по шее, исчезая за воротником футболки. — Я обещал быть рядом, но не обещал быть с тобой, — шепчет Джисон, и до Минхо этот шепот почти не долетает, заглушенный собственными всхлипами и стуком сердца. Но сознание регистрирует эти слова мгновенно. И ведь правда. Джисон не обещал быть с ним. Все, что угодно, но только не это. Не оставаться навсегда. Не просыпаться по утрам в одной постели. Не держать за руку под одеялом. Не целовать в макушку перед сном. Оказывается, это Минхо глупый. Он придумал себе то, чего не было. Дорисовал красками то, что изначально было черно-белым. Услышал в чужих обещаниях то, чего никто не произносил. И теперь стоит посреди комнаты, чувствуя, как колени подкашиваются. — У нас не получится, понимаешь, милый? — Джисон поднимается со стула и аккуратно делает шаг. — Я бы хотел пообещать навсегда остаться с тобой. Хотел бы пообещать, что у нас будет жизнь как у всех нормальных людей. Но… я не могу. И мне жаль. Мне правда жаль, что я не тот, кто должен быть рядом с тобой. — Кто дал тебе право решать за меня? — выпаливает Минхо и наступает вперед, почти касаясь Джисона грудью. — Может, хотя бы меня спросишь, м? Или тебя это не волнует?! — У тебя всегда будут проблемы из-за меня. И я не смогу этого предотвратить. Я не хочу, чтобы ты страдал только из-за того, что ты рядом со мной. Минхо отчаянно качает головой и толкает Джисона ладонями в грудь, и тот едва заметно покачивается. — Я уже повяз в твоем дерьме ровно в тот день, когда сказал, что ты мой парень, ясно? — выкрикивает Минхо прямо в лицо и делает еще один шаг, заставляя Джисона пятиться назад. — Я уже участник этой охоты, и мне плевать! Какого черта ты решаешь все за меня? Джисон упирается пятками в ножки кровати, потому что позади больше нет пространства для отступления. — Эй… успокойся… — пытается выдавить он, выставляя вперед ладони, но Минхо снова толкает его, и Джисон теряет равновесие, падает спиной на кровать, ударяясь лопатками о мягкую поверхность. — Я не буду успокаиваться. А ты… — Минхо быстро забирается сверху, усаживаясь на бедра Джисона, чувствуя под собой твердые мышцы и чужое сердце, которое колотится так же бешено, как его собственное. — Попробуй убедить меня, что ты не тот, кто мне нужен. Даю тебе одну попытку. Джисон открывает рот, чтобы ответить, но Минхо резко наклоняется и затыкает его своими губами. Язык проникает в приоткрытый рот, и Джисон вздыхает через нос со сдавленным стоном, который теряется где-то в горле. Но уже в следующую секунду отвечает на поцелуй. Его руки обнимают Минхо за талию, обвиваются вокруг него, вжимая в свое тело так сильно, что становится трудно дышать. Пальцы впиваются в поясницу, оставляя следы даже сквозь ткань, притягивают ближе, еще ближе. И вот это тот самый Джисон, которого Минхо так не хватало все это время. Тот самый, который тяжело дышит в поцелуй, не в силах оторваться даже на секунду. Тот самый, который мажет губами по всему лицу, будто пытается поцеловать каждый сантиметр кожи. Тот самый, который всегда такой жадный до Минхо. Это то, чего Минхо не хватало. Минхо вцепляется в плечи Джисона, сжимая ткань футболки в кулаках, и не думает отпускать. Он уже сделал свой выбор, и он не позволит никому, даже самому Джисону, отобрать у него то, что принадлежит ему по праву. А Джисон будто с цепи срывается. И отпускает контроль, который сдавливал его тисками все эти долгие дни. Он влажно скользит губами по шее Минхо, оставляя горячие, липкие следы, целует каждый сантиметр, будто пытается стереть время, проведенное в разлуке. Пальцы цепляются за подол футболки, и Минхо мгновенно приподнимается, позволяя стянуть ее через голову. Ткань летит на пол, и холодный воздух комнаты касается разгоряченной кожи, вызывая толпу мурашек. Губы Джисона прижимаются к твердым соскам, обводят их языком по кругу, дразнят, сжимают в медленном поцелуе, а потом кусают. Язык тут же зализывает любой намек на дискомфорт, и слюна размазывается по всей груди, делая кожу влажной и блестящей. Пальцы Минхо ныряют в мягкие пряди волос Джисона, сжимают их у самых корней и притягивают ближе. — Не останавливайся… пожалуйста, Джисон, — лепечет Минхо, выгибая спину навстречу каждому обжигающему поцелую. — Проси что хочешь, Jalebi. Минхо растягивает губы в сладкой улыбке и тянет Джисона на себя за волосы, заставляя поднять голову и встретиться взглядами. — Я хочу тебя, — шепчет он прямо в губы, а потом ныряет в новый поцелуй, размазывающий слюну между их лицами, заставляющий ее течь по подбородкам, стекать по шее. Минхо глухо стонет прямо в рот, и его бедра начинают двигаться сами, ища трения или любой другой помощи, потому что член уже неприятно пульсирует под тканью домашних штанов, и каждый миллиметр одежды кажется пыткой. Он хочет свободы. Хочет Джисона. Хочет всего. Джисон отрывается от его губ, тяжело дыша, и поднимает руки вверх. Минхо в ту же секунду хватает его за край футболки и стягивает через голову, отбрасывая в сторону, туда, где уже валяется его собственная. — Ты не пожалеешь об этом, Jalebi? — осторожно спрашивает Джисон и пальцами сжимает чужие бедра. — Никогда, — короткий и очень четкий ответ слетает с губ Минхо раньше, чем он успевает подумать. Он снова наклоняется, утягивая Джисона в новый поцелуй, от которого немеют губы и плавится мозг. Языки сплетаются в медленном, влажном танце, и мир за пределами этой кровати перестает существовать. И ему нравится, как Джисон стонет ему в рот, и как его руки скользят по голой спине. Он уверен в своих словах, потому что Джисон этого стоит. Потому что с Джисоном слишком хорошо, чтобы жалеть. Потому что даже если это все когда-нибудь рухнет и разобьется на тысячи осколков, Минхо будет бережно хранить каждый из них, перебирать в памяти долгими ночами и ни разу не пожалеет о том, что позволил себе быть счастливым. Джисон будто смакует каждое движение, медленно приспуская шорты Минхо. Он цепляется за резинку и тянет вниз, миллиметр за миллиметром оголяя кожу. Прохладный воздух касается разгоряченных бедер, и Минхо вздрагивает, выгибаясь навстречу, когда ладони Джисона скользят ниже, обхватывают его ягодицы и пальцами вминаются в мягкую плоть. Минхо запрокидывает голову и из груди вырывается глухой, протяжный стон, когда Джисон окончательно стягивает шорты, освобождая член, который уже пульсирует, прижимаясь к животу, оставляя влажную дорожку. И с Джисоном очень хорошо. Разве так вообще бывает? Джисон нежный там, где это нужно, и совершенно дикий, когда Минхо этого хочет больше всего. С ним все ощущения становятся в разы ярче и острее, просто потому что абсолютно все происходит правильно. Он не торопит и не спешит сам. Он наслаждается Минхо точно так же, как Минхо наслаждается им. И это лучшее, что Минхо мог испытать за всю свою жизнь, просто потому что Джисон очень правильный и очень ему подходит. Никто никогда не подойдет Минхо так, как Джисон. Поэтому Минхо становится особенно громким, когда Джисон переворачивает их и нависает сверху. Голос срывается на крики и тихие всхлипы, слова путаются, вылетают вперемешку с дыханием. — Джисон… ты… еще, пожалуйста… И Джисон дает еще. Он раздвигает его ноги, аккуратно входит одним пальцем, и когда тело Минхо расслабляется, принимая каждый толчок с абсолютным удовольствием, добавляет второй — просто впитывает в себя картину полного распада. Как язык Минхо продолжает облизывать губы, которые пересыхают за минуту. Как грудь вздымается от тяжелого дыхания. Как глаза закатываются к потолку, а со лба стекают капли пота. Минхо правда очень хорошо с ним. Хорошо с его членом внутри, потому что Джисон точно знает, что делает. Хорошо с его губами на своем теле, потому что каждый поцелуй получается смазанным и очень горячим. Хорошо чувствовать его вес на себе, его руки на своей талии и всего его внутри себя. Чувствовать каждый толчок, который добирает до крика и мурашек. Это все очень хорошо, потому что это Джисон. И Джисон идеальный. Во всех смыслах. — Я люблю тебя, — тихо бормочет Джисон, уткнувшись носом в плечо Минхо, делая несколько коротких толчков. Минхо на секунду кажется, что ему просто послышалось. В другую секунду — что Джисон сказал что-то другое. Но… — Блять, я правда люблю тебя, — повторяет Джисон, отрывая голову от плеча, и заглядывает прямо в глаза. И Минхо с радостью бы ответил, если бы не член в его заднице и ослепляющие искры перед глазами. Поэтому он только судорожно кивает несколько раз и впивается ногтями в спину Джисона, чувствуя, как член скользит возле простаты. Голова откидывается на подушки, и Минхо просто очень хорошо. Очень.

⨯ ⨯ ⨯

Минхо не должен позволять разрушать свою жизнь. Но почему так хочется сказать: «Разрушь мою жизнь, Джисон»? Почему хочется, чтобы именно Джисон был тем, кто сломает абсолютно все? Почему хочется проживать каждое мгновение вместе? Хочется даже ругаться до хрипоты, даже плакать, пока глаза не начнут болеть, просто главное, чтобы вместе. Минхо готов позволить это. Готов доверить Джисону всю свою жизнь и позволить разрушить ее до самого основания. Готов позволить сломать все и даже не строить заново. Минхо согласен на все — но только если Джисон будет рядом. Это любовь? Любовь бывает такой? Или это что-то больное, без участия логики и рациональных доводов? Минхо вообще без разницы. Это не имеет никакого значения. Он просто хочет, чтобы Джисон остался рядом. Хочет дышать с ним одним воздухом, напитанным их дыханием. Хочет лежать в одной кровати и не думать ни о чем, кроме тепла друг друга, не чувствовать ничего, кроме нужды друг в друге. Минхо не уверен, что так должно быть. Но его это и не волнует. Потому что Джисон прямо сейчас лежит в сантиметре от него и перебирает его волосы пальцами, распутывая пряди. И это совершенно нелепо в своей обыденности. — То, что ты сказал… — начинает Минхо и сглатывает. Потому что в своей голове он был куда отважнее, чем сейчас, когда приходится смотреть прямо в глаза и слушать чужое дыхание. — Хочешь еще раз это услышать? — тихо смеется Джисон и укладывает теплую ладонь на щеку Минхо. — Я могу сказать это еще тысячу раз, если хочешь. Минхо мягко улыбается и кладет свою ладонь поверх чужой, переплетая пальцы. — Мне пока достаточно, — выдыхает он. — Я тоже люблю тебя. Джисон тянется вперед и оставляет короткий поцелуй в уголке губ. — Я знаю. Прости. — За что? Джисон приподнимает одну бровь. — За все прости, Jalebi. Я не хотел тебя оставлять. Минхо отводит взгляд, смотрит куда-то в стену и тяжело вздыхает. — Я не хочу обсуждать это, — говорит он, проводит ладонью по лицу и приподнимается на локте, сгоняя с себя горечь мыслей. — Останешься? Нам еще нужно позаниматься. Джисон усмехается и перекатывается на спину, вытягивая руки вверх, потягиваясь, как довольный кот. — Ты правда думаешь об этом сейчас? Может, продолжим завтра? Не дожидаясь ответа, он хватает Минхо обеими руками и укладывает обратно рядом с собой, крепко запечатывая в свои объятия. — Эй, нет, — Минхо упирается ладонями в чужую грудь, но без особого энтузиазма. — Я так не сдам экзамен. — Тебя не волновало это час назад. — А теперь волнует, — бормочет Минхо для приличия. Он дергается в попытке вырваться, но Джисону даже не нужно прилагать усилия, чтобы удержать его. Объятие просто становится чуть крепче. — Полежим пять минут и продолжим, хорошо, Jalebi? Минхо вздыхает, чувствуя, как протест внутри рассыпается на мелкие кусочки и улетает куда-то в потолок. Он расслабляется, позволяя прижать себя ближе, утыкается носом в чужую ключицу и вдыхает знакомый запах. — Ладно, — сдается он, уже понимая, что никакого английского сегодня не состоится. — Пять минут. Джисон ничего не отвечает, только медленно гладит его по спине кончиками пальцев, и Минхо чувствует, как веки становятся тяжелыми, а мысли начинают путаться, превращаясь в белый шум на заднем плане. Но и эту минуту тишины обязательно должен был прервать громкий стук в дверь. Минхо резко подрывается и садится на кровати, прижимая к себе одеяло в поисках защиты. А Джисон лишь тихо вздыхает, будто только этого и ждал. — Не переживай. Он поднимается с кровати и ноги касаются пола почти бесшумно. Футболка натягивается через голову за секунду, джинсы застегиваются на ходу. Минхо следит за ним настороженным взглядом и моргает часто-часто, пытаясь прогнать липкий страх, который налипает на каждый орган, образуя спазм где-то в груди. Джисон приоткрывает дверь комнаты, но оборачивается к Минхо. — Сиди здесь, хорошо? Я просто проверю. Тот быстро кивает и судорожно натягивает на себя футболку, сминая ткань в пальцах. Джисон выходит в коридор, стараясь не издавать ни звука. Но было бы нелогично предполагать, что люди за дверью будут смиренно ждать, пока им откроют и пригласят в гости. Поэтому Джисон встряхивает головой, скидывая остатки сонливости, и резко распахивает входную дверь одним движением, отскакивая назад. Кулак уже заносится для защиты, но замирает в воздухе. Руки падают по швам, а глаза расширяются и становятся круглыми от удивления. — Босс? — выдыхает Джисон и отходит еще на шаг, вжимаясь спиной в стену. Мужчина перед ним небрежно улыбается и высоко вскидывает подбородок, оглядывая Джисона с ног до головы. — Скучал, щенок? Джисон отчаянно мотает головой и бросается к двери, чтобы захлопнуть ее, но один из парней позади мужчины упирается ладонью в край, удерживая ее на месте. Мужчина проходит внутрь квартиры, не сводя с Джисона презрительного взгляда. — На те деньги, что ты заработал, мог бы купить себе квартиру поприличнее, — брезгливо замечает он, оглядываясь по сторонам и кривя губы. — Я не… — Джисон замолкает и пятится к двери в комнату Минхо, перекрывая собой проход. — Я не трогаю те деньги, Босс. Мужчина закатывает глаза и приближается еще на шаг, сужая глаза. — Ты пойдешь со мной, — шипит он, стискивая зубы. — Из-за тебя я отсидел срок в тюрьме. И если бы не мои парни, просидел бы еще десяток лет. Так что я собираюсь рассчитаться. Джисон слабо качает головой и пытается улыбнуться, хотя внутри все скручивается от напряжения. — Простите, Босс, но… — Это был не вопрос, жалкая ты псина! — вспыхивает мужчина, и два парня тут же кидаются на Джисона. Парни заходят с разных углов, и тот, что слева, бьет первым коротким хуком в корпус, целясь в печень, и Джисон успевает подставить локоть, гася удар, но сила толчка все равно выбивает из легких часть воздуха. Второй, с правой стороны, не теряет времени и выбрасывает джеб прямо в челюсть, но Джисон успевает отклониться, ныряя под руку, и оказывается почти вплотную к первому, что дает ему возможность врезать коленом в бедро. Тот издает глухой рык, но не падает, а только звереет, и его ответный удар приходится Джисону в плечо, и достаточно сильный, чтобы заставить его пошатнуться. Джисон отскакивает назад, восстанавливая дистанцию, и тут же выбрасывает левый прямой в голову первому и правый в корпус второму. Первый успевает закрыться, но удар скользит по лицу, рассекая бровь, и тонкая струйка крови тут же заливает глаз. Второй получает в ребра и сгибается, выдыхая с хрипом, но, к сожалению, все еще стоит на ногах. Джисон пытается использовать эту секунду, чтобы перехватить инициативу, и бьет апперкот снизу в челюсть первому, вкладывая в удар весь свой вес. Голова противника дергается назад, изо рта летят брызги слюны с кровью, и он оседает на колено, но не теряет сознание, а только мотает головой, пытаясь прогнать звон в ушах. Джисон уже разворачивается ко второму, но тот оказывается быстрее и бьет ногой в колено, а Джисон не успевает уйти. Подставленная голень принимает удар на себя, и ногу пронзает острая боль, заставляя его припасть на одно колено. Еще один, которого Джисон не заметил в дверях, подходит сзади и хватает Джисона за шиворот, дергая назад, заставляя потерять равновесие. Джисон падает на спину, но даже в падении успевает ударить локтем в челюсть третьему, тот вскрикивает, отпускает его и хватается за лицо, но двое других уже не дают Джисону подняться. Один наваливается сверху, прижимая его плечи к полу, другой ловит его руку и выкручивает назад, заламывая за спину так, что хрустят суставы. Джисон рычит сквозь зубы, дергается, пытается вывернуться, но с другой стороны хватают вторую руку и тоже заламывают. И теперь он лежит на животе, сцепленный по рукам. Очевидно беспомощный. Кровь течет по его лицу из разбитой губы, капает на пол, смешиваясь с пылью и его собственным тяжелым дыханием. Он все еще пытается вырваться, напрягает мышцы спины и дергает плечами, но двое парней держат слишком крепко, не давая ни малейшего шанса. Парень, который заламывает правую руку, поднимает голову и смотрит на босса, который все это время стоял в стороне, наблюдая за дракой с ленивым интересом. — Там кто-то есть, — коротко говорит парень, кивая в сторону приоткрытой двери в комнату. Все взгляды на секунду скрещиваются на двери, за которой Минхо замер, прижав ладонь ко рту, стараясь не дышать и не шевелиться. Джисон снова начинает дергаться, услышав это, и пытается приподняться, но его тут же прижимают лицом обратно к полу, и его хватает только на глухой, отчаянный звук. Босс безразлично смотрит на дверь, будто речь идет о вещи, которая не заслуживает ни эмоций, ни даже капли внимания. — Связать, — бросает он, сплевывая на пол. — Всех. Парни кивают. Один из них достает из кармана куртки моток толстой веревки и начинает стягивать запястья Джисона за спиной, затягивая узлы с жестокой аккуратностью. Мужчина просто поворачивается к выходу и жестом показывает парням, что пора заканчивать. Двое других направляются к комнате, и Минхо понимает, что прятаться больше нет смысла. Он медленно поднимается с кровати, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и делает шаг к выходу, навстречу тому, от чего сердце уходит в пятки и превращается в ледышку. Джисон, лежа на полу со связанными руками, закрывает глаза и сжимает челюсть так сильно, что желваки на скулах ходят ходуном. В голове пусто и одновременно слишком много всего. Он знал, что этот день настанет. Знал, что придется платить.

⨯ ⨯ ⨯

У Чаниля всегда было влияние. Не то влияние, которое покупают за деньги или отвоевывают силой, а то, которое вырастает само. Он просто всегда держал свое слово. Абсолютно всегда. Слово для него не было звуком, не было обещанием в пустоту, не было инструментом манипуляции. Слово было делом, которое еще не свершилось, но уже стало реальностью с той секунды, как покинуло его рот. Он никогда не говорил того, что не мог бы сделать, и никогда не делал того, о чем не говорил заранее. Эта простая истина и создала ему репутацию. Не деньги, не оружие, не количество людей, готовых умереть по его приказу. Если Чаниль говорил, что человек умрет, никто не гадал, как и когда. Просто начинали ждать. Чаниль не произносил длинных речей, не давал вторых шансов и не объяснял очевидного. Угроза для него была не способом напугать, а констатацией будущего. Он пришивал каждое слово к делу. И именно этого он требовал от всех, кто работал на него. Помимо преданности, которая сама собой разумелась, он требовал дисциплины языка. Говорить только по делу. Исключительно по делу. Никаких пустых обещаний, никаких «может быть», никаких «я попробую». Если человек говорил «я сделаю», Чаниль ждал результата. Если результата не было, человека не становилось в его системе, а на его место приходил другой, тот, кто понимал правила с первого раза. Эта основа была фундаментом всей его сущности. Он не был жестоким ради жестокости и не был добрым ради доброты. Он был ровно таким, каким должен был быть, чтобы его слово весило тонну. И он требовал того же от каждого, кто носил его метку. Это была простая логика выживания в мире, где все держится на доверии, а доверие держится на том, сбывается ли сказанное. Чаниль создал вокруг себя пространство, в котором каждое произнесенное слово становилось событием. И люди в этом пространстве либо принимали правила, либо исчезали. Поэтому когда Чаниль, стоя в том сером здании с голыми стенами, сказал Джисону, что обязательно вернется за ним, Джисон не смыкал глаз три ночи подряд, потому что не мог перестать думать о том, как это произойдет. Он знал, что это правда. Это просто дело времени. Он жил с этим знанием, что однажды дверь откроется, и на пороге будет Чаниль. Потому что Чаниль всегда доводит начатое до конца. Джисон знал это лучше, чем кто-либо. И все равно надеялся, что у него есть время. Что он успеет вытащить Минхо из этой истории и отвести подальше, пока не поздно. Но босс вышел раньше. И слово, сказанное им когда-то, наконец, обрело плоть. Потому что когда Джисон открывает глаза, возвращаясь к сознанию, первое, что он видит, это пустынный склад. Огромное помещение с высокими потолками, где каждый звук множится и отражается от стен, прежде чем замереть где-то под сводами. Везде стоят ящики и деревянные коробки, наверное, никому не нужные. И один стул прямо перед ним, пустой, будто специально приготовленный для зрителя. Джисон отчаянно дергается всем телом сразу. Он пытается вырвать руки, но они надежно стянуты за спиной, веревка впивается в запястья и не отпускает. Он поворачивает голову в разные стороны, пытаясь охватить взглядом как можно больше пространства. И ноги тоже примотаны к ножкам стула, и каждое движение только сильнее затягивает узлы, врезаясь в лодыжки через тонкую ткань джинсов. — Эй! Развяжите меня! — истошно выкрикивает Джисон в пустое пространство. Эхо подхватывает его крик, разносит по складу, заставляет стены дрожать, но не вызывает никакой реакции. Джисон снова дергается и понимает, что не сдвинется с места, даже если будет биться до крови. Он опускает голову, и с губ срывается обреченный стон. Он опять все испортил. Его эгоистичная натура снова посмела приблизиться к Минхо, и теперь тот снова в опасности. Он снова совершил непоправимую ошибку, за которую будет ругать себя до конца жизни, сколько бы этой жизни ни осталось. Потому что он правда не смог оставить Минхо. Это было невозможно. Все равно что оторвать руки и пробовать писать, все равно что оторвать ноги и пробовать ходить. Без Минхо все было неправильно. Слишком сухо, слишком пусто и слишком больно. Джисон убеждал себя, что так будет лучше, что Минхо в безопасности, что расстояние лечит. Но ничего не лечило. Только становилось хуже. И в какой-то момент он перестал себя уговаривать и просто пошел туда, куда тянуло с самого начала. Минхо был нужен. Очень был нужен. Просто для того, чтобы дышать. Но теперь из-за этой нужды Минхо снова под угрозой. И эта угроза вполне реальная, вызывающая дрожь по телу, потому что босс не тот, кто будет мелочиться. Если он решил, что Джисон должен заплатить, он заплатит. И все, что случится с Минхо, будет на совести Джисона. Каждая ссадина, каждая капля крови, каждый крик от боли. Джисон поступил очень подло, сдав босса полиции. И он даже не пытался таким образом восстановить справедливость. Это был просто момент, когда он выбрал себя и свою свободу, не думая о последствиях. Но последствия настигли. И теперь придется отвечать. И вероятно, это будет очень неприятно. Потому, что он не знает, где сейчас Минхо, что с ним делают, видит ли он тот же потолок и те же стены или уже потерял сознание от страха. И он не простит себе этого никогда.