The alter Ego

⨯ ⨯ ⨯

Джисон наматывает на кулаки белые бинты, которые пахнут стиральным порошком и немного сыростью. Обматывает их с задумчивой медленностью, пропуская между пальцев, фиксируя запястье, натягивая туго, чтобы костяшки были защищены, но подвижность не потеряна. Первый соперник уже стоит в противоположном углу ринга. Он тяжело переминается с ноги на ногу, разминает шею, плечи, круговыми движениями разгоняет кровь. Скалит зубы в неприятной ухмылке и не сводит с Джисона взгляда, буравит его глазами, пытается продавить, заставить нервничать, показать, что здесь он хозяин, что исход предрешен и бой будет коротким. Джисон коротко хмыкает под нос, обматывая бинт между пальцев, закрепляя узел. Эти твари наверняка счастливы. Стоят напротив, рассматривают его побитое тело, подсвеченное тусклым светом, считают синяки на животе, которые еще не успели зажить после встречи с Джихуном. У него на теле прямо таки карта его слабых мест, каждый след от удара, каждая царапина, каждый кровоподтек рассказывает о том, куда бить, как бить, с какой силой. И эти двое чувствуют свое превосходство, будто им уже подали победу на блюдечке. Они, наверное, уже давятся вкусом собственной победы, пробуют его на язык, предвкушают легкие деньги и легкую славу. Но Джисону это не помешает. Может быть, даже поможет. Вторую руку он обматывает быстрее, движения становятся автоматическими, отточенными годами тренировок. Ткань скользит, натягивается, ложится виток за витком. На ринг уже выходит рефери, мужчина лет сорока с короткой стрижкой, с таким же равнодушным лицом, как у всех, кто работает на таких боях. Он поднимает микрофон, проверяет звук, дует в него пару раз, и звонкий голос гулко разносится по залу, перекрывая шум толпы: — Внимание, дамы и господа! Сегодня в правом углу ринга всеми знакомый Хан Джисон! В левом углу — Ким Чанхо, новичок на этом ринге! Прошу бойцов подойти в центр для традиционного рукопожатия. Рефери делает жест рукой, приглашая их сойтись в центре. Джисон следит за ним ленивым взглядом, будто все происходящее его не касается. Пальцы на второй руке заканчивают бинтование, он заклеивает ладонь куском пластыря, который держит на запястье и встряхивает кистями, проверяя прочность. Он поднимает глаза на голодного зверя в другом углу ринга. Тот скалится еще шире и делает большой шаг вперед, пытаясь показать весь напор и нетерпение. Энергии у него много, однако. И даже слишком много для начала боя. Он выплескивает ее наружу, расплескивает по рингу, будто пытается заполнить все пространство. Джисон кривится, потому что знает таких. Они вспыхивают быстро и гаснут тоже быстро. Нужно просто пережить первый натиск. Джисон закатывает глаза, глубоко вздыхает и подходит ближе. Он протягивает левую ладонь для рукопожатия и Чанхо сжимает ее с такой силой, будто пытается раздавить костяшки прямо сейчас. Ладонь большая, шершавая и горячая. Он держит руку Джисона на секунду дольше, чем нужно, и улыбается еще шире, обнажая десны, демонстрируя свою уверенность в победе. Джисон не отвечает на улыбку. Он просто ждет, когда Чанхо отпустит, и отходит на свою половину ринга. Секунду он смотрит на сетку ограждения, за которой толпа расплывается в одно сплошное пятно из плоти и желаний. Рефери поднимает руку, проверяет, готовы ли бойцы. Джисон кивает. Чанхо кивает. И тягучая тишина опускается на зал, обволакивая каждого в зале, заставляя сердце ускорять ритм. — Бокс! — громко командует рефери и быстро спрыгивает с ринга, убираясь с линии огня. Джисон принимает стойку защиты, выставляя кулаки перед лицом, прижимая локти к корпусу. Он знает, что Чанхо будет нападать первым. Такой тип никогда не ждет, его терпения хватает ровно на первые три секунды после команды. Джисон дает ему эту возможность, потому что быстрым этот тяжеловес не будет. Он работает на силу, но за первый раунд он выдохнется. — Давай, прыгай, прыгай, — рычит Чанхо, бросаясь вперед с места. Длинный хук слева проходит мимо, Джисон уходит простым отклонением корпуса назад, даже ноги не переставляет. Чанхо тут же бьет правым прямым, и этот удар тоже не достигает цели, скользит по воздуху где-то у плеча Джисона. — Ты будешь бегать весь бой? — кричит Чанхо, делая еще шаг вперед, пытаясь сократить дистанцию. Джисон молчит. Он делает шаг в сторону, заставляя Чанхо разворачиваться. Легкий джеб слева слегка касается головы Чанхо, и этого достаточно, чтобы тот моргнул и на секунду потерял фокус. — Это все, на что ты способен? — сплевывает Чанхо и взрывается серией. Два удара в голову Джисону приходится блокировать, принимая на заняться. Потом Чанхо бьет в корпус и Джисон не успевает закрыться. Кулак входит в левый бок, ровно в то место, где еще не зажили синяки от побоев Джихуна. Джисон с хрипом выдыхает и делает шаг назад, сжимая зубы, чтобы не показать боль. Легкие сдавливает и дышать становится чуть тяжелее. — Больно? — усмехается Чанхо. — Еще есть синяки или мне самому их поставить? Джисон не отвечает. Он опускает корпус чуть ниже, делая вид, что собирается уходить в глухую оборону, и тихо говорит себе под нос: — Еще бей. Чанхо, конечно, на провокацию ведется. Он бросается вперед, зажимает Джисона у канатов, начинает молотить сериями, пытаясь пробить блок. Два удара в голову, один в корпус, снова в голову. Джисон держит защиту плотно, но каждый удар отдается болью в руках, сотрясает плечи, заставляет смещаться назад, натягивая канаты под своим весом. Один удар все же проскальзывает и скользит по скуле, оставляя саднящую царапину, из которой сразу начинает сочиться кровь. — Хорош, хорош, — тяжело дышит Чанхо, с каждым ударом теряя все больше сил. — Сейчас я тебя дожму, сукин сын. — Пробуй, — выдыхает Джисон, блокируя очередной хук. Джисон резко уходит вниз, когда Чанхо замахивается для очередного удара. Он просто приседает, убирая голову с линии атаки, и проходит под рукой Чанхо, оказываясь у него за спиной. Чанхо теряет равновесие, разворачивается, открывая корпус, и Джисон накрывает его серией. Джеб левой в челюсть, чтобы задрать голову. Чанхо мычит и отшатывается. — Куда? — усмехается Джисон, наступая. — Я же здесь. Правый прямой следом, в ту же точку, и Чанхо снова отступает, пытается поднять блок, но руки у него уже тяжелые и поднимаются медленно. Джисон бьет левой в корпус, по печени, Чанхо вздыхает с хрипом и сгибается, открывая голову. Правый хук прилетает точно в бровь, и брызги крови разлетаются по рингу. — Ах ты сука, — шипит Чанхо, вытирая разбитую бровь, размазывая кровь по лицу. Джисон бьет снова, правой в челюсть, потом левой в висок, Чанхо шатается и ноги у него подкашиваются, но он не падает, цепляется за канаты, удерживая равновесие. — Сдавайся, — говорит Джисон, глядя на него сверху вниз. — Не позорься. — Пошел ты, — выдыхает Чанхо и срывается в атаку, но удар выходит смазанным, и Джисон легко уходит в сторону, пропуская его мимо. Зал гудит, кто-то кричит, кто-то хлопает, но Джисон не слышит ничего, кроме собственного дыхания и собственного сердца. Он делает шаг вперед и бьет еще раз, снова в корпус, по ребрам с левой стороны, и чувствует, как Чанхо сдувается, как из него выходит воздух вместе с остатками сил. Он отступает, давая Чанхо секунду передышки, потому что хочет показать, что может закончить когда он сам захочет. — Ты просто везучий, — хрипит Чанхо, сплевывая кровь на пол ринга. Красные брызги остаются на белом покрытии. — В следующем раунде я тебя сломаю. Джисон смотрит на него несколько секунд, не опуская рук. По его щеке течет тонкая струйка крови из царапины, оставленной Чанхо, и капает на шорты. — Для тебя он последний, — говорит он ровно, просто констатируя факт. И в зале звучит гонг, заканчивая первый раунд. Джисон опускает руки и идет в свой угол, не оглядываясь. Чанхо остается у канатов, тяжело дыша, прижимая ладонь к разбитой брови, и его лицо залито кровью так, что почти не видно глаз. Джисон откидывается на спину, закидывая руки на канаты, наблюдая, как Чанхо выпрямляется и плетется в свой угол, еле переставляя ноги. Джисон ухмыляется уголком губ, чувствуя, как внутри распускается удовлетворение. Он отводит взгляд на трибуны, где народ уже утыкается в свои телефоны, сверяет ставки, переводит деньги, делает новые прогнозы на второй раунд. Кто-то показывает на него пальцем и что-то кричит. Да, это оказалось сильно проще, чем Джисон рассчитывал. Хотя, может, Джисон чего-то не понял. Может, Чанхо специально прикидывается уставшим, чтобы усыпить бдительность и выстрелить во втором раунде. Джисон запрокидывает голову, смотрит на грязный потолок и громко вздыхает, испытывая глубокое отвращение ко всем, кто сейчас кричит его имя. — Убей его, Джисон! Жалкие суки, которым плевать на жизнь человека. Им плевать, кто победит, им просто нужно зрелище, нужно мясо, нужно кровь, чтобы почувствовать себя живыми. Но увы, на этом ринге у каждой жизни появляется цена. И цена эта всегда указана в долларах. Джисону остается только защищать свою. Он вздрагивает, когда чувствует прикосновение теплых ладоней к плечам. Он быстро оборачивается, сбрасывая оцепенение, и замечает знакомые большие глаза. — Jalebi? — выдыхает Джисон, сканируя испуганное лицо Минхо, замечая, как дрожит его нижняя губа. — Тебе не стоит на это смотреть, как ты… — А я не смог его удержать, — ворчит Джихун за спиной Минхо, и Джисон замечает его фигуру в проходе между рядами. Тот стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на них с ленивым раздражением. — Ты в порядке? — лепечет Минхо, не слушая Джихуна. Он протягивает руку и дотрагивается до царапины на щеке Джисона кончиками пальцев. — У тебя кровь! — Это еще мало крови, — замечает Джихун, усмехаясь. — Тут столько крови будет, тебе и не снилось, малыш. Джисон машет на него рукой и полностью разворачивается к Минхо, загораживая его плечом от этого грязного зала и этих грязных людей. — Уходи, Jalebi. Я приду к тебе попозже. Минхо глубоко хмурит брови и косит взгляд на Чанхо, который сидит в своем углу на скамейке, а его тренер что-то горячо шепчет ему на ухо, хлопает по щекам и трясет за плечи, пытаясь вернуть в бой. — Ты же выиграешь, да? Все будет хорошо? Джисон поджимает губы, чувствуя, как внутри что-то трескается от этих слов. Он кладет ладонь на затылок Минхо, зарывается пальцами в мягкие волосы, и на секунду забывает, где находится. — Конечно, не переживай, — он аккуратно поглаживает его по голове, большим пальцем касается виска, чувствуя, как под кожей бьется пульс. На губах застывает легкая улыбка. Минхо нервно дергает губой, несколько раз открывает рот, чтобы что то сказать, но не находит слов. Он отходит на один шаг, освобождаясь от руки Джисона, и шепчет одними губами: — Сдержи свое обещание, пожалуйста. Джисон кивает ему и переводит взгляд на Джихуна, который топчется в стороне, глядя на них с кислой миной. — Уведи его отсюда. Джихун закатывает глаза, тяжело вздыхает, но подходит и грубо хватает Минхо за локоть, чтобы показать, что ему это не нравится. — Идем, пока твоего паренька не прикончили. Минхо резко вырывается из хватки. — Не трогай меня, придурок! — громко кричит он, так, что несколько человек на трибунах оборачиваются. Джисон усмехается уголком губ и поднимает большой палец вверх. Минхо поправляет волосы, нервно улыбается и делает шаг назад, а потом разворачивается и идет за Джихуном, больше не оглядываясь. Джисон поворачивается обратно к рингу и уже видит, как снова загораются глаза Чанхо. К ним вернулся огонь, тот самый дикий, безумный огонь, который бывает у загнанных в угол зверей. Рефери снова заползает на ринг, и Чанхо резко подрывается с места, скидывает с себя полотенце, которое тренер накинул ему на плечи, и встает в стойку, готовый наброситься. Джисон фыркает, разминая шею круговыми движениями. Может, мотивационные речи чем-то и помогли. Рефери поднимает руку, проверяя готовность бойцов. Чанхо кидает быстрый взгляд на своего тренера, и тот что-то кричит с нижних ступенек, размахивает руками, показывает кулаки, пытается завести еще сильнее. Джисон просто смотрит прямо перед собой, сквозь Чанхо, куда-то в пустоту за его спиной. Рефери резко опускает руку и громко кричит: — Бокс! И тут же соскакивает с ринга, убираясь с дороги. Чанхо срывается с места как бешеный зверь, которого наконец выпустили из клетки после долгого голода. Он не думает, не просчитывает, не бережет силы, он просто летит вперед, размахивая кулаками, будто хочет смести Джисона с лица земли одним лишь напором. Джисон не двигается с места первую секунду, просто стоит и смотрит. Он тратит одно мгновение на полное сканирование Чанхо, пробегает глазами по его фигуре, отмечая каждую деталь. Взгляд Джисона останавливается на рассеченной брови, где только что остановили кровь. Тонкая черная нитка шва, которую наложил врач в перерыве, уже промокла, розоватая жидкость выступает по краям, кожа вокруг покраснела и опухла. Значит, откроется снова от первого же удара. — Сейчас я тебя сломаю, щенок! — рычит Чанхо, выбрасывая правый. Джисон уходит влево, скользит в сторону и пропускает удар мимо головы. Чанхо тут же бьет левым хуком, пытается накрыть, зажать у канатов, но Джисон снова уходит, уворачивается, не принимая удары на блок, потому что блок отнимает силы, а уклон сохраняет энергию. Чанхо рычит, взбешенный тем, что не может достать, и бросается в новую атаку. — Бегаешь как крыса! Он начинает бить по ногам. Короткие жесткие лоукики входят в левое бедро Джисона. Первый удар тот принимает, мышцы напрягаются, но нога немного подкашивается. Второй удар приходится в ту же точку, ближе к тазу, и по ноге разливается горячая пульсация, будто туда засунули раскаленный прут. Третий удар Джисон пропускает, потому что не успевает убрать ногу, и на секунду его вес переносится на правую сторону, стойка ломается и он теряет равновесие. — Я тебя разберу по частям, кусок дерьма! — скалится Чанхо, и слюна летит из его рта вместе с каплями крови. Чанхо видит, что Джисон шатается, и идет вперед, бьет правой в корпус, потом левой в голову, потом снова правой в корпус. Джисон закрывается, принимает удары на руки, на плечи, на предплечья, и каждое попадание отдается глухим стуком, который, кажется, слышно даже на трибунах. По губе течет кровь, Джисон чувствует ее вкус на языке и сплевывает на пол, не отводя взгляда от лица Чанхо. Тот зажимает его у сетки и просто бьет серией, не давая выдохнуть, не давая поднять голову, не давая даже подумать о том, чтобы контратаковать. Левый, правый, левый, снова левый, потом апперкот, который проходит в блок, но отбивает руки так, что Джисон чувствует, как немеют пальцы. Джисон ждет и терпит. Принимает удары, которые не может блокировать, и уворачивается от тех, которые может пропустить. Нога болит, левое бедро горит огнем, каждый шаг отдается пульсирующей волной, но он продолжает двигаться, продолжает смещаться, продолжает искать момент. — Работай, — тихо говорит Джисон сквозь зубы, почти не разжимая губ, и это скорее себе, чем Чанхо. Тот слышит это и белеет от злости. Он бьет еще раз, правым прямым, вкладывая в удар всю оставшуюся ярость, и на долю секунды его челюсть открывается, потому что после удара он расслабляется. Джисон ныряет под удар, проходит вниз и вперед, оказывается внутри дистанции, там, где длинные руки Чанхо становятся бесполезными. Он вбивает левый хук в корпус, по ребрам, чувствуя, как кости хрустят под костяшками, как Чанхо выдыхает с хрипом и складывается. Потом правый апперкот в челюсть, снизу вверх, Чанхо запрокидывает голову, и Джисон видит, как из его рассеченной брови брызгает кровь, прямо в воздух, разлетаясь красными каплями по рингу. — Ах ты сука... — сипит Чанхо, пытаясь замахнуться, но рука поднимается слишком медленно. Джисон совсем немного ухмыляется. — Сядь. Он зажимает Чанхо в углу, где тот стоял перед началом боя, и накрывает серией, от которой не закрыться. Левый прямой в челюсть, правый хук в висок, левый снова в челюсть, правый в корпус, потом снова в голову. Чанхо не падает, все еще держится на ногах, но те у него уже не слушаются, подкашиваются как тряпичные, а тело заваливается то в одну сторону, то в другую. — Сдавайся, Чанхо, хватит! — кричит ему тренер из зала, срывая голос. Но тот не слышит, или уже не может слышать ничего, кроме собственного дыхания и гулкого стука крови в ушах. Джисон делает шаг вперед и бьет последний раз. Правый прямой, точно в челюсть, вложив в него весь вес, все силы, всю злость, которая накопилась за последние дни. — Отдыхай, — бросает Джисон, уже зная, что Чанхо его не слышит. Тот падает, просто отключаясь в воздухе, еще до того, как его тело касается пола. Глаза закатываются, рот открывается, и он рушится на ринг как тяжелый мешок с песком, ударяясь затылком о настил. Кровь из разбитой брови и губы растекается по белому покрытию, расползается в стороны, заполняет трещины и впадины, оставляя яркий красный след. Зал взрывается звонкими овациями, так громко, что закладывает уши, так дико, что стены дрожат. Люди вскакивают с мест, кричат, свистят, топают ногами, хлопают друг друга по спинам, показывают пальцами на Джисона, который стоит посреди ринга с опущенными руками. Джисон шумно выдыхает и вытирает лицо ладонью, размазывая кровь. Он смотрит на трибуны, на этих людей, которые еще минуту назад кричали «убей его», а теперь кричат его имя, и чувствует только пустоту. Рефери подбегает к Чанхо, начинает отсчет, но Джисон уже знает, что отсчет не нужен. Чанхо не встанет. Больше никогда не встанет. Джисон медленно спускается с ринга, перешагивая через нижний канат. Пальцы немного дрожат после боя, мышцы гудят, но он держится ровно, не показывая усталости. Помощники уже суетятся вокруг ринга, двое парней в черных футболках аккуратно перетаскивают тело Чанхо на носилки, даже не глядя на него. Такая у них работа. Выносить трупы и убирать грязь. Третий человек уже трет пол тряпкой, смывая красные разводы, которые тянутся от того места, где упал Чанхо, до самого края ринга. Джисону нет до этого дела. Он нагибается, хватает чистое полотенце, которое кто-то оставил на ступеньках, и прижимает его к лицу, вытирая пот, который течет по лбу, и кровь, которая запеклась на губе и подбородке. Сердце медленно возвращается к размеренному ритму, перестает колотиться где-то в горле, и Джисон наконец может дышать ровно, не захлебываясь воздухом. Он отводит полотенце от лица и сразу же ловит на себе сотни восторженных взглядов. Люди на трибунах смотрят на него, как на героя, как на гладиатора, который вышел из клетки победителем. Кто-то аплодирует, кто-то кричит что-то одобрительное, кто-то просто таращится с открытым ртом, не веря, что Джисон только что отправил в нокаут тяжеловеса, который был крупнее него на двадцать килограммов. Уголки губ Джисона дергаются в горькой усмешке. Как, оказывается, легко впечатлить людей. Достаточно просто ударить другого парня пару раз в лицо. Всего-то. Просто возьми и разбей кому-нибудь челюсть, и толпа будет носить тебя на руках. Жалкие, пустые люди с пустыми глазами и полными кошельками. Джисон откидывает полотенце в сторону и начинает аккуратно разматывать бинты, освобождая пальцы от тугой ткани, которая за время боя пропиталась потом и стала жесткой и неудобной. — Отлично справился, — басит незнакомый голос сбоку. Джисон коротко кивает, не поднимая головы, продолжая разматывать бинты. Ему не интересно, кто это сказал, не интересно, что этому человеку нужно, не интересно вообще ничего, кроме одного: убраться отсюда к чертовой матери. Он не испытывает ни малейшего желания вести диалоги и заводить новые знакомства. — За какой клуб играешь? — не сдается незнакомец. И Джисон медленно поднимает на него холодный взгляд. Перед ним стоит парень лет двадцати пяти, высокий, с короткой стрижкой и цепкой улыбкой, в дорогой футболке и с золотыми часами на запястье. Типичный менеджер, который крутится вокруг боев, выискивая свежее мясо и новые таланты. Джисон видел таких сотни, и каждый раз они бесили его больше предыдущих. — Я не играю, — сухо кидает Джисон, возвращаясь к бинтам, давая понять, что разговор окончен. Парень высоко поднимает брови, изображая удивление. — И ты позволишь вот так просто растрачиваться своими талантами? — спрашивает он, наклоняя голову набок, как любопытная птица. — Да ты того мужика в щепки разнес всего за два раунда. Я такого давно не видел, честно. Может, хочешь… — Слушай сюда, — начинает Джисон, сужая глаза. — Я даю тебе ровно тридцать секунд, чтобы убраться из моего поля зрения. И не заставляй меня повторять дважды. Парень слабо дергает бровью, но не отступает, хотя в его глазах появляется тень сомнения. Он делает один маленький шаг назад, чисто символический, чтобы показать, что он не боится, но уважает границы. — Я просто хотел предложить сотрудничество, — продолжает он, уже спокойнее, без той навязчивой восторженности, которая была в голосе минуту назад. — Моему клубу не хватает кого-то вроде тебя. Плачу хорошо, больше, чем ты когда-либо получал, я гарантирую. Я могу вывести тебя на новый уровень, понимаешь? Джисон устало закатывает глаза, потому что слышал это уже миллион раз. Каждый второй клоун с деньгами считает, что может купить его, как вещь, или как инструмент для заработка. Никто не спрашивает, есть ли у него другие планы, кроме как выходить на ринг и убивать людей за деньги. В голове уже заводится таймер на секунды до того, как предохранитель терпения окончательно перегорит. Бинты падают на пол с глухим звуком, и Джисон делает предупреждающий шаг вперед, сжимая кулаки. — Я что-то не понятно сказал? — скалится он, обнажая зубы. — Или ты совсем тупой, что даже… — Джисон! Он замирает, услышав знакомый голос, который вырывает его из этого состояния, близкого к взрыву. В следующую же секунду на него налетает Минхо. Тот просто бросается вперед и заключает Джисона в крепкие объятия, смыкая руки на его спине, прижимаясь всем телом. Джисон тихо выдыхает, и вся злость, которая скопилась внутри, уходит вместе с воздухом, оставляя только усталость и облегчение. Он забывает обо всем на свете, включая этого назойливого менеджера. Есть только Минхо, его тепло, его запах, его руки, обнимающие так крепко, будто он пытается собрать Джисона по кусочкам. Джисон опускает руки на талию Минхо и прижимает его крепче к себе, утыкаясь носом в макушку, чувствуя, как мягкие волосы щекочут подбородок, и на секунду закрывает глаза, позволяя себе просто побыть здесь, в этом моменте. Незнакомец пользуется моментом и скрывается в толпе, исчезая так же быстро, как и появился, покидая пространство Джисона, будто его никогда и не было. И хорошо, что Джисон забыл о его существовании в ту же секунду, когда услышал голос Минхо. Тот прижимается щекой к плечу Джисона и горячо дышит прямо в шею, заставляя мурашки бежать по спине, вызывая где-то в груди то самое чувство, которое Джисон не умеет называть, но которое узнает каждый раз, когда видит Минхо. — Прости, я все видел, — шепчет Минхо виновато. — Я хотел уйти, но… — Все хорошо, Jalebi, — выдыхает Джисон, перебивая его, не желая слушать извинений из его уст. Джисон сжимает его крепче, вжимает в себя так сильно, что, наверное, больно, но ему нужно это чувствовать. — Кто это был? — спрашивает Минхо, оглядываясь в сторону, где скрылся незнакомый парень. Джисон молча пожимает плечами, не выпуская Минхо из объятий, и зарывается носом в его волосы, втягивая его запах, который теперь преследует его повсюду, даже когда они не рядом. — Не знаю, — отвечает Джисон тихо, еле шевеля губами. — И это уже неважно. Он правда так думает. Джисон может позволить себе забыть о том, кем он стал, и просто быть тем, кем он хочет быть. Рядом с Минхо. Минхо медленно отстраняется и поднимает круглые глаза на Джисона, промаргивая слезы, которые собираются на ресницах. — Когда это закончится? Джисон отпускает его, руки падают вдоль тела, и он слабо улыбается. — Скоро, — выдыхает он. — Не переживай за меня. Я уже проходил через это. Минхо отводит взгляд в сторону, глядя на грязный бетон, и поджимает губы. — Ты… убил его? Джисон просто кивает, не пытаясь оправдаться. — Мне пришлось, Jalebi. Тут такие правила. Либо ты, либо тебя. Минхо медленно кивает, переваривая эту информацию, пропуская ее через себя, и это видно по его лицу. Слова Джисона застревают где-то внутри и начинают там гнить. Но он все равно в глаза не смотрит, упорно разглядывая что-то на полу. — Второго ты тоже убьешь? — Прости… — Ладно. Все нормально, — глухо выдавливает Минхо. Он отходит на несколько шагов и одергивает руки, прячет их за спину, сжимает пальцы в замок, чтобы не протянуть их к Джисону. Тот резко шагает вперед, протягивая руку, чтобы остановить, но Минхо инстинктивно отшатывается назад, и в его глазах мелькает страх. — Jalebi, прости меня, но я должен сделать это, — Джисон говорит быстро, не давая Минхо уйти, не давая закрыться. — И мне ужасно жаль, что тебе приходится с этим сталкиваться, но… я не могу по другому. — Что? Джисон прижимает пальцы к переносице, растирая ее с силой, будто может так снять боль, которая пульсирует в висках. — Я не могу потерять тебя. Что угодно, но не тебя, понимаешь? Доверься мне, пожалуйста. Ты мне нужен. Минхо переводит на него блестящий взгляд и коротко улыбается одним уголком губ. И эта милая улыбка совсем не подходит этому месту. — Просто… будь аккуратнее, хорошо? Джисон стоит неподвижно несколько секунд, наблюдая, как Минхо разворачивается и делает шаг к выходу из зала. Фигура становится меньше, теряется среди толпы, среди спин и плеч, среди пьяных голосов и громкого смеха. Еще шаг, и он растворится в этом хаосе. Но Джисон резко дергается вперед, даже не думая, двигаясь на одном лишь желании. Он хватает Минхо за запястье, дергает на себя, разворачивает, и прежде чем Минхо успевает сказать хоть слово, Джисон впивается в его губы. Настолько жадно и отчаянно, будто это последний поцелуй в его жизни. Минхо сначала замирает и не отвечает. Просто стоит, будто не верит, что это происходит на самом деле. А потом его руки поднимаются и ложатся на плечи Джисона, скользят по шее, запутываются в волосах, и он отвечает робко, совсем неуверенно. Но все смелее с каждой секундой, потому что ждал этого слишком долго. Минхо почти давится своим же дыханием, настолько Джисон напористый и жадный, будто пытается выпить его целиком и забрать себе. Он цепляется за футболку Минхо на спине, комкая ткань в кулаках, и прижимает его все ближе, так, что их тела соприкасаются в нескольких местах сразу. И даже сквозь одежду Джисон чувствует, как часто колотится сердце Минхо. Джисон проникает языком еще глубже, не зная никаких границ, очерчивая каждый уголок рта Минхо. Тот не сопротивляется, совсем нет. Он даже не пытается отстраниться или замедлить этот бешеный ритм. Скорее наоборот, пытается быть еще более настойчивым, еще более требовательным, толкается языком навстречу и дразнит, заставляя Джисона отвечать. И Джисон не подводит. Их языки сталкиваются, и Минхо закрывает глаза, боясь просто потерять сознание от гиперощущений. Он чувствует все слишком остро, слишком ярко, слишком громко, будто его кожу заменили на оголенный нерв, и каждое прикосновение Джисона вызывает разряд, который бьет током, заставляя мышцы сокращаться, а пальцы дрожать. Джисон чувствует его слабость и обхватывает его крепче, укладывая большие ладони на талию, прижимая к себе так сильно, что между ними не остается воздуха. Ему мало. И теперь всегда будет мало. Может, зря он вообще это сделал. Потому что теперь Минхо отпускать совсем не хочется. Теперь он будет хотеть его всегда. Постоянно. Каждую секунду. Даже когда они не рядом, даже когда он на ринге, даже когда кровь заливает глаза и в легких не хватает воздуха. Он кусает его нижнюю губу достаточно чувствительно, чтобы остался след. Потом переходит на верхнюю, чувствуя вибрацию от стонов Минхо на своих губах, сдавленных, но таких голодных. Минхо обвивает его шею руками, полностью повисая на нем, желая раствориться в нем, и не желая отстраняться. И этого всего чертовски мало. Вообще недостаточно. Им нужно больше. Ну, Джисону точно нужно. И только он успевает попробовать Минхо на вкус еще раз, укусив того за язык, почувствовав, как тот тихо и протяжно выдыхает ему прямо в рот, в зале раздается протяжный гонг. Звук режет тишину, разбивает их маленький мир на осколки, возвращая в реальность. Минхо вздрагивает всем телом и резко отстраняется, но Джисон не отпускает, держит за талию, только чуть размыкает объятия, чтобы посмотреть в лицо. Он наклоняет голову вбок, изучая покрасневшие щеки Минхо, припухшие губы и блестящие глаза. И где-то глубоко внутри тянет, прося большего. — Мне пора, — вздыхает Джисон. — Мы повторим это? — Я сделаю все, что ты захочешь, Jalebi. Минхо очень нежно улыбается. Он тянется к уху Джисона, и его горячее дыхание обжигает кожу. — Я хочу всё, — мурлычет он прямо в ухо, выделяя каждое слово, и дразняще прикусывает мочку зубами. Джисон слегка вздрагивает, и этот ответный импульс проходит через все тело, заставляя пальцы сильнее сжаться на талии Минхо. Он моргает несколько раз, пытаясь вернуть себе способность соображать, потому что от этого шепота у него отключается мозг и включается что-то первобытное, что не умеет думать, только чувствовать и хотеть. — Зря ты это сказал, Jalebi, — выдыхает Джисон, когда Минхо отстраняется. — Я не остановлюсь, пока ты не получишь всё. Минхо отходит на несколько шагов, хихикая в ладонь. А Джисон чувствует, как холод проникает туда, где только что было тепло, как пустота заполняет пространство, которое занимал Минхо. Его руки опускаются вдоль тела, и он не отводит взгляд от фигуры Минхо, который отходит все дальше, становясь меньше, растворяясь в толпе, и тихонько машет ладонью, не говоря больше ни слова. Джисон смотрит ему вслед, пока тот не скрывается окончательно, и медленно поворачивается обратно к рингу, туда, где его ждет еще одна смерть. Но вряд ли он сможет думать о чем-либо, кроме Минхо. Вряд ли его мысли покинут мягкость этих губ, тепло этих рук, вкус этого языка, обещание в этих глазах. Он подходит к канатам, и вместо того чтобы прокручивать в голове стратегию следующего боя, он вспоминает, как Минхо обвивал его шею. Он не знает, чем закончится следующий раунд, не знает, выйдет ли он с ринга на своих ногах или его тоже вынесут на носилках. Но знает, что ради того, чтобы снова почувствовать эти губы на своих, он готов драться до последнего вздоха. Джисон поднимается на ринг, перешагивая через канаты. В зале уже почти темно, только несколько прожекторов бьют в центр, выхватывая из темноты квадрат ринга, и Джисон щурится, привыкая к яркому свету после полумрака. Он разминает шею, наклоняет голову влево, потом вправо. Начинает разминать руки, вращает кистями, сжимает и разжимает пальцы, чувствуя, как кровь медленно разгоняется по венам, наполняет мышцы, заставляет их проснуться после короткого отдыха между боями. Он пытается включиться. Трясет головой, выгоняя лишнее, заставляя себя сосредоточиться на том, что будет сейчас. Он наматывает свежие бинты на кулаки, туго натягивая между пальцев, и фиксирует запястья. Пальцы двигаются автоматически, пока он смотрит в другой угол ринга, где его уже ждет новый соперник. Тот стоит, опершись на канаты, и лениво жует жвачку. Высокий, с длинными руками, которые свисают почти до колен, и холодными глазами, которые не выражают ровным счетом ничего. На лице ни страха, ни волнения, ни даже предвкушения. Только спокойствие человека, который вышел на работу и знает, что сделает ее хорошо. Рефери поднимается на ринг, поправляя микрофон на лацкане. — Внимание, дамы и господа! В правом углу ринга — Пак Джихо. Пять побед, пять нокаутов, ни одного поражения. Специалист по ближнему бою, любитель добивать противников в партере. Толпа встречает имя Джихо громкими свистом и аплодисментами. И тот даже не поворачивает голову в сторону зрителей, продолжая жевать свою жвачку, глядя прямо перед собой. — В левом углу ринга по-прежнему Хан Джисон. Для него это второй бой сегодня. В первом он нокаутировал Чанхо во втором раунде. Толпа реагирует громче, чем на Джихо. Его имя скандируют сначала несколько человек в дальнем ряду, потом подхватывают соседние сектора. Джисон не поднимает головы, продолжая наматывать бинты. Заклеивает край пластырем и только потом поднимает глаза, когда шум стихает. Рефери подходит к центру ринга и жестом приглашает бойцов сойтись для традиционного рукопожатия. — Прошу бойцов пожать друг другу руки, — объявляет он. Джисон выходит вперед, проходит к центру ринга и протягивает руку, но Джихо остается на месте. Он даже не сдвинулся с того угла, продолжая стоять, прислонившись плечом к канатам, и широко ухмыляется, обнажая ровные белые зубы. Джисон замирает на секунду с протянутой рукой. Потом слабо улыбается в ответ, пожимает плечами и возвращается на свое место, не оборачиваясь. Рефери делает шаг назад, разводит бойцов по углам и поднимает руку, проверяя готовность. Джисон выставляет кулаки перед лицом и переводит взгляд на Джихо, замечая, как тот шевелит губами. — Ты труп, — беззвучно произносит Джихо, и его ухмылка становится шире. Джисон не отвечает. Он просто смотрит на него спокойным взглядом и медленно выдыхает через нос. — Бойцы готовы? — спрашивает рефери, поднимая руку. Джисон кивает. Джихо кивает, не переставая улыбаться. — Бокс! Рефери не успевает убрать руку, а Джихо уже летит вперед, сокращая дистанцию за долю секунды, и Джисон едва успевает поднять блок, потому что первый удар приходится в голову, от которого в ушах сразу появляется звон. Джихо не разменивается на разведку, он просто бьет, бьет и бьет, заставляя Джисона отступать к канатам, забирая пространство, не давая выдохнуть. — Слышал, у тебя тут мальчик появился, — говорит Джихо, и его голос звучит прямо над ухом, потому что он уже внутри дистанции. — Хорошенький такой, я видел его в зале. Джисон пытается отойти в сторону, но Джихо налипает прямо рядом, бьет по корпусу, и удар приходится в левый бок. Джисон выдыхает с хрипом, сгибается, и Джихо тут же бьет коленом в живот, не давая выпрямиться. — Такие мальчики обычно хорошо кричат, — продолжает Джихо. — Интересно, как он кричит? Ты знаешь? — Заткнись. Джихо широко улыбается, потому что знает, что попал в цель, и бьет по ногам, рубящим лоукиком, который входит в бедро с такой силой, что нога Джисона подкашивается. Джисон делает шаг назад, пытается перестроиться и найти баланс, но Джихо не дает ему ни секунды, он снова бьет по той же ноге, ближе к тазу, и по бедру разливается тупая горячая боль, от которой мысли спутываются. — Я бы с ним развлекся, — липко тянет Джихо, кружа вокруг Джисона. — Представляю, каким хорошеньким он будет подо мной. — Я убью тебя, — цедит Джисон сквозь зубы. Но Джихо бьет снова, правым прямым в челюсть, и Джисон, конечно, блокирует, но блок получается слабым, потому что мысли уже не здесь, потому что ярость застилает глаза, выбивает из головы все стратегии, оставляя только одно желание — разорвать этого ублюдка за каждое слово о Минхо. Джихо видит это, чувствует, как Джисон расклеивается, как каждое его попадание причиняет больше боли, потому что Джисон уже не думает о защите. — Он часто тебе сосет? — спрашивает Джихо, уходя от неуклюжего удара Джисона и бьет в ответ по корпусу. — А, или ты ему? Джисон пропускает удар по голове, левый хук входит в скулу, разрывая кожу, и кровь мгновенно течет по щеке. Он выбрасывает правый прямой, но Джихо легко уходит. Он слишком скользкий, а Джисон за ним не успевает и везде опаздывает, потому что ярость делает его слепым и медленным. — А он знает, чем ты тут занимаешься? — продолжает Джихо, наслаждаясь каждым словом. — Знает, что его хозяин дешевый пес, который убивает за деньги? Джисон рычит и бросается вперед, забывая о защите, но Джихо наказывает его за это короткой серией в голову. Джисон пропускает два удара из трех, голова дергается вбок, во рту появляется вкус крови, а в глазах темнеет на секунду. — Слабоват ты, — смеется Джихо, отступая на шаг и глядя на Джисона сверху вниз, как на побитого щенка. — Может, мне самому к нему подойти после боя? Раз ты не справляешься. Джисон кидается снова, бьет левым хуком, но Джихо ныряет под удар и врезает коленом в живот, потом локтем в спину, и Джисон падает на колени, хватая ртом воздух, чувствуя, как боль расползается по всему телу, не давая дышать, не давая думать. Не давая ничего, кроме ненависти. — Вставай, — говорит Джихо, стоя над ним и улыбаясь. — Вставай, я хочу еще поиграть. Джисон медленно поднимается, опираясь на канаты, и в его глазах такая темная ярость, что Джихо перестает улыбаться на долю секунды. Но Джисон сейчас слишком слаб, поэтому Джихо бьет первым, прямым в челюсть, и Джисон отлетает к канатам, едва удерживаясь на ногах. — Передавай привет своему сладкому мальчику, — бросает Джихо, отходя в свой угол, когда звучит гонг, заканчивая первый раунд. — Скажи, что я скоро приду. Джисон стоит, опираясь на канаты, тяжело дыша, с разбитым лицом, с кровью, текущей по подбородку, с ногой, которая почти не держит, с ребрами, которые горят огнем при каждом вдохе. Он смотрит на Джихо, который ухмыляется из своего угла, и сжимает кулаки, вгоняя ногти в ладони до боли. Он проиграл этот раунд. И проиграл позорно, потому что позволил эмоциям взять верх. Потому что каждое слово о Минхо выбивало его из равновесия, и он не мог собраться. Он садится на скамейку, опускает голову и дышит. Секунд до второго раунда остается все меньше, а внутри все еще кипит слепая ярость. Но теперь он просто будет драться. Потому что на самом деле он просто пес. Боевой пес, которого натаскивали с шестнадцати лет, который умеет только убивать. И кажется, самое время этим воспользоваться. Джисон больше не будет прятать зверя. Он устал притворяться, что он нормальный человек, что он может драться честно и чисто, по правилам и с уважением к сопернику. Да нахуй все это. Джисон готов разорвать его в клочья, размазать по рингу, заставить захлебнуться собственной кровью за каждое слово, которое он сказал в адрес Минхо. И у него есть такая возможность. Он заберет этот нокаут, даже если ему придется переломать все кости на своем пути. Он откидывается на спину, прислоняется затылком к холодному металлическому столбу, закрывает глаза и просто сидит, чувствуя, как пульсирует все тело, отдаваясь волнами тупой боли. Он не думает о стратегии. Он просто отдыхает, собирая себя заново, выключая лишнее, оставляя только необходимое. — Какого хрена?! — вопит истеричный голос сзади. — Ты что делаешь?! Джисон лишь мычит что-то в ответ, не открывая глаз. — Эй, соберись, мать твою! Не смей проигрывать! Джисон медленно приоткрывает глаза и смотрит на испуганное лицо Джихуна. О, Джихун очень боится. Но не за Джисона. А за свои деньги и за свою шкуру, которая будет висеть на волоске, если Джисон проиграет. Джисон улыбается ему вязкой кровавой улыбкой, обнажая зубы, на которых растеклась кровь. — Съеби. Я разберусь. Джихун недовольно цокает, но не уходит. Он переводит взгляд на Джихо, который сидит в другом углу, тяжело дыша, прижимая к лицу полотенце. — У него дыхалка слабая, видишь? — Джихун кивает в его сторону. — Погоняй его еще минут пять, и он вообще сдуется. И по ногам бей, слышишь? Ты для него как открытая книга со своими честными приемами. Обойди его в его же игре. Джисон молча слушает наставления Джихуна, и мысленно соглашается. Потому что в этих словах есть доля правды. Джисон кивает сам себе, но вслух бросает только: — Свали нахуй. Джихун фыркает, хочет что-то добавить, но смотрит в глаза Джисона и закрывает рот. Он послушно ретируется обратно в толпу, исчезая среди спин и плеч, больше не вмешиваясь. Джисон вытирает лицо от крови полотенцем, счищая красные разводы, которые уже начали подсыхать и стягивать кожу. Ткань становится мокрой, он бросает ее на пол и резко поднимается на ноги. Голова начинает слегка кружиться, мир наклоняется в одну сторону, потом в другую, и Джисон с трудом ловит фокус. Он делает глубокий вдох, чувствуя, как ноют ребра, и выдыхает медленно, выпуская воздух вместе с остатками слабости. Теперь каждое слово Джихо, брошенное в адрес Минхо, будет отработано. Джисон умеет выключать не только боль. Он умеет выключать чувства, умеет отрезать их как ножом, оставляя только холодную ярость, которая делает зрение четче, а удар точнее. Он выходит на центр ринга, поднимает руки и сжимает кулаки. Джихо встает со скамейки, поправляет капу и медленно выходит из своего угла. Рефери поднимает руку и Джихо уже в центре ринга, переминается с ноги на ногу и встряхивает кистями, разгоняя кровь. Джисон стоит ровно, не отрывая взгляда от его лица. Рефери резко опускает руку и кричит: — Бокс! Джисон даже не принимает полноценную стойку, он просто поднимает кулаки перед лицом, выставляет левую ногу вперед и шипит, почти не разжимая губ: — Ты сильно испортил мне настроение. Джихо открывает рот, чтобы ответить, и это становится его ошибкой. Джисон срывается с места и выбрасывает правый прямой, который проходит через еще не поднятый блок Джихо и входит точно в челюсть. Голова того дергается в сторону, он делает шаг назад, пытаясь восстановить равновесие. Но Джисон не дает ему ни секунды. Он бьет снова, левым хуком в корпус, потом правым в голову, потом снова левым в корпус, и Джихо пытается просто закрываться. С Джисона слетают любые тормоза. Он не думает о том, как поставит ногу, не просчитывает траекторию удара, не бережет силы на следующий раунд. Он просто бьет-бьет-бьет, потому что внутри него сидит зверь, которого он кормил своей яростью все эти минуты в углу, и теперь зверь вырвался и требует крови. Единственная цель — убить. Джихо пытается отвечать, бьет справа, короткий хук, который входит Джисону в скулу, и из свежей раны снова начинает сочиться кровь. Джисон даже не моргает. Он пропускает удар, встряхивает головой и бьет в ответ, левым прямым в переносицу, и по лицу Джихо разлетаются брызги. — Ты... — начинает Джихо, но сразу заканчивает, потому что Джисон бьет снова, в висок, и Джихо шатается, цепляясь за воздух. — Сказал же, — рычит Джисон, стискивая зубы. — Заткнись. Джихо бьет в корпус, и удары приходятся в левый бок, в то место, которое стреляет при каждом вдохе. Джисон чувствует, как ребра сдавливают легкие. Он выпрямляется, поднимает голову и смотрит на Джихо пустыми глазами. — Очень зря, — хрипит он, на секунду зажмуриваясь. И бьет локтем. Тот входит в бровь Джихо, и кожа лопается, расходится как бумага, и кровь хлещет наружу. Джихо вскрикивает, прижимает ладонь к рассеченной брови, но Джисон не ждет, пока он придет в себя. Он целится снова, в то же место, не давая Джихо закрыться. Глаз Джихо заплывает, и он щурится, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь кровь. Джихо пытается отступить, занять центр ринга, но Джисон не дает, он преследует, кружит, заставляет Джихо вращаться, тратить силы, терять ориентацию. Ноги у того уже не такие быстрые, как в первом раунде. Он тяжело дышит, открывает рот, хватая воздух. И Джисон все видит. Джихо сдувается, его сила уходит вместе с кровью, которая течет по лицу. — Дыши, — говорит Джисон, и бьет по корпусу, заставляя Джихо выдохнуть резче. — Глубже, блять, дыши. Джихо бьет в отчаянии, и его кулак входит Джисону в челюсть. Голова дергается, но Джисон просто моргает, мотает головой и смотрит на Джихо, который еле стоит на ногах. Он бьет по печени, Джихо сгибается, выплевывая капу вместе с кровью, и Джисон встречает его голову коленом, от которого Джихо запрокидывается назад и падает на спину, ударяясь затылком о жесткий пол. — У тебя ничего не осталось, — тихо говорит Джисон. — А у меня есть. Джисон нависает сверху, опускается на колени рядом с телом Джихо, и его кулак снова летит вперед, в лицо, в то место, где секунду назад была ровная кожа, а теперь уже месиво из крови и сломанных костей. Первый тяжелый удар приходится в нос. Хруст разносится по залу, и Джисон чувствует, как кость ломается под его костяшками, как она смещается в сторону, и кровь из носа Джихо брызжет на его бинты. Сильно приятная на ощупь. Второй удар идет в челюсть, с правой стороны, и голова Джихо отскакивает от пола, но Джисон не дает ей упасть обратно. Бьет снова, левым хуком в скулу, и слышит треск, похожий на звук ломающейся ветки. — Это тебе за каждое слово, — выдыхает Джисон, но голос срывается, потому что в легких уже не хватает воздуха. Он бьет еще раз, кулак входит в переносицу Джихо, которая уже не держит форму. Кровь из разбитого лица летит в стороны, красные брызги достигают первых рядов, и кто-то из зрителей вскрикивает и вскакивает с места, а кто-то, наоборот, тянет шею, чтобы лучше видеть. Джисон сплевывает кровь на пол, рядом с головой Джихо, и его слюна смешивается с чужой кровью, образуя розовые разводы на белом покрытии. Он чувствует вкус железа во рту, и это подстегивает его, заставляет бить снова и снова. И снова. Без мысли о том, что этот человек уже давно в отключке и не чувствует боли. Джисону как-то без разницы. Он бьет по скуле, и кожа на костяшках лопается. Его собственные пальцы немеют, бинты пропитываются кровью и становятся скользкими, но он не может остановиться. Он бьет в висок, и изо рта Джихо выходит пузырек воздуха, смешанный с кровью, розовый и прозрачный одновременно. Он лопается на губах Джихо, и Джисон смотрит на это, не отрываясь. Внутри него обрывается последняя ниточка, которая держала его в рамках человечности. Он сжимает кулак для последнего удара, заносит руку, но больше не бьет. Бить-то уже некуда. Все сломано. Джисон замирает, сидя на коленях над телом, и его руки опускаются вдоль тела. Он смотрит на свою правую перчатку, которая стала красной, на которой не осталось ни одного белого пятна, и не может вспомнить, когда это случилось. Когда он перестал быть человеком и стал просто машиной для убийства. Он смотрит на разбитое лицо Джихо, и где-то глубоко внутри, на самом дне, там, где он прячет все, что не хочет показывать, распускается что-то теплое. Что-то похожее на наслаждение. Он сделал это. Он защитил Минхо от каждого слова, которое Джихо произнес. От каждой мысли, которую тот допустил о нем. Джисон падает на спину, раскидывая руки в стороны, и его голова поворачивается к потолку. Сознание покидает его, унося с собой боль, усталость и это страшное, животное наслаждение, которое он только что чувствовал. Джисон не чувствует ничего. Только алая кровь на его груди продолжает пульсировать в такт сердцу, вытекает из разбитой губы и смешивается с чужой кровью на полу, образуя одно общее пятно.

⨯ ⨯ ⨯

Что такое храбрость?

Можно ли назвать храбростью убийство человека ради сохранения своей целостности и достоинства другого человека? Джисон храбрый? Или он все-таки трус? Джисон защитил Минхо, это факт, он не отвернулся. Джисон убил двух людей за один вечер, это тоже факт, его руки в крови, и эта кровь не смывается, даже если тереть кожу до красноты часами под горячей водой. Джисон упал, но он поднялся, это тоже факт, он поднялся и закончил то, что должен был. Наверное, со стороны это похоже на храбрость. На показатель душевной силы, на что-то такое, что можно поставить в пример другим людям, которые боятся ударить в ответ, когда их бьют. Но если смотреть изнутри, из этой разбитой головы, то это просто слабость. Джисон просто трус. Джисон слабак. Потому что он не знает другого способа, он не пробовал другие варианты, он даже не допускает мысли, что можно как-то иначе. Когда ему больно, он бьет. Когда угрожают ему, он бьет. Это рефлекс, а не выбор. Это инстинкт, а не храбрость. У животного тоже нет выбора. Когда на него нападают, оно либо дерется, либо умирает, и никто не называет его храбрым за то, что оно вцепилось зубами в горло охотнику. Джисон не знает, каково это быть обычным человеком. Он не знает, каково это просыпаться утром и не проверять, не пришли ли за ним, не выбили ли дверь. Он не знает, каково это не хотеть ударить какого-нибудь заносчивого придурка в челюсть и разорвать ему глотку за то, что тот посмотрел не так или сказал лишнее слово. Его пальцы сжимаются в кулаки автоматически, когда кто-то повышает голос, когда кто-то вторгается в его личное пространство, когда кто-то просто стоит слишком близко. Это просто выученный годами ответ на угрозу, которая может быть, а может и не быть. Джисон просто бьет первым, потому что так безопаснее. Джисон не знает, каково это работать на обычной работе за обычные деньги, приходить домой, ужинать, смотреть сериалы и никого не убивать. Его работа это всегда или кровь, или подготовка к крови. Его заработок это всегда или чужие деньги, или те, которые пахнут железом и страхом. Джисон не знает, как разговаривать с людьми без того, чтобы в голове не прокручивалось, сколько ударов понадобится, чтобы уложить их на пол. Каждый новый человек это потенциальная угроза. Каждый взгляд это вызов. Каждое прикосновение это повод для атаки. Джисон не знает, как чувствовать себя в безопасности, если под кожей не пульсирует адреналин, готовый выплеснуться наружу в любую секунду. Покой для него это не отсутствие угрозы, а отсутствие сил на реакцию. Когда он слишком устал, чтобы бояться, он может спать. Когда он слишком разбит, чтобы драться, он может расслабиться. Но стоит ему немного прийти в себя, восстановить силы, заживить раны, и механизм запускается снова. Джисон ничего не знает. Он умеет только разбивать костяшки о чужие лица или об стену, когда чужих лиц нет рядом. А внутри так много злости, что она требует выхода, требует боли, требует крови. Он умеет только бить, пока собственные ноги держат, пока руки еще поднимаются, пока глаза еще видят цель, пока в легких еще есть воздух, чтобы выдохнуть вместе с ударом. Он умеет только мстить и питаться этой одержимостью местью. Джисон другого не знает. Его не учили быть мягким, не учили прощать, не учили отпускать. Его учили выживать. Его учили убивать, потому что в мире, где он оказался в шестнадцать лет, только убийцы доживают до двадцати. Его учили терпеть боль и не показывать, что тебе страшно, потому что страх это слабость, а слабость — это смерть. Его не учили заботиться о ком-то, кроме себя, потому что забота это риск. И лишний шанс не проснуться утром. Так получается, он все еще храбрый? Джисон не умеет любить так, как это делают обычные люди. Он не умеет говорить красивые слова, не умеет делать сюрпризы, не умеет просто быть рядом и молчать. Он не умеет заботиться, он умеет только защищать. Защищать — это бить первым, устранять угрозу, уничтожать врага. Заботиться — это укрыть пледом, обнять, спросить, как прошел день, и правда хотеть услышать ответ. Джисон умеет первое, но не умеет второе. И от этого ему становится тошно, когда он смотрит на Минхо и понимает, что тот заслуживает заботы, а не защиты. Но Джисон не может дать ему то, чего у него самого никогда не было. Джисон не умеет быть рядом, если это не связано с угрозой. Он умеет прикрывать спину и отвлекать на себя. Но он не умеет быть рядом, когда все спокойно, когда можно просто сидеть на диване и смотреть глупый фильм. Тогда он чувствует себя лишним, чужим и неправильным. И он все еще храбрый? Или он просто сломанный механизм, который выполняет одну функцию, потому что другую ему никто не загрузил? Кажется, Джисон очень сильно устал. От того, что он всегда должен быть готов. Всегда должен быть сильным. Всегда должен быть на чеку. И если он позволит себе расслабиться хотя бы на секунду, то что-то пойдет не так, кто-то пострадает, и это будет его вина. Он так чертовски устал. Он так устал доказывать, что он чего-то стоит. Он так устал от того, что единственный язык, который он знает, это язык насилия. И даже когда он хочет сказать «я люблю тебя», у него получается только «я убью за тебя». Джисон бы хотел быть обычным. Он бы хотел не знать, как ломаются кости под его кулаками, не слышать этот хруст, не чувствовать, как чужая кровь заливает его пальцы. Он бы хотел не находить в этом странного успокоения. Он бы хотел не просыпаться по ночам от того, что ему снова снится тот первый бой, тот первый вздох, который оборвался навсегда. Он бы хотел просто работать, уставать, ложиться спать и знать, что завтра будет новый день, похожий на сегодня, и ничего страшного не случится. Но что, если быть обычным и есть храбрость? Что, если храбрость это уметь прощать, когда прощать не хочется? Уметь отпускать, когда хочется держать мертвой хваткой? Уметь доверять миру, когда мир ни разу не дал тебе повода ему доверять? Что, если настоящая храбрость — это быть слабым и не стыдиться этого, просить о помощи, плакать, бояться, но при этом не превращаться в монстра, который решает все проблемы кулаками? Тогда Джисон не храбрый. Тогда Джисон просто животное, которого научили хорошо драться, но не научили быть человеком. Потому что он не умеет быть обычным. Он не умеет не убивать, когда кто-то угрожает его миру. У него нет тормозов, нет внутреннего голоса, который сказал бы «хватит». Есть только ярость, только желание уничтожить, только пустота, которая заполняется чужими последними вздохами. Джисон не знает ответа на вопрос, что такое храбрость. В его мире была только сила и слабость, победа и смерть, убить или быть убитым. Храбрость это роскошь, которую могут позволить себе те, у кого есть выбор. А у Джисона никогда не было выбора. Только иллюзия, которую он сам себе создавал, когда учил английский, покупал квартиру, вешал диплом на стену. Иллюзия, которая разбилась вдребезги, когда в его жизнь снова ворвалось прошлое и напомнило, кто он на самом деле. Может быть, храбрость это не убить, а признать, что ты трус. Может быть, храбрость это смотреть в зеркало на разбитое лицо и не отворачиваться. Но в его темноте нет ответов, только вопросы. Но он все еще чувствует. Легкие поцелуи покрывают кожу на щеке и скуле, мягкие губы проходят по свежим царапинам, оставляют за собой тепло и тонкий слой слюны, который быстро высыхает. Они скользят выше, по виску и лбу. Джисону кажется, что он в бреду или в раю, где губы Минхо навсегда будут принадлежать только ему. Где Минхо всегда будет рядом. Где никто отнимет это тепло. Где Минхо будет целовать только его, будет смотреть только на него, будет только его мальчиком, навсегда, до самого конца. Джисон слабо приоткрывает глаза, чувствуя знакомый запах Минхо так близко, что хочется дышать глубже, несмотря на сжатие в груди. Минхо продолжает целовать каждый участок кожи его лица, и Джисон уверен, что сейчас снова потеряет сознание, потому что сердце бьется слишком быстро, потому что в голове шум. Потому что это все похоже на сон, из которого не хочется просыпаться. — Jalebi… — хрипло давит из себя Джисон, пытаясь вернуть способность говорить, еле ворочая языком. — Все… хорошо? Минхо медленно отстраняется, его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от лица Джисона, и он заглядывает прямо в глаза. В эти мутные, покрасневшие, опухшие глаза, которые с трудом фокусируются на его чертах. — Мне кажется, это я должен спросить, — тихо говорит Минхо. — Как ты… себя чувствуешь? Джисон слегка поворачивает голову в его сторону и смотрит на его встревоженное лицо. — Дерьмово, — выдыхает он и добавляет на лицо тонкую, едва заметную улыбку, хотя ему намного хуже, чем дерьмово. Сильно хуже. Ему больно дышать, больно моргать, больно просто лежать и чувствовать, как каждый сантиметр его тела кричит от усталости и повреждений. — Выглядишь тоже не очень, — пытается усмехнуться Минхо, но уголки его губ быстро опускаются. — Я все равно тебе нравлюсь, Jalebi? — Нравишься, — просто кивает Минхо, не отводя взгляда, и улыбается теперь по-настоящему. Джисон смотрит на его светлое лицо, в эти большие доверчивые глаза, которые смотрят на него без страха, без той брезгливости, которую он заслуживает. Смотрит на пухлые розовые губы, которые только что целовали его разбитое лицо, не боясь прикоснуться к крови, не боясь испачкаться. Он скользит взглядом по всему этому милому выражению, по мягким щекам, по ямочкам, которые появляются, когда Минхо улыбается, по ресницам, которые дрожат от напряжения. И внутри него что-то ноет. И он жалеет. Жалеет, что впустил этот свет в свой мрачный мир, где нет места таким, как Минхо. Жалеет, что позволил себе почувствовать что-то, кроме боли и злости. Жалеет, что не оттолкнул его в первый же день, когда эти большие глаза посмотрели на него с интересом, а не со страхом. Теперь Минхо это цель. Для всех, кто захочет отомстить Джисону, для всех, кто знает его имя, для всех, кто держит обиду за старые раны и старые смерти. Теперь Минхо всегда под угрозой. И в этом Джисон виноват. Только он один. — Зря, — кидает Джисон, снова закрывая глаза, потому что смотреть на Минхо слишком больно. Минхо не стоит влюбляться в него. Минхо заслуживает кого-то нормального, кто не будет просыпаться по ночам от криков, кто не будет возвращаться домой с разбитым лицом, кто не будет заставлять его бояться за собственную жизнь. Джисон этого не достоин. Он не достоин даже смотреть на Минхо. Не достоин целовать его. Не достоин обещать, что все будет хорошо. Потому что он не умеет делать хорошо. Он умеет только делать больно. Он лежит с закрытыми глазами, чувствуя, как тепло поцелуев медленно остывает на его лице, и думает, что, наверное, самое храброе, что он может сделать сейчас, это отпустить. Дать Минхо шанс забыть его, как страшный сон, который приснился и больше не повторится. Но даже эта мысль причиняет острую боль. И Джисон не знает, что с этим делать. — Почему зря…? — почти не слышно спрашивает Минхо, отстраняясь еще дальше, убирая руки с плеч Джисона. И между ними сразу становится холодно, будто кто-то открыл окно в середине зимы. Джисон задерживает дыхание, вслушиваясь в дрожь в голосе Минхо, в то, как его голос раскалывается на мелкие кусочки, которые повисают в воздухе между ними. Пальцы сами сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, потому что физическая боль хотя бы немного отвлекает от той, что разливается в груди. — Тебе будет плохо со мной. И это просто констатация факта, который он выстрадал за годы. Все, к чему он прикасается, рано или поздно разбивается, покрывается трещинами и истекает кровью. — Мне еще ни разу не было с тобой плохо. — Прости, Jalebi… — вздыхает Джисон. — Я не могу больше подвергать тебя опасности. Найди себе кого-нибудь другого, хорошо, милый? Минхо резко вскакивает со своего места, и его стул с грохотом шлепает по полу. Джисон медленно открывает глаза, встречая его горящий взгляд и нахмуренные брови. — Но я не хочу никого другого! — выкрикивает Минхо, размахивая руками, будто отгоняет от себя саму мысль о том, что кто-то другой может занять место рядом с ним. — Ты обещал быть рядом! Ты сказал, что будешь рядом! Джисон слабо качает головой и наконец оглядывает палату, в которую его запихнули, пока он был без сознания. Белые стены, стерильная чистота, запах антисептика, заколоченные окна, через которые не видно, день на улице или ночь. Все как он привык. — Я продолжу с тобой заниматься, но… — Но?! — визжит Минхо, наступая вперед, и его голос срывается на высокой ноте. — Зачем ты тогда поцеловал меня? Или это ничего не значило? Что-нибудь между нами вообще что-то для тебя значило? Джисон округляет глаза и пытается сесть, опираясь на локти, но ребра простреливают такой острой болью, что он морщится и закусывает губу. — Конечно значило, Jalebi. Но я не тот, кто сделает тебя счастливым, понимаешь? Я не хочу причинять тебе боль, я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Разве тебе нравится то, что ты видишь? Минхо тяжело выдыхает через нос, будто сдерживает то, что рвется наружу. — Мне плевать на твое прошлое и на то, сколько человек ты убил или еще убьешь, — сквозь зубы шипит он, но без злости, только с отчаянием, только с желанием, чтобы Джисон наконец понял. — Мне просто нужен ты… Пожалуйста. Джисон отворачивает голову, не желая смотреть на этого нуждающегося Минхо. На слезы в его глазах. На дрожащие губы. На сжатые кулаки. На все то, что он сам разрушает своими словами. Он просто таращится в стену и чувствует, как внутри него что-то умирает. — Тебе больше никто не сделает больно, Jalebi, — шепчет он, и этот шепот такой тихий, что Минхо, наверное, не слышит. Джисон снова укладывает голову на подушку, и та нежно его встречает. Веки смыкаются сами собой, налитые тяжестью усталости. Последнее, что регистрирует его сознание, это шумные шаги Минхо, которые удаляются, становятся тише. И хлопок двери, такой громкий, что, кажется, стены дрожат. А потом тишина.

⨯ ⨯ ⨯