The alter Ego

⨯ ⨯ ⨯

— Подъем! Грубый голос прорывается сквозь туман, который плотно окутал сознание, и больно врезается в барабанные перепонки. Джисон медленно поднимает голову к свету, насколько позволяют затекшая шея и забитые мышцы плеч, которые сводит тупой болью после долгого неподвижного сидения в одной позе. Веки слишком тяжелые, но он все равно пытается сфокусироваться на силуэте, который маячит прямо перед ним. — Где… Минхо? — единственное, что он может выдавить из пересохшего горла, прежде чем голова снова падает к груди, а сознание, которое он с таким трудом удерживал на плаву, снова начинает утекать в темноту. — Не смей отключаться, сука! — голос сверху становится резче, и Джисон чувствует, как чужие пальцы вцепляются в его волосы и резко дергают голову наверх, заставляя шею хрустнуть от резкого движения. — Босс хочет с тобой поговорить. Джисон находит в себе силы для едкой усмешки и медленно поднимает глаза на парня. — Убейте меня. В чем проблема? Я все равно ничем не смогу быть полезен. Парень резко отпускает его волосы, и голова Джисона по инерции дергается в бок, а потом снова падает вниз. — Еще как можешь. Веди себя хорошо, засранец, и тогда твоя куколка не пострадает. Джисон резко дергает связанными руками и вскидывает подбородок вверх, выпрямляясь на стуле настолько, насколько позволяют примотанные к ножкам ноги. — Не смейте трогать его, уроды! — цедит он, и каждое слово вылетает сквозь стиснутые зубы, пропитанное ненавистью и бессильной злобой. — Я вам все кости переломаю, слышишь меня? Парень хмыкает, отходит на шаг и окидывает Джисона насмешливым взглядом. — Даже интересно, как ты сделаешь это. Джисон сухо усмехается и высоко поднимает брови, глядя на парня с вызовом. — Ты же знаешь, что я здесь, потому что я сам этого захотел? — Ты просто псих. — Ты даже не знаешь, насколько, — смеется Джисон и запрокидывает голову назад. Звук истеричного смеха разлетается по всему складу, отпрыгивает от стен, множится, возвращается эхом, будто десять человек смеются одновременно. Парень кривит губы, будто съел что-то кислое, и отходит на безопасное для себя расстояние, скрываясь за большими ящиками. Только тень остается на полу и неприятный запах пота. Смех затихает и дыхание выравнивается. Но на губах все равно остается улыбка. Джисон опускает голову, смотрит на свои связанные ноги, и тихо вздыхает. И это правда. Джисон в этом противном месте, пропахшем пылью и старой кровью, потому что сам пожелал здесь оказаться. Потому что позволил поймать себя. Потому что его сопротивление было слишком слабым. Он просто перестал сопротивляться, когда понял, что иначе Минхо пострадает. И это вовсе не из-за страха. Джисон не боится. Джисон, в сущности, не знает, что значит бояться. Страх вырезали из него острыми лезвиями еще в самом начале этого темного пути, когда каждый день был борьбой за выживание. Тогда, в том аду, страх был роскошью, которую никто не мог себе позволить. Страх мешал думать, страх заставлял ошибаться, а ошибки вели к смерти. Джисон просто отключил эту часть себя, как отключают ненужный прибор, чтобы он не жрал драгоценную энергию. Со временем страх перестал существовать для него как чувство. Осталась только пустота там, где раньше жил инстинкт самосохранения. Страх — это слишком позорно и слишком сложно. Он уже давно понял, что его собственная жизнь не стоит ни копейки. Смерть — это не страшно. Страшно, когда умирает кто-то другой. Кто-то, кого ты любишь. Кто-то, ради кого еще есть смысл просыпаться по утрам. Джисон не боится умереть. Может быть, он даже не против, если от него избавятся. Но жизнь Минхо слишком дорогая. Жизнь Минхо бесценна. Джисон не позволил бы поставить эту жизнь под угрозу ни за что на свете. Даже если бы ему предложили свободу, деньги, безопасность, он бы не променял на это спокойствие Минхо ни на секунду. Потому что Минхо — это то единственное, что осталось у Джисона настоящего. Джисон обязан защитить Минхо. Даже если ради этого ему самому придется погибнуть. Даже если его тело останется гнить на этом складе, а имя никто никогда не вспомнит. Это уже не так важно. Важно только то, чтобы Минхо вышел отсюда живым. Именно поэтому Джисон здесь. Потому что сопротивление — это еще больше риска, чем простая капитуляция. Джисон просчитал все варианты, пока его везли сюда, пока тащили через этот чертов склад, пока усаживали на стул и связывали руки. И единственный вариант, при котором Минхо остается в живых, — это сдаться. У Джисона не было выбора. Это единственно верная стратегия, чтобы защитить Минхо, чтобы ему не смогли навредить, чтобы он остался целым и невредимым, даже если сам Джисон будет выглядеть жалко и сломленно. А все остальное, что здесь произойдет, уже неважно. Джисон не боится пыток. Не боится ударов в лицо. Не боится ножей, воды, удушья и всех тех изощренных способов, которые Чаниль так любит применять к тем, кто его предал. Джисон видел все это раньше. И знает, что боль — это просто сигнал нервной системы, который можно перетерпеть, если есть ради чего. А у него есть ради чего. Джисон снова дергает руками, но это оказывается таким же бесполезным, как и все прошлые разы. На самом деле ему просто интересно, что ему хотят сказать или предложить. Чаниль наверняка придумал уже целый список вещей, которые Джисон должен пережить, прежде чем сдохнуть. Это его стиль. Каждая царапина на теле жертвы — это урок для остальных. Не делай так, как сделал он, иначе будет так же больно. Джисон согласится на все. С одним-единственным условием. Чтобы с Минхо все было хорошо. Чтобы он проснулся завтра утром в своей квартире, в своей постели, и думал только о дурацком экзамене по английскому. Минхо — это все, что осталось. И если Джисон сможет защитить его хотя бы ценой собственной крови, значит, он прожил свою никчемную жизнь не зря. Джисон слышит приближающиеся шаги сзади, и все его тело моментально напрягается. Но он узнает эти шаги. Конечно, как не узнать эти тяжелые, размеренные шаги, всегда нарочито громкие, будто человек, которому они принадлежат, хочет, чтобы все вокруг знали, что он близко. Чаниль никогда не пытался быть скрытным или незаметным. Скорее наоборот. Ему нравилось, что его слышат за версту, нравилось, что люди замирали, когда звук его ботинок начинал отдаваться от стен. Это был еще один способ показывать власть. Грубая ладонь опускается на плечо Джисона, и тот лишь коротко кивает, узнавая эти прикосновения. Чаниль подходит ближе, обходит стул и останавливается напротив, сцепив руки в замок на уровне груди. — Почему ты все еще сидишь здесь? — равнодушно спрашивает он. — А что мне еще делать? — фыркает Джисон, поднимая на него взгляд. — Разве тебе не нужен этот мальчик? Чаниль чуть наклоняет голову, разглядывая Джисона, будто пытается прочитать что-то на его лице. — Поэтому я и сижу здесь. — Ясно, — сухо бросает Чаниль и придвигает себе ногой свободный стул, ставит его напротив Джисона и медленно опускается, лениво укладывая ногу на ногу. — Поговорим? Джисон пожимает плечами. — Смотря о чем. Если ты пришел читать мне нотации о преданности, можешь сразу слить их в унитаз и не тратить время. Чаниль усмехается. — Ты был самым верным, Джисон. Из всех, кто у меня был. Я смотрел на тебя и думал: вот человек, который никогда не предаст. Который скорее умрет, чем поднимет руку на того, кому служит, — он делает паузу, и его голос становится на тон ниже. — Я меньше всего ожидал предательства от тебя. И ты этим воспользовался. Джисон внимательно слушает, но его лицо остается неподвижным, как маска. Он просто смотрит куда-то в стену за левым плечом Чаниля. — Я был верным, — наконец отвечает он. — Пока не узнал, что это ты разрушил мою жизнь. — Разрушил? — Чаниль приподнимает бровь, и в этом жесте столько наигранного непонимания, что Джисона подташнивает. — Я дал тебе все. Дом, еду, цель, смысл. Ты был никем, когда я нашел тебя. Сопливым мальчишкой, который не умел даже кулаки сжимать правильно. — Ты убил мою мать, — тихо произносит Джисон, стискивая зубы до спазмов в челюсти. — Это ты заказал ее, чтобы я был привязан к тебе единственной оставшейся связью — ненавистью и чувством долга. Чаниль замирает, и на долю секунды его лицо становится пустым. А потом он улыбается. Так, как улыбается взрослый ребенку, который говорит какую-то милую, но совершенно наивную глупость. — Я просто хотел дать тебе раскрыться в нужном направлении. Твоя мать была хорошей женщиной, но она держала тебя в клетке. Она не давала тебе стать тем, кем ты мог бы стать. Я убрал препятствие, — он разводит руками, будто это настолько очевидно, что не требует объяснений, — и твой потенциал раскрылся. Ты стал сильнее, быстрее, умнее. Ты перестал бояться. Ты перестал быть слабаком, который плачет по ночам в подушку. Я сделал тебя мужчиной. Джисон медленно выдыхает. Его пальцы находят и тянут за конец веревки, ослабляя узел на запястьях. Он продолжает смотреть на Чаниля, и его взгляд становится все тяжелее. — Ты учил меня убивать. Ты учил меня не чувствовать боли. Ты учил меня, что моя жизнь ничего не стоит, а твоя — всё. Ты вбивал мне в голову, что я твоя собственность, твой пес, твое оружие. И что я должен быть благодарен за то, что ты вообще снизошел до того, чтобы обратить на меня внимание. — Я учил тебя жертвовать собой ради великой цели, — поправляет Чаниль. — Ради того, что больше, чем один жалкий человечишка. Разве это не благородно? Разве это не то, что делает нас людьми? — Это делает нас чудовищами, — тихо отвечает Джисон. — Ты сделал из меня чудовище. И теперь удивляешься, почему я не могу быть верным тому, кто отнял у меня единственного человека, которого я любил? Руки за спиной почти свободны. Еще одно движение, и веревка сползет, упадет на пол, но Джисон не торопится. — Так что ты хочешь, Босс? — спрашивает он, нарочно безразлично. — Чтобы я извинился за то, что тебя посадили? Чтобы я встал на колени и умолял о прощении? Чтобы я снова стал твоим псом? Этого не будет. Можешь сразу убить меня. Чаниль смотрит на него долгим, изучающим взглядом несколько секунд. Потом медленно поднимается со стула, подходит почти вплотную и нависает над Джисоном. — Посмотрим, — шипит он. — Посмотрим, как ты запоешь, когда твой мальчик будет стоять на коленях рядом с тобой и умолять меня остановиться. Посмотрим, как твоя гордость поможет тебе тогда. Джисон молчит. Его руки свободны. Но он не дергается. Только смотрит на Чаниля снизу вверх, и на его губах появляется странная, нечитаемая улыбка. — Не дождешься. Я не дам тебе его тронуть. Даже если это будет последнее, что я сделаю в этой жизни. И тогда Чаниль хватает Джисона за горло. Ладонь смыкается вокруг шеи, пальцы вдавливаются в кожу, перекрывая дыхание, но это скорее предупреждение, чем настоящая попытка убить. Чаниль притягивает лицо Джисона к себе, так близко, что их дыхание смешивается в одном грязном выдохе. — Долго же ты провозился, — цедит он и заносит кулак для удара. Но Джисон его блокирует. Освободившиеся руки взлетают вверх, и кулак Чаниля врезается в чужие запястья, сбивая удар, но не причиняя особого вреда. Джисон отталкивает Чаниля от себя обеими руками, вкладывая в это движение всю силу, какую только может собрать в связанном положении, выделяя себе лишнюю секунду, чтобы освободить ноги. Чаниль молча останавливается на месте, не двигается в его сторону и даже не пытается атаковать снова. Он просто стоит, скрестив руки на груди, и смотрит, как Джисон возится с веревками, будто наблюдает за мышами в лаборатории. — Черт, вот же сука, — бормочет Джисон себе под нос, хаотично дергая за веревки на ногах. Пальцы скользят, узлы не поддаются, а времени, если честно, мало. Может быть, совсем нет. Поэтому он отчаянно дергает обеими ногами сразу, так, что стул под ним начинает шататься и скрипеть, а потом резко вскакивает, пиная стул в сторону. — Молодец, щенок, — кидает Чаниль и отходит на несколько шагов, освобождая пространство. Джисон дергается в его сторону, и лицо его искажается выражением чистой ярости, которая наконец находит путь на свободу после всех этих лет. — Я убью тебя, — рычит Джисон, наступая вперед. — Я убью тебя за все, что ты сделал. За то, что ты превратил меня в это. Я убью тебя собственными руками. Он набрасывается на Чаниля без всякой техники, без той отточенной годами тренировок хладнокровности, которая всегда отличала его в бою. Теперь в нем нет ничего, кроме злости и ненависти. Сначала он кидает широкий правый хук, какой бьют в грязных уличных драках, когда уже нет сил думать. Чаниль просто уходит с линии атаки, делая маленький шаг в сторону, и кулак Джисона рассекает пустоту. Тот не останавливается, идет вперед и бьет левой, и снова мимо. Чаниль отклоняется назад, и удар пролетает в сантиметре от его подбородка. Третий, четвертый, пятый — Джисон выбрасывает руки с такой скоростью, что они начинают сливаться в одно размытое пятно, но Чаниль просто защищается. Он не атакует в ответ, не пытается нанести хоть один удар, только блокирует, уходит, ныряет, иногда поднимает руки, чтобы принять джебы на предплечья. — Ты стал медленнее, — спокойно замечает Чаниль, будто они на тренировке. — И злее. Это плохая комбинация. — Заткнись! — орет Джисон и бьет снова, целясь в челюсть, но Чаниль отводит корпус, и удар снова скользит по воздуху. Джисон бесится все больше от каждого пропуска, от каждого удара, который не достигает цели. Его дыхание сбивается, становится рваным, пот заливает глаза, но он продолжает. Бьет и бьет. В голову, в корпус, снова в голову. Без тактики, просто выплескивая все, что копилось внутри годами. Чаниль уходит от очередной атаки, и Джисон по инерции пролетает вперед, едва не падая, но удерживает равновесие в последний момент, разворачивается и снова бросается. Чаниль ловит его кулак и сжимает в своей ладони так, что хрустят костяшки. Джисон замирает, чувствуя, как сильные пальцы сдавливают его руку, не давая дернуться. — Успокойся, — тихо говорит Чаниль, заглядывая ему в глаза. — Ты устал и не соображаешь. Он отпускает руку Джисона и делает шаг назад, давая тому возможность отдышаться. Джисон стоит, согнувшись пополам, и тяжело дышит. Его кулаки все еще сжаты, но удары больше не летят. — Я все равно убью тебя. Когда-нибудь. — Когда-нибудь, — эхом отзывается Чаниль с усмешкой. — Только не сегодня. Джисон правда так чертовски устал. Устал настолько, что это чувство, кажется, проникло в каждую клетку его тела, вытеснив все остальное. В нем нет сил сражаться, нет сил придумывать стратегию для победы, нет сил даже на то, чтобы просто стоять прямо, не сгибаясь под тяжестью собственного бессилия. И он по-прежнему сдается. А что ему еще делать? Где искать Минхо, как вытащить его, как защитить от того, что может случиться в любую секунду? Он чувствует себя самым никчемным сбором кожи и костей, который когда-либо существовал на этой планете, потому что он ничего не может сделать на самом деле. Чаниль всегда был сильнее и умнее. Именно поэтому Джисон когда-то уважал его. Потому что Чаниль был единственным, кто доказывал свою силу не только криками и чужой кровью, а одним лишь сказанным словом, которое никогда не расходилось с делом. Он не нуждался в постоянных демонстрациях жестокости, чтобы его боялись. Достаточно было того, что его имя произносили шепотом, и люди начинали оглядываться через плечо. Джисон видел в этом что-то правильное, что-то такое, к чему хочется стремиться. Он думал, что Чаниль — это идеал, к которому нужно идти. Джисон, возможно, правда слишком жалок, чтобы что-то изменить. Слишком глуп, чтобы надеяться, что Чаниль не достанет его, что он сможет спрятаться, что у него получится начать новую жизнь, в которой нет места прошлому. Сейчас он слишком зол. И эта злость выжигает его изнутри, оставляя после себя только пепел и пустоту. И он слишком скучает по Минхо. — Эй, посмотри на меня, — раздается голос сверху, Джисон медленно выпрямляется и поднимает темные, уставшие глаза на Чаниля. — Ты влюблен, Джисон. Разве чудовище способно любить? Он достает из кармана телефон и начинает водить пальцем по экрану. Джисон следит за этим движением, и где-то в глубине сознания загорается красная лампочка тревоги. — Ты достоин этой любви, — продолжает Чаниль, даже не поднимая головы. — Но ты должен отплатить за свои ошибки. Ты предал меня, Джисон. Ты сдал меня полиции после всего, что я для тебя сделал. Ты думал, это останется безнаказанным? — Что это значит? — вздыхает Джисон, держась за живот одной рукой. — Мальчик в одном из этих ящиков, — спокойно поясняет Чаниль, жестом обводя склад, полный огромных деревянных коробок и старых, пыльных контейнеров. — Вместе со взрывчаткой, которая подорвет все здание меньше чем за минуту. Джисон чувствует, как земля резко уходит из-под ног. Он замирает. Перестает дышать. Перестает моргать. Перестает быть. В его голове не укладывается то, что он только что услышал. — Какого черта… — выдыхает он, и в этом шепоте нет ничего, кроме ужаса. Он резко распрямляется, делает шаг в сторону Чаниля, желая схватить его за горло, выбить телефон и заставить отменить все, что тот задумал. Но Чаниль отступает назад быстрее, чем Джисон успевает сократить расстояние, и выставляет ладонь вперед. — Таймер на пять минут, — бросает он, прежде чем развернуться к выходу. — Но можешь просто пойти со мной. У тебя есть выбор, Джисон. — Гори в аду, ублюдок! — яростно выплевывает Джисон. Он разворачивается и кидается к первому ближайшему ящику, заглядывая внутрь, срывая крышки, не обращая внимания на то, как доски царапают пальцы, как занозы впиваются под кожу. — Любовь — это самая большая слабость. Ты всегда это знал, — последнее, что говорит Чаниль, прежде чем покинуть помещение склада. Его голос развеивается в воздухе, оседая на стенах, на полу, на ящиках, на лице Джисона, который даже не смотрит в его сторону. Дверь захлопывается и тишина склада становится оглушающей. Джисон остается один среди коробок и ящиков. Один со своим сумасшествием в этом холодном, пыльном пространстве. Джисон же не может потерять его? Нет, Джисон не может. Хотя умереть вместе — это довольно романтично и даже своего рода драматично. Но Джисон не может сделать это. Он не может позволить себе роскошь красивой смерти рядом с тем, кого любит, потому что это будет не подвиг, а трусость. Джисон не может допустить, чтобы Минхо умер. Минхо должен жить. Минхо должен просыпаться утром в своей дурацкой квартире с облупившимися обоями и сначала ненавидеть весь мир, а потом медленно, с помощью кофе и горячего душа, приходить в норму. Он должен улыбаться этой своей милой улыбкой. Он должен наслаждаться каждой прожитой секундой, даже если эта секунда будет просто ожиданием автобуса на остановке под дождем. Минхо должен сдать этот экзамен по английскому, который мучает его уже несколько месяцев. Должен получить диплом и найти хорошую работу. Он должен радоваться солнцу в окне. Он должен засыпать, представляя, каким хорошим будет следующий день, и просыпаться с этой мыслью, а не с кошмарами о погонях и крови. Минхо должен гулять с друзьями, смеяться до колик в животе, а потом делиться своими глупыми секретами, которые на самом деле не такие уж и секреты. Минхо должен жить. Он заслужил эту жизнь как никто другой. Он заслужил право на обычное человеческое счастье, потому что он слишком хороший. А Джисон — это тот, кто должен умереть. Джисон не заслужил всех этих обычных радостей. Он не знает, что такое просыпаться без груза на сердце. Он не знает, что такое смеяться просто так, без надрыва. Он не знает, что такое ходить на работу и зарабатывать обычные деньги, а потом тратить их на что-то глупое и ненужное, потому что это приносит удовольствие. В мире Джисона у всего есть цена, у всего есть срок годности — даже у человеческой жизни. Особенно у человеческой жизни. В мире Джисона все всегда страдают. Страдают те, кто рядом. Страдают те, кто далеко. Страдают те, кого он любит, потому что любовь Джисона — это не подарок, а проклятие. Она приносит только боль, разрушения и потери. Именно поэтому Минхо не должен был становиться частью этого мира. Минхо не должен страдать. Минхо должен быть счастлив. Минхо должен найти того, кто заставит его смеяться до спазмов в животе, кто будет держать за руку на публике, кто не будет исчезать посреди ночи, чтобы «защитить» своим отсутствием. Минхо должен найти другого. Просто другого. Нормального. Самого скучного и обычного парня, с которым можно построить самую скучную и обычную жизнь, где не будет места страху, где максимум драмы — это забытый день рождения или не вовремя разбитая чашка. С кем будет все хорошо. Джисон не может обещать «все хорошо». Потому что с ним никому не бывает хорошо. Даже когда он пытается, даже когда он из кожи вон лезет, даже когда он жертвует собой — все равно все идет не так. Его присутствие отравляет. Его любовь разрушает. Его забота превращается в катастрофу. А Минхо не заслуживает такого финала. Не заслуживает оказаться в одном ящике со взрывчаткой только потому, что какой-то идиот по имени Хан Джисон не смог держаться подальше. Зачем ты пришел к нему, Джисон? Зачем ты прикоснулся к нему, Джисон? Зачем ты поцеловал его, Джисон? Ты все испортил, Джисон. Он должен был уйти после первого занятия, как и планировал, а не возвращаться снова и снова, придумывая глупые причины, чтобы увидеть его улыбку. Он должен был держать дистанцию, когда почувствовал, что внутри что-то щелкает, а не проваливаться в это чувство с головой, как в болото. Он умрет из-за тебя, Джисон. Потому что ты эгоист, Джисон. Джисон не знает, сколько осталось времени. Ему кажется, что примерно несколько часов. Он не слышит ничего, кроме своего голоса в голове. Он не видит ничего, кроме мутных кругов перед глазами, которые пляшут в такт его собственному бешеному сердцебиению. Он не чувствует ничего, кроме паники, которая вырвалась наружу, раздирает его когтями, замедляет движения, делает их слишком смазанными и небрежными, будто он пытается грести в густом сиропе. Джисон не знает, где Минхо. Он обыскал уже половину склада, открыл все ящики, что попадались ему на пути, но каждый оказывался пустым. Он не чувствует его запаха. Он не слышит его голоса. Джисон запутался. Ящики одинаковые, ряды бесконечные, он уже не помнит, куда сворачивал, какие коробки открывал, а какие пропустил. Он не понимает, что делает, но продолжает. Он подлетает к каждому новому ящику с идиотской надеждой, что Минхо будет внутри, что он откроет крышку и увидит знакомое лицо, испуганные глаза, которые смотрят на него с мольбой. Но каждая новая надежда разбивается об углы реальности, где очередной ящик оказывается пустым. Джисон путается в собственных ногах, пытаясь бежать к следующему. Он задыхается собственными вдохами. Он теряет частичку себя с каждой пустой коробкой, с каждой разбитой надеждой, с каждой упущенной секундой. Может быть, сейчас ему наконец-то страшно. Может быть, Чаниль был прав, и Джисон на самом деле является тем самым слабым мальчишкой, который просто плачет в подушку по ночам, когда никто не видит. Потому что сейчас он не может найти Минхо, и ему кажется, что время уже давно закончилось, что таймер обнулился минуту назад. Разве возможно найти одного человека среди сотен одинаковых ящиков, расставленных в хаотичном, запутанном лабиринте? Разве возможно успеть, когда время течет сквозь пальцы, как вода, когда каждая секунда уносит с собой еще один шанс? Джисон обязан сделать это, он обязан спасти Минхо. Но Джисон так сильно устал. Он подбегает к очередному ящику. Такой же, как и двадцать штук до этого. Руки дрожат, когда он хватается за край крышки, дергает на себя, заглядывает внутрь и замирает. Внутри лежит самодельный крюк, грязный, скрученный из проводов и пластика, а маленькие часики на нем отсчитывают последние десять секунд. Ноги перестают держать и Джисон просто падает на пол. А где Минхо? Джисон успевает только глубоко вздохнуть и раскинуть руки по сторонам, будто пытается поймать воздух, который утекает сквозь пальцы. А потом он слышит громкий хлопок и видит ослепительную вспышку перед глазами. Взрывной волной его отбрасывает назад, ударяет о какой-то ящик, и мир вокруг переворачивается с ног на голову. — Прости меня… — срывается с губ, и Джисон больше ничего не чувствует. И где-то далеко-далеко, на границе сознания, всплывает образ Минхо с легкой улыбочкой. Джисон цепляется за этот образ, как за соломинку, и падает-падает-падает в бесконечную черную яму, из которой уже нет возврата. Но он правда старался.

⨯ ⨯ ⨯

— Молодой человек! Джисон резко поднимает голову и распахивает глаза, моргая несколько раз подряд, пытаясь сфокусироваться на том, что находится прямо перед ним. Он вляпывается в темный взгляд сурового мужчины в полицейской форме, сидящего напротив, и какое-то время просто не понимает, где находится и что здесь делает. — Что? — переспрашивает он, опуская взгляд на стол, где на холодной металлической поверхности лежат его руки, сцепленные наручниками. Вот ведь дерьмо. — Вам знакомы эти люди? — в который раз повторяет полицейский, и в его голосе уже слышится раздражение, которое вот-вот перейдет в открытую злость. Он двигает фотографии еще ближе к Джисону, почти втыкая их ему в лицо. Джисон скользит взглядом по двум знакомым лицам Джихуна и Кантэ. Он сглатывает, но в горле слишком сухо, и глоток выходит болезненным, будто он проглотил наждачную бумагу. — Вам лучше работать со следствием, если не хотите получить себе новых обвинений! — рявкает полицейский, теряя терпение. — Да… — выдавливает Джисон, прочищая горло. — Я их знаю. — Отлично, — кивает полицейский. — И тогда вы признаетесь в том, что убили их и тем самым совершили два тяжких преступления? Джисон снова поднимает глаза на мужчину и непонимающе моргает, пытаясь осмыслить услышанное. Джисон открывает рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что это ошибка, что он никого не убивал. Но слова не приходят. Губы смыкаются, так ничего и не произнеся. Полицейский нетерпеливо закатывает глаза и хватает папку со стола, небрежно кидая ее в сторону Джисона. — Слушай! — рычит полицейский, подаваясь вперед. — Все улики ведут к тебе. Отпечатки на месте преступления, орудие убийства нашли в твоей квартире, мотив мы тоже установили. И вот еще… Он открывает папку, достает оттуда еще один лист и демонстрирует его Джисону. И на фотографии Минхо. Его большие, уставшие глаза, в которых нет ни капли прежнего огня, только серая, бесконечная тоска. И его пустая улыбка. А рядом с фотографией прикреплен лист бумаги с кривыми письменными показаниями. — Свидетель! — бросает полицейский, и это слово врезается в грудь Джисона, как нож. — Все еще будешь отмалчиваться, сукин сын? Джисон ничего больше не слышит. Голос полицейского превращается в белый шум, слова рассыпаются на отдельные звуки, не складываясь в смысл. Он смотрит на фотографию Минхо, на его осунувшееся лицо, на тени под глазами, которые говорят о бессонных ночах. Минхо сказал, что это сделал Джисон. Почему? Джисон не знает. Его рука поднимается сама. Кончик пальца проводит по щеке Минхо на фотографии, но вместо мягкой, теплой кожи встречает только жесткую, холодную бумагу, которая не дышит, не улыбается, не смотрит на него с болезненной любовью. Джисон проводит еще раз, будто надеется, что если сделать это достаточно ласково, бумага превратится в лицо. — Да, — Джисон снова поднимает глаза на полицейского. — Я убил их. Мужчина облегченно вздыхает и кивает сам себе, начиная собирать бумаги со стола, складывая их в папку отработанными движениями. — У вас есть право не свидетельствовать против себя, до суда вас переведут в следственный изолятор, — тараторит он себе под нос, будто повторяет заученную фразу. — Наконец-то попался. Он выходит из комнаты допроса, оставляя Джисона одного. Дверь захлопывается с тяжелым звуком, который лезет под кожу, проникает в вены, разливается по всему телу ледяной волной. Джисон зажмуривается до белых пятен под веками, и чувствует, как пустота внутри становится еще больше. Он не знает, зачем взял на себя то, чего не совершал. Может быть, потому что устал бороться. Он сидит в тишине, чувствуя холод наручников на запястьях, и ждет, когда его увезут туда, откуда, возможно, уже не будет возврата. И почему-то на душе спокойно. Потому что Минхо сможет жить дальше. Без него.

⨯ ⨯ ⨯

Джисон, если честно, ничего не помнит. Совершенно ничего. Только удушающий запах дыма, который забивал легкие, и собственное чувство паники, исключающее всякую способность мыслить рационально. А дальше такой же непроглядный туман, какой он видел перед тем, как отключиться. Он не помнит, как оказался в участке. Не помнит, кто его привез, кто надел наручники, кто зачитывал права. Не помнит, сколько времени прошло. Может быть, он здесь уже вечность. Может быть, всего несколько часов. Джисон понятия не имеет, и это неведение почти успокаивает. Он ничего не чувствует. Внутри ничего не горит. Скорее тлеет. Просто серый пепел, который еще хранит воспоминание о тепле, но уже не способен ничего согреть. Ни ненависти, ни злости, ни обиды. Теперь из ощущений только твердая койка, которая впивается в спину через тонкий матрас, и серая роба, которая немного жмет в плечах. Джисон сидит на краю этой койки, смотрит в стену напротив и не пытается ничего вспомнить. Ему вообще как-то плевать. Может быть, это на самом деле он и убил Джихуна и Кантэ. Может быть, он правда превратился в чудовище, каким всегда и являлся, просто носил маску достаточно долго, чтобы самому в нее поверить. Может быть, в тот день, когда взорвался склад, что-то щелкнуло у него в голове, и он пошел и сделал то, что всегда хотел сделать, а теперь просто не помнит, потому что мозг заблокировал травмирующие воспоминания. А может быть, его просто подставили. Разницы нет никакой. Потому что результат один. Джисон примет все эти обвинения. Он даже не будет нанимать адвоката, чтобы бороться за свободу. Не будет писать жалобы, не будет просить о пересмотре дела, не будет доказывать свою невиновность. Ему просто не нужна свобода. Свобода — это слишком дорого. Свобода — это слишком роскошно для такого, как он. Джисон не заслужил быть на свободе. Он заслужил гнить за решеткой. Он уже давно должен был здесь оказаться, но предпочел жить в иллюзиях о нормальной жизни. Представил, что может быть просто репетитором по английскому, ходить в кафе, держать кого-то за руку, строить планы на будущее. И это по-детски глупо. Пытаться притвориться человеком, когда внутри тебя сгнило все до основания. Нет-нет, Хан Джисон, это то, чего ты заслужил. Не ласковые слова на ухо, не теплые объятия по утрам, не бессонные ночи, когда ты смотришь на спящего рядом человека и думаешь, что это никогда не кончится. Ты заслужил бетонные стены и решетки на окнах, металлическую кружку и баланду на ужин, холод и одиночество, которое никто не придет разогнать. Ты сгниешь здесь. Забудешь, как выглядит мир. Забудешь, как пахнет дождь и как ветер треплет волосы. Забудешь голос Минхо, его улыбку, его прикосновения. Все превратится в серую массу, а потом и вовсе исчезнет, оставив только пустоту. И это правильно. Это единственно правильный финал для человека, который приносит только боль, разрушения и смерть. Джисон давно знал, что его история не может закончиться хорошо. Он просто надеялся, что ему дадут хотя бы пару глав счастливой жизни перед финалом. Он закрывает глаза, прислоняется затылком к холодной стене и слушает, как где-то далеко хлопает тяжелая железная дверь. В груди ничего не болит. В груди больше ничего нет. — Эй… привет. Тихий голос разрезает стерильную тишину участка, и Джисон чувствует, как сердце начинает колоть, даже не открыв глаза. Этот голос он узнает из тысячи, из миллиона, даже если будет слушать его сквозь шум воды или гул городских улиц. — Все не так, как ты думаешь, Джисон, послушай, — лепечет Минхо и хватается обеими руками за решетку. — Он… он сказал, что убьет всю мою семью, если я не сделаю этого. Слышишь? Я не хотел. Я правда не хотел! Голос срывается на всхлип, и Минхо замолкает. Джисон медленно открывает глаза, поворачивая голову, превозмогая тяжесть, которая давит на затылок. И смотрит на Минхо. Точнее, на то, что от него осталось. — Я знаю, успокойся, — вздыхает Джисон, медленно поднимаясь с места. Ноги почти не двигаются, голова слишком болит, и мир перед глазами слегка покачивается, когда он делает шаг вперед. Но он все равно подходит ближе к решетке, останавливается в нескольких сантиметрах и смотрит на слезы, которые бегут по щекам Минхо непрерывным потоком. Ему хочется протянуть руку, стереть эту влагу, прикоснуться к лицу, которое он так долго считал потерянным. Но можно ли Джисону прикасаться? Остались ли у него хоть какие-то права на этого человека? Были ли они вообще? — Они же не посадят тебя? — тихо спрашивает Минхо, вытирая влагу тыльной стороной ладони. — Скажи, что нет. Джисон находит в себе силы усмехнуться от наивности, с которой Минхо это произносит. — У них нет выбора. Все следы ведут ко мне. — Но они же подставные! — отчаянно выпаливает Минхо. — Скажи им! Скажи им, что ты не делал этого! Джисон молчит. Ему нечего ответить. Потому что он не знает, как объяснить Минхо, что правда никого не интересует. И потому что Минхо не должно здесь быть. Он не должен стоять и плакать из-за Джисона, не должен тратить свои слезы на того, кто их не заслуживает. Джисон должен дать ему шанс зажить спокойно. Вырвать себя из его жизни, как занозу, чтобы рана наконец затянулась. — Когда у тебя экзамен? — небрежно спрашивает Джисон, отводя взгляд. Минхо непонимающе хлопает глазами, будто пытается переключиться с одного эмоционального состояния на другое и не может. — Завтра, но… — У тебя все получится, — перебивает Джисон, снова глядя прямо в глаза Минхо, в эти красные, опухшие от слез глаза, желая запомнить их такими. — Не переживай, хорошо? Ты справишься. Не думай обо мне. — Не думать?! — голос Минхо срывается на крик, и он с такой силой сжимает металлические прутья, что суставы хрустят. — Ты чуть не умер! А теперь тебя могут посадить из-за меня! И ты говоришь мне не думать о тебе? Ты в своем уме вообще, Джисон?! — В этом нет твоей вины, — Джисон делает шаг назад, потом еще один, отступая в глубину камеры, где Минхо не сможет до него дотянуться. — Я просто разрушаю все, к чему прикасаюсь. И здесь мне самое место. За все, что я сделал. — Нет! — Минхо истерично мотает головой, и новые слезы брызжут из его глаз, заливая лицо. — Джисон, нет! Ты мне нужен, Джисон! Он дергает решетку с такой силой, что та начинает гулко вибрировать, будто он всерьез надеется сломать ее голыми руками и оказаться рядом. Его пальцы скользят по металлу, срываются и снова хватаются. — Пожалуйста… — всхлипывает Минхо, и его голос его ломается, превращаясь в жалкий плач. — Пожалуйста, я не смогу… я не… — Я люблю тебя, — тихо произносит Джисон и отворачивается к стене, потому что не может больше смотреть на лицо Минхо. — Но этого недостаточно. — Я тоже люблю тебя, слышишь! — кричит Минхо, и голос его разносится по всему коридору, отражаясь от стен, ударяясь о бетон, возвращаясь эхом. — Я люблю тебя! Пожалуйста, не бросай меня, Джисон! Я люблю… Слова путаются, теряются в потоке слез и становятся неразборчивыми. Минхо оседает на пол, теряя равновесие, и его руки соскальзывают с решетки. — Ты мне нужен… ты мне очень нужен… Джисон молча возвращается на свое место. Садится на койку, упирается локтями в колени и смотрит в пол. Он старается игнорировать шум, который поднимается в коридоре. Старается не слышать, как охрана уводит Минхо, хватая его за руки с двух сторон, как тот вырывается и кричит его имя снова и снова, пока голос не садится и не превращается в хрип. Собственные ладони дрожат от напряжения. В груди, кажется, снова больно. И эта боль правильная. Та, которую теперь всегда придется носить с собой. Та, которую он выбрал сам. У Джисона никогда не было ничего, что стоило бы его жизни. Ни вещей, которые жалко потерять, ни людей, ради которых хотелось бы дышать, ни места, куда хотелось бы возвращаться. Он всегда считал привязанность слабостью, а любовь — болезнью, которая лишает человека способности здраво мыслить. Он презирал всех, кто прыгает в чувства с головой и забывает о реальности, кто думает, что любовь способна изменить мир, кто верит, что любовь — это навсегда. Джисон смотрел на таких людей с холодным презрением, искренне не понимая, как можно быть настолько слепым и наивным. Любовь не спасает. Любовь не лечит. Любовь не дает ничего, кроме боли, а боль он и так умел чувствовать без посторонней помощи. Теперь Джисон презирает себя. Потому что, увидев Минхо, он захотел его с такой глубокой, эгоистичной силой, что забыл обо всем, что знал о себе. Забыл, что он сам по себе угроза. Забыл, что его прикосновение отравляет, его присутствие разрушает, его любовь убивает. Забыл о всех тех железных правилах, которые выучил наизусть за годы жизни в мире, где у всего есть цена. В мире Джисона не было места для чувств, но Минхо как-то умудрился пролезть в щель, которую Джисон даже не заметил, пока не стало слишком поздно. А Минхо смог вытащить из него все самое хорошее и забрать себе. Теперь Джисон ходит с дырой в груди, которая не зарастает. Теперь боль острая, живая, она напоминает, что внутри еще что-то осталось. И это «что-то» заставляет его чувствовать себя нормальным. Джисон никогда не был влюблен в Минхо. Он никогда не мечтал о нем, никогда не представлял их совместное будущее в розовых тонах, никогда не строил планов, которые неизбежно рушатся при столкновении с реальностью. Он просто с первого взгляда понял, что Минхо будет принадлежать ему до конца дней. Минхо всегда будет тем, при упоминании имени которого Джисон будет вздрагивать. При голосе которого его спина будет покрываться мурашками. Минхо всегда будет здесь, под кожей, в крови, в каждом вдохе, независимо от того, рядом он или нет. Но все же получилось немного не так, как он предполагал. Это не Минхо принадлежит Джисону. Это Джисон тот, кто будет навечно принадлежать Минхо. Джисон навечно будет его личным монстром — тем, кто появляется в воспоминаниях, когда становится слишком тихо, тем, чье имя произносят шепотом, когда никто не слышит, тем, кто научил любить и тут же отнял эту любовь. Джисон навечно останется в мире, где они с Минхо только вдвоем, даже если физически между ними будут километры бетона, стали и чужих безразличных лиц. Минхо сможет найти кого-то другого. Сможет снова почувствовать себя счастливым. Сможет в чужой улыбке разглядеть всю вселенную. Сможет засыпать с мыслью, что завтра будет хороший день, потому что рядом тот, кто делает его хорошим. Минхо сможет построить ту самую обычную, скучную, нормальную жизнь, о которой Джисон даже мечтать не смел. И это правильно. Это справедливо. Потому что Минхо заслужил все самое лучшее, а самое лучшее — это точно не Хан Джисон с его разбитыми костяшками и вечной тенью на лице. А Джисон не сможет. Джисон навсегда отдает свое сердце Минхо. Его сердце теперь принадлежит только этому человеку, и никто другой не сможет заставить его биться быстрее, даже если очень постарается. Джисон навсегда отдает все свои мысли только ему. Джисон навсегда отдает ему всю любовь, на которую способен. И даже если эта любовь не спасет мир, не вылечит раны, не сделает никого счастливым, она будет. Они не смогут быть вместе, но Джисон с Минхо навсегда. Навсегда в воспоминаниях, в которых Минхо улыбается, а Джисон держит его за руку и не хочет отпускать. Навсегда в обещаниях, которые не были сказаны вслух. Навсегда в любви, которая не требует ничего взамен. Даже если эту любовь никто никогда не увидит и не оценит. Даже если она останется только его личным, темным, болезненным сокровищем, которое он унесет с собой в могилу.

⨯ ⨯ ⨯

Зал суда залит ровным, безжизненным светом, который льется с потолка и не оставляет теней ни на лицах, ни на стенах. Джисон сидит на скамье подсудимых, сложив руки на коленях, и смотрит прямо перед собой. Судья открывает папку и почти неслышно вздыхает. — Подсудимый Хан Джисон обвиняется в совершении двух тяжких преступлений, предусмотренных статьей двести пятьдесят Уголовного кодекса Республики Корея. А именно в умышленном убийстве гражданина Ким Джихуна и гражданина Пак Кантэ, совершенном при отягчающих обстоятельствах. Джисон слушает и коротко кивает после каждого предложения, будто подтверждает правильность услышанного. Он уже принял все, что бы ни сказал сейчас этот человек в черной мантии. Судья делает паузу и перелистывает несколько страниц в папке. — Однако в ходе судебного разбирательства судом было установлено, что большинство улик, представленных стороной обвинения, носят косвенный характер и не могут быть признаны достаточными для однозначного вывода о виновности подсудимого, — голос судьи становится чуть громче, будто он хочет, чтобы эти слова услышали даже те, кто сидит в последнем ряду. — Отпечатки пальцев подсудимого, обнаруженные на месте преступления, не имели четкой локализации и могли быть оставлены в другое время при иных обстоятельствах. Орудие убийства, найденное в жилище подсудимого, не содержит биологических следов, принадлежащих подсудимому. ДНК, обнаруженная на рукояти, не совпадает с генетическим материалом Хан Джисона. Джисон не вслушивается в детали и не пытается понять, какие именно улики оказались косвенными. Это уже не имеет значения. — Кроме того, судом были изучены показания свидетеля, гражданина Ли Минхо, которые на первых допросах считались ключевыми. В ходе проверки было установлено, что данные показания являются неточными и частично противоречат материалам дела. Свидетель давал показания под психологическим давлением, что является грубым нарушением процессуальных норм, — судья поднимает глаза и смотрит прямо на Джисона. — Суд исключает показания свидетеля Ли Минхо из числа доказательств по делу. В зале проносится тихий шум, но Джисон не оборачивается. Судья перелистывает еще несколько страниц. — Суд принимает во внимание смягчающие обстоятельства. Подсудимый Хан Джисон ранее не был судим. На стадии предварительного следствия он полностью признал свою вину и активно сотрудничал со следствием, что способствовало быстрому раскрытию преступлений и сбору доказательств. Джисон сглатывает. — Суд также учитывает, что подсудимый получил тяжелые травмы в результате взрыва, произошедшего незадолго до его ареста, — продолжает судья. — Согласно медицинскому заключению, на момент совершения преступлений подсудимый находился в состоянии эмоционального расстройства, вызванного длительным психологическим давлением со стороны третьих лиц. Судья снова делает паузу, снимает очки, протирает их специальной тряпочкой и надевает обратно. — Принимая во внимание все вышеизложенные обстоятельства, а также наличие у подсудимого хронических заболеваний, полученных в результате профессиональной деятельности, и положительные характеристики от соседей и бывшего работодателя, суд приступает к оглашению приговора. Судья берет со стола лист бумаги. — По совокупности преступлений, предусмотренных статьей двести пятьдесят Уголовного кодекса Республики Корея, суд назначает подсудимому Хан Джисону наказание в виде пяти лет лишения свободы с отбыванием в исправительном учреждении общего режима. Дополнительно суд назначает три года лишения свободы условно с испытательным сроком. В течение трех лет после отбытия основного наказания осужденный не должен совершать административных правонарушений и обязан являться для отметки в уполномоченные органы два раза в месяц в установленное время. Судья опускает бумагу, смотрит на Джисона поверх очков и добавляет уже тише, будто только для него: — Срок наказания исчисляется с момента взятия под стражу. Время, проведенное под стражей в период предварительного следствия, засчитывается в срок лишения свободы. Джисон молчит. Он не смотрит на судью, не ищет взглядом адвоката, который сидит слева и нервно теребит край стола, не оборачивается назад, чтобы увидеть, есть ли там кто-то, кому он нужен. Он смотрит прямо перед собой и медленно кивает. Кивает каждому слову, будто приговор это не наказание, а освобождение. — Вам понятен вынесенный приговор? — Понятен, — ровно отвечает Джисон. — Имеете ли вы что-либо добавить? Пять лет не так много, если подумать. Потому что за эти пять лет Минхо успеет найти хорошую работу, может быть, даже встретить кого-то, кто сможет подарить ему ту жизнь, которую Джисон никогда не смог бы дать. — Нет. Судья кивает, стучит молотком, и звук разносится по залу, заставляя несколько человек вздрогнуть. Судебные приставы подходят к нему с двух сторон, но Джисон поднимается сам, не дожидаясь, пока его возьмут под руки. В дверях он на секунду замирает, но не оборачивается. Все кончено, Джисон.

⨯ ⨯ ⨯

Сынмин откидывается на спинку стула, ослабляет галстук одним привычным движением и смотрит на Минхо с легкой улыбкой. — Какие планы? — спрашивает он нарочито весело, будто пытается разогнать тучи, которые собрались над их столиком. Минхо крутит в руках собственный диплом, который он ждал пять лет, между прочим, и лениво пожимает плечами, даже не поднимая глаз. — Планы? — фыркает он. — Я завалил экзамен, а мой парень сидит в тюрьме. У меня из планов либо напиться до отключки, либо спрыгнуть с крыши. Сынмин грузно вздыхает. — Экзамен ты не завалил, — говорит он медленно, будто объясняет ребенку очевидные вещи. — Ты просто прошел порог по баллам. А твой парень уже бывший, так что… — Мы не расставались! — восклицает Минхо и его брови взлетают высоко-высоко, собирая лоб в мелкие морщинки. Сынмин молчит несколько секунд, собираясь с мыслями. Он скрещивает руки на груди и смотрит на Минхо долгим взглядом, будто пытается заглянуть ему в душу и понять, есть ли там еще что-то, за что можно зацепиться. — Он будет в тюрьме пять лет, Минхо, — произносит он серьезнее. — Ты собираешься ждать его пять лет? — Не до конца жизни же, — упирается Минхо и выдыхает, плечи его опускаются, будто он сам не верит в то, что говорит. — Вообще, мы можем не говорить о нем? Я только что получил диплом, и последнее, о чем я хочу думать, это мои неудачные отношения. Сынмин проводит рукой по лицу, будто стирает с себя весь тот негатив, который накопился за время разговора, и его взгляд смягчается. — Тогда давай напьемся. Минхо поджимает губы, и на его лице появляется что-то похожее на улыбку. Он уверенно кивает, хватает со стола меню и открывает первую страницу, будто от этого жеста зависит вся его дальнейшая жизнь. Напиться и забыться — это единственный вариант развития событий, который Минхо представляет себе возможным. Потому что другие пути требуют сил, которых у него больше нет. Вместе с Джисоном он потерял все. Абсолютно все. Он потерял воздух. Он потерял вкус. Он потерял смысл делать хоть что-нибудь, смысл бороться, смысл вставать по утрам и начинать этот бесконечный, выматывающий день. Все, что раньше имело значение, потеряло свою весомость ровно в тот момент, когда он очутился в чужой квартире, где пахло кровью и страхом. Два тела лежали неестественно, как сломанные куклы, которых бросили в угол, потому что они перестали нравиться своему хозяину. Крови было много. Слишком много для одной комнаты. А рядом с телом Джихуна лежала записка. Бумага была сложена вчетверо, и на сгибах виднелись темные разводы. Минхо развернул ее дрожащими руками, прочитал один раз, потом второй, третий, но слова не складывались в предложения, не доходили до сознания. Зато суть была проста. Если он не сдаст Джисона, убьют сначала его мать, потом отца, а потом всех остальных, кто хоть немного дорог Минхо. И если бы это можно было воспринять как пустую угрозу или дешевую манипуляцию, Минхо был бы рад. Он бы разорвал записку, позвонил Джисону и спросил, что происходит. Но вместе с запиской была прикреплена фотография его родителей. Обычная, любительская фотография, сделанная, наверное, через окно. На ней родители сидели на диване в своей гостиной и смотрели телевизор. Но только эта фотография означала, что те, кто все это устроил, легко смогут добраться до цели в любой момент, если Минхо встанет у них на пути. Они знают, где живут его родители. Они знают, как выйти из их дома, не оставляя следов. Поэтому Минхо просто сразу вызвал полицию, сел на пол в той самой комнате, где пахло смертью, и рассказал все, что от него требовалось. То есть наврал с три короба так, как его и просили. — Да, Хан Джисон сделал это. Я видел его. — Вы уверены, господин? — переспрашивал полицейский, заглядывая ему в лицо. Минхо кивал. Кивал и плакал. Слезы полились сами, и он не мог их остановить, как не мог остановить и ту ложь, которая вытекала из него вместе с ними. Он кивал снова и снова, подтверждая каждое слово, которое только что произнес. И чем больше он кивал, тем глубже в груди разрасталась черная, холодная пустота. — Он и вас ударил, господин? — спросил полицейский позже, заметив синяки на руках. И Минхо снова кивнул. — Да, — ответил он, чувствуя, как сердце распадается на мелкие осколки после каждого подтверждения этой идиотской лжи. Да, это Джисон зарезал этих двоих. Да, это Джисон избил меня и оставил в этой квартире. Да, это Джисон здесь монстр. Только он один. Полицейский, который вел допрос, оказался на удивление человечным. Когда Минхо разрыдался в очередной раз, он просто протянул ему бумажный платок, потом еще один, а потом дал номер службы психологической поддержки. Минхо хотел закричать, что он плачет не потому, что его ударили, а потому, что он только что разрушил жизнь человека, которого любит, но вместо этого он молча взял бумажку и сунул ее в карман. Полицейский даже отвез его домой. Посадил на заднее сиденье патрульной машины, пристегнул ремнем безопасности, как ребенка, и всю дорогу не задавал вопросов, только изредка поглядывал в зеркало заднего вида. Минхо смотрел в окно на проносящиеся мимо фонари и не узнавал улицы, по которым они ехали. Все казалось чужим, будто он смотрел на мир через мутное стекло аквариума. Дома он тоже плакал. Несколько часов подряд, пока не заболела голова и не пересохло в горле. Он сидел на полу в прихожей, прислонившись спиной к двери, и не мог пошевелиться. В голове крутились одни и те же вопросы, на которые не было ответов. Где сейчас Джисон? Что с ним собираются делать? Увидятся ли они еще хоть разок? Стоит ли им вообще видеться? Минхо чувствовал, как собственная беспомощность пожирает его огромными кусками, и не знал, как это остановить. Он не знал, как заставить себя встать, умыться, лечь спать. Не знал, как жить дальше, когда внутри такая дыра, что даже собственный свет не может ее заполнить. Да, тогда он потерял все. Тогда он потерял Джисона.

⨯ ⨯ ⨯

Год спустя.

— Хан Джисон, на выход. Охрана появляется на пороге его камеры, и металлический лязг открываемой решетки разносится по бетонному помещению неприятным эхом. Джисон лежит на койке, закинув руки за голову, и смотрит в потолок. Он слышит голос, но даже не шевелится. — Мне и здесь хорошо. — Сказано — на выход! Живо! Джисон медленно приподнимается на локте и смотрит на надзирателя как на личного врага, будто тот только что прервал его в самый разгар важного дела. — И зачем? — лениво спрашивает он, притворно зевая. — У тебя свидание, — сухо кидает охранник и тяжело вздыхает, потому что этот разговор повторяется каждый раз, когда Джисона куда-то вызывают, и каждый раз тот ведет себя так, будто его лишают последнего удовольствия. — Выходи сейчас же. Джисон замирает на секунду, будто мужик заговорил на иностранном языке, смысла которого он не может уловить. Свидание. Это слово выпадает из привычного контекста, не вписывается в серые будни, где есть только камера, прогулка, камера, еда, камера и снова камера. Он смотрит на охранника с прищуром, пытаясь понять, не шутит ли тот. — Свидание? — хмурится Джисон, медленно поднимаясь с койки и делая шаг ближе к решетке. — С кем? Охранник стискивает пальцами свой ремень с кобурой и буравит Джисона нетерпимым взглядом. — Выходи, ублюдок, — цедит он. Джисон насмешливо передразнивает его выражение лица и медленно вышагивает из камеры, проходя мимо охранника нарочито близко, толкая его плечом. Тот реагирует мгновенно и грубо заламывает Джисону обе руки за спину, защелкивает на запястьях наручники и хватает за локоть. — Кто ко мне пришел? — не унимается Джисон, игнорируя боль в суставах. — Впервые за год ко мне кто-то пожаловал, я же должен знать заранее. — Рот закрой и иди смирно, — бурчит охранник, даже не поворачивая головы. Джисон громко вздыхает, но послушно переставляет ноги, чувствуя, как внутри нарастает странное, давно забытое напряжение. Шум в голове становится громче, сердце начинает биться чаще, отдаваясь глухими ударами где-то в горле. И где-то очень глубоко, там, где он похоронил все свои надежды много месяцев назад, начинает тлеть маленький, почти невидимый проблеск тепла. Но он не позволяет себе надеяться слишком сильно. Потому что надежда — это слишком позорно для человека, который давно должен был привыкнуть к тому, что его никто не ждет снаружи. За год к нему правда никто так и не пришел. А Джисон вовсе никого и не ждал. Особенно Минхо. Потому что Минхо должен был забыть его, должен был вычеркнуть из своей жизни как ошибку в вычислениях, должен был начать жить заново. С кем-то другим, где-то в другом месте, в другой, нормальной жизни, куда Джисону никогда не будет доступа. Поэтому Джисон даже был рад тому, что Минхо не стал тратить на него время и заявляться сюда. Он бы просто этого не выдержал. Он бы точно наделал глупостей, как обычно, потому что стоило ему увидеть Минхо хотя бы краем глаза, все его хваленое самообладание рассыпалось бы в прах. Поэтому Минхо здесь не место. Но почему-то теплое ощущение внутри не желает уходить, хотя Джисон почти уверен, что Минхо о нем даже не думает. И это правильно. Охранник выводит его в комнату свиданий. Это обычное, плохо освещенное помещение с длинным столом посередине и двумя скамьями по разные стороны. Здесь пахнет чем-то кислым, будто стены пропитались чужим отчаянием за долгие годы. Мужчина с силой толкает Джисона в спину, направляя за стол, за которым его уже ждут. И тот щурится, пытаясь разглядеть в полумраке профиль посетителя, но единственное, что он отмечает про себя, — это то, что это точно не Минхо. Тяжелый груз тоски опускается на грудь, и Джисон быстро сокращает расстояние до стола и садится на скамью, даже не пытаясь скрыть разочарование. Мужчина напротив поворачивается полностью, и Джисон недовольно закатывает глаза, узнавая человека перед собой. Те же жесткие черты лица, тот же холодный взгляд, та же маска спокойствия, которую он научился ненавидеть за годы работы. — Вот уж не думал, что ты первый, кто начнет скучать, Босс. Чаниль дергает уголком губ и складывает руки в замок на столе перед ними. — Нравится здесь? — спрашивает он, оглядывая комнату с таким видом, будто оценивает недвижимость. — О, еще бы! — притворно радостно восклицает Джисон. — Жилье, еда, развлечения, и все за счет налогов. Что может быть лучше? Я уже и забыл, когда в последний раз так хорошо проводил время. Чаниль вздергивает бровь вверх, улавливая язвительность. — Я могу вытащить тебя. Джисон хмыкает и опускает голову на секунду, подавляя смешок, который может сорваться в любую секунду и превратиться в истерику. — Ты сам меня сюда засунул, — напоминает он, поднимая глаза. — А теперь хочешь помочь? Очень благородно. — Я думаю, ты уяснил урок за это время, — продолжает Чаниль, не обращая внимания на сарказм. Джисон подается вперед, сокращая расстояние между ними до минимума, и сужает глаза так, что они превращаются в две узкие щели. — И что ты хочешь взамен? — шипит он, и каждое слово вылетает сквозь зубы, пропитанное многолетней ненавистью. — Сколько человек нужно будет убить за свободу, Босс? Пять? Десять? Целую деревню? Ты ведь не просто так пришел. Ты никогда ничего не делаешь просто так. Чаниль устало вздыхает. — Просто ответь да или нет. — Я лучше сдохну в своем изоляторе в полном одиночестве, чем снова буду работать на тебя. Это сойдет за ответ? Чаниль откидывается на спинку стула, закрывает глаза на секунду, и в этот момент он выглядит как самый обычный старый, уставший человек, которому надоело играть роль. — Ты был мне как сын, Джисон, — тихо говорит он. — Ты должен это знать. Я растил тебя, учил, тратил на тебя время, которого у меня всегда было чертовски мало. Я хотел сделать из тебя лидера. А ты… — К черту тебя! — Джисон вскакивает с места так резко, что скамья позади него с грохотом падает на бетонный пол, а вся охрана в округе мгновенно напрягается, делая шаг вперед. — Не смей говорить мне подобную чушь! Ты убил мою мать. Ты превратил меня в монстра. Ты отнял у меня все, что можно было отнять, и теперь пришел играть в заботливого отца? И знаешь что? Я лучше отсижу эти четыре года, чем увижу твое лицо еще хоть раз. Джисон резко разворачивается на пятках и вылетает из комнаты, не оглядываясь. Надзиратель нагоняет его и семенит следом, едва успевая за его широким, размашистым шагом, но Джисон не сбавляет темпа. Он влетает в свою камеру и падает лицом в подушку, раздирая рот в беззвучном крике, который не слышит никто, кроме него самого. Охранник снова закрывает решетку на замок, щелкает замком, проверяет надежность и уходит, оставляя Джисона в гордом одиночестве. Как и все триста шестьдесят пять дней до этого. Джисон уже привык. И не хочет на свободу. На свободе его все равно не ждет ничего хорошего. Там нет людей, которые ждали бы его возвращения с цветами и теплыми объятиями. Там нет дома, куда хочется вернуться. Там нет будущего, которое стоило бы строить. А здесь, в этой камере, рядом с ним всегда есть Минхо. Тот Минхо, который живет в его воспоминаниях. С мягкой кожей, которую хотелось целовать бесконечно, с теплым взглядом, от которого внутри все переворачивалось, с тихим голосом, который он теперь слышит только в голове, с его домашним, уютным видом. Джисон сохранит эти воспоминания глубоко в себе на долгие годы и будет греть их у самого сердца, зная, что к этим воспоминаниям никогда не прибавится еще хотя бы одного. Потому что Минхо больше не придет. Потому что Минхо должен был забыть. И, наверное, уже забыл. И это единственный правильный финал для истории, которая с самого начала была обречена.

⨯ ⨯ ⨯

«Привет. Это Минхо. Я, если честно, никогда не писал писем, и до сих пор не знаю, как отправить его тебе, но надеюсь, что разберусь. В общем, я решил, что пора хотя бы попытаться сказать тебе то, что копилось внутри последние два года, потому что если я продолжу держать это в себе, то, наверное, просто лопну. Два года прошло, Джисон. Я не знаю, как они пролетели, но в то же время каждый день тянулся бесконечно, и я чувствовал каждую секунду. И сначала я пытался жить дальше, честно пытался. Я думал, что если буду делать вид, что все нормально, то когда-нибудь это станет правдой. Я даже купил квартиру. Представляешь? У меня теперь своя квартира, пусть и ипотека на тридцать лет, но она моя. Родители помогли, конечно, без них я бы не справился, но ты же не будешь меня винить за это? Я думал, что это поможет. Думал, что если я займу себя делами, работой, ремонтом, этими дурацкими бытовыми мелочами, то станет легче. Я ошибался, Джисон. Я даже нашел хорошую работу. На должности журналиста в небольшом издательстве. Пишу статьи о городских событиях, иногда беру интервью, иногда редактирую чужие тексты. Работа непыльная, платят неплохо, и коллеги хорошие. Я даже получил повышение через полгода. Все говорят, что у меня большое будущее, что я смогу стать главным редактором, если захочу. Но… мне без разницы. Какое мне дело до будущего, если каждый день я просыпаюсь и полминуты живу в счастливом неведении, пока память не возвращается и не приносит с собой эту тоску, от которой хочется выть? Ты же помнишь ту квартиру, где мы занимались? Я переехал оттуда, потому что не мог больше там оставаться. Слишком много воспоминаний, слишком много тебя в каждой комнате. Но перед переездом я нашел коробку с твоими материалами, по которым мы готовились. Все эти распечатки, учебники, твои заметки на полях, где ты исправлял мои ошибки и писал «молодец» или «еще раз» с восклицательным знаком. Я не смог их выбросить. Я взял их с собой. Они теперь лежат на верхней полке моего шкафа, и иногда, когда мне становится особенно плохо, я достаю их и перебираю, как сокровища. Глупо, да? Я знаю. Но мне кажется, что если я избавлюсь от них, то окончательно потеряю ту частичку тебя, что у меня осталась. Я пытался не думать о тебе. Клянусь, я пытался, Джисон. Я удалил твой номер из телефона, чтобы случайно не набрать его в три часа ночи, когда алкоголь в голове разгоняет все запреты. Думал, если отгородиться от всего, что связано с тобой, станет легче. Но знаешь, что я понял? Тебя невозможно вырезать из жизни. Ты стал частью меня, Джисон. Ты въелся под кожу, поселился в голове, и я не знаю, как тебя оттуда вытравить. И если честно, я уже не хочу. Мне так жаль, что я сказал тогда. Ты ведь знаешь, что это была ложь, да? Знаешь, что я не хотел? Просто у меня не было выбора, Джисон. Они угрожали моей семье, они прислали фотографию моих родителей, и я испугался. Я так сильно испугался, что даже не подумал, что может быть другой выход. Я просто сделал то, что они сказали, и теперь ненавижу себя за это. Я хочу, чтобы ты знал: я каждый день проклинаю тот момент, когда открыл рот и произнес эту чудовищную ложь. Если бы можно было вернуть время, я бы все изменил. Я бы пошел в полицию, я бы рассказал правду, я бы поставил на кон свою жизнь, только бы не твою. Но я не могу, Джисон. Я не могу ничего изменить. И это больно. Я скучаю по тебе. По всему тебе. По тому, как ты называл меня Jalebi. По тому, как ты смеялся, когда я ошибался в ударениях. Я даже скучаю по тому, как мы ругались, потому что тогда я знал, что ты рядом. А теперь ты не рядом. Ты там, где я не могу тебя достать. И это разрывает меня на куски. Но я хочу попробовать отпустить тебя, Джисон. Не потому что перестал любить или потому что ты стал мне безразличен. Просто я так ужасно устал. Каждое утро я просыпаюсь с твоим именем на губах, каждый вечер засыпаю, перебирая в голове наши дни, каждую секунду я ношу тебя в себе как тяжелый груз, который невозможно сбросить. Это как носить в рюкзаке камень, который с каждым днем становится все тяжелее, но ты не можешь его выбросить, потому что это единственное, что у тебя осталось от человека, которого ты любишь. Знаешь, больно жить с одним и тем же образом в голове. Твоим лицом, твоим голосом, твоими руками, твоим запахом, который я уже начинаю забывать, но все еще пытаюсь удержать в памяти, потому что если я забуду, как пахнет твоя кожа, то, наверное, потеряю последнюю нить, которая соединяет меня с тобой. Я храню тебя внутри себя как что-то святое, как реликвию, которую нельзя показать никому, но которую я перебираю в темноте, когда никто не видит. Это и есть моя жизнь, Джисон. Это и есть я. Просто человек, который застрял в прошлом и не может выбраться. Но я хочу попробовать отпустить. Не тебя, а эту боль, которая разъедает меня изнутри. Потому что я не могу так больше. Я не могу каждое утро проверять почту в надежде, что ты написал. Я не могу каждую ночь лежать и вспоминать, как ты дышал рядом, когда мы засыпали в одной постели. Я не могу видеть твои вещи на полке и чувствовать, как внутри разрывается что-то, что уже давно должно было зажить. Я так чертовски скучаю по тебе, что иногда мне кажется, что я сейчас умру. Но я устал. Устал быть живым трупом, который ходит на работу, улыбается коллегам и делает вид, что все в порядке. Я устал притворяться, что я жив, когда на самом деле я просто существую, и единственное, что меня поддерживает, это призрачная надежда на то, что ты когда-нибудь выйдешь и снова будешь рядом. Может быть, если я попробую отпустить эту боль, она станет меньше. Может быть, если я перестану ждать тебя каждый день, я смогу начать жить по-настоящему. Не знаю, получится ли у меня. Я пытался уже два года, и у меня не вышло, но, возможно, если я скажу это вслух, если я напишу это тебе, если я признаю, что я устал и больше не могу, то что-то изменится. Я люблю тебя, Джисон. Прости меня. Я пишу это письмо, чтобы заткнуть дыру в сердце, которую ты оставил, когда ушел, но пока ощущение такое, будто она стала только больше. Может быть, это пройдет. Может быть, через год или два я перестану просыпаться с твоим именем. Может быть, я встречу кого-то, кто сможет заполнить пустоту внутри меня. Может быть, я научусь жить без тебя. Но пока я просто сижу здесь, сжимаю в руках ручку и чувствую, как слова, написанные на бумаге, становятся моим единственным собеседником, потому что тебя нет рядом, чтобы я мог сказать все это тебе в лицо. Прощай, Джисон. Я отпускаю тебя. Потому что если я не отпущу, я утону в этой любви, которая стала моим проклятием. Я буду жить дальше. Я буду пытаться дышать без тебя. Но ты останешься там, где я спрятал тебя глубоко-глубоко, в самом темном углу, где никто не сможет тебя найти, кроме меня.» Минхо ставит точку после последнего предложения и медленно откладывает ручку в сторону. Он смотрит на написанное, пробегает глазами по строчкам, и это кажется самым нелепым, что он когда-либо делал в своей жизни, но тем не менее самым важным. Слова выходят некрасивыми, корявыми, слишком эмоциональными и одновременно слишком сухими. Он не знает, передадут ли это письмо Джисону, прочитает ли его тот вообще или оно так и останется где-то на дне тюремной канцелярии. Но он хотя бы попытался. Хотя бы выплеснул на бумагу то, что носил в себе два года, не имея ни малейшей возможности сказать это вслух. Он складывает листок в несколько раз, приминает сгибы пальцами и откладывает на край стола, чтобы не мешался. Завтра он разберется с тем, как отправить это в тюрьму. Или послезавтра. Чуть позже, во всяком случае. Он пытался заставить себя написать хоть что-нибудь каждый день на протяжении двух лет, но каждый раз садился за стол, брал ручку и застывал, не в силах подобрать правильные слова. Он не знал, как сформулировать эту боль, чтобы она не звучала как дешевая драма. Как рассказать человеку, который сидит в тюрьме, что каждый его день проходит в пустоте, где нет ни цвета, ни звука, ни вкуса. Да и сейчас боль никуда не делась. Она просто стала другой — тупее, глубже, более привычной. Она все еще здесь, внутри, и напоминает о себе каждый раз, когда Минхо смотрит на часы, видит знакомый силуэт в толпе или случайно натыкается на старую фотографию в телефоне. Но теперь он не пытается бороться с ней. Он просто учится с ней жить, потому что больше всего на свете хочет от нее избавиться. Еще хочет забыть, какого это просыпаться не от желания начать новый день, а от очередного сна, где его преследует лицо Джисона. В какой-то момент это стало просто невыносимым. Настолько нестерпимым, что Минхо дал себе клятву больше не ждать. Не надеяться. Не искать в толпе знакомый взгляд. Это бессмысленно и нелепо, потому что Джисона там нет и не будет. Ему двадцать пять. Он еще может попробовать начать все сначала. Может попробовать жить не в иллюзиях, где есть Джисон, а в реальности, где его нет. С этим придется просто смириться. Как бы ни хотелось верить в чудо, как бы ни хотелось представить, что однажды он откроет дверь и увидит его на пороге. Минхо медленно поднимается со стула и тянется вверх, чувствуя, как затекли все мышцы тела. Он сидел над этим письмом, наверное, часа два. Писал, перечеркивал, снова писал, снова перечеркивал. Поэтому он изрядно устал сидеть в одном положении. Он выходит из спальни и плетется в сторону кухни, чтобы выпить воды. Пол под ногами прохладный, тишина в квартире стоит такая густая, что можно резать. Может быть, он просто сожжет это письмо. Может быть, он продолжит ждать, что Джисон появится на его пороге в один прекрасный день. Сухой смешок слетает с губ, прежде чем его заменяет холодный стакан с водой. — Какой же ты жалкий, Минхо, — плюет он в пустоту кухни, ставя стакан обратно на стол. — Просто забудь его, черт возьми. Он опускает голову, смотрит на свои руки, которые лежат на столешнице, и тихо выдыхает. — Не могу ведь. Минхо разворачивается и медленно движется обратно по коридору, намереваясь вернуться в спальню и, наверное, просто лечь и уставиться в потолок, пока не придет сон. Но в коридоре он замирает, четко различив звук дверного звонка. Одиночный. Возможно, ошибочный. Но Минхо все равно не двигается с места, прислушиваясь к тишине, которая снова воцарилась в квартире. Несколько секунд уходит на то, чтобы прикинуть, кого могло принести в это время. Он перекидывает взгляд на часы и начинает нервничать, потому что время ровно шесть часов вечера. И Господи, Минхо терпеть это время не может. Он быстро подлетает к двери и, не потратив ни секунды на заглядывание в глазок, резко поворачивает замок и распахивает дверь. И руки падают сами собой. И язвительность, которая крутилась на языке, готовая сорваться в ответ на визит незваного гостя, смывается горькой слюной, которая скапливается во рту. Минхо смотрит и не верит своим глазам. — Джисон? Но в ответ только знакомая легкая улыбка. Все такая же теплая и немного кривая.

Только для него.

⨯ ⨯ ⨯

«Лучше умереть, сражаясь за свое счастье, чем жить, наблюдая, как оно достается другому».

— Эрих Мария Ремарк, «Три товарища»