The alter Ego

⨯ ⨯ ⨯

Джисон привык быть один. Он не помнит того момента, когда ответственность перестала быть выбором и превратилась в кожу. Она приросла к нему где-то на подступах к семнадцати, с чужой кровью под ногтями. С тех пор он носит ее один. Отстаивает себя один. Выдыхает сквозь зубы, когда очередной удар приходит с той стороны, где никого нет, — тоже один. В шестнадцать он потерял все. Он потерял мать. А это была единственная причина, по которой он вообще согласился существовать в этом мире, где ему никогда не было места. Она ушла и вместе с ней ушло разрешение быть слабым. Потом дом. Маленький и неудобный, конечно, с вечно скрипящей дверью и пятном на потолке, которое по ночам казалось лицом. Но родной. Он привык к этому дому, как привык к собственному дыханию. Потерял и друзей, которых и без того было ничтожно мало. А после они просто отвернулись. Хотя скорее отодвинулись на шаг, наблюдая, как боль Джисона начинает вытекать наружу, царапать пол, отравлять воздух вокруг. Никто ведь не хотел пачкаться. К шестнадцати с половиной у Джисона не осталось ничего. Ни семьи. Ни дома. Ни даже собственного «я». Оно тоже потерялось где-то между пятым и шестым боем. Либо ты, либо тебя. Эти слова въелись в позвоночник, когда ему впервые объяснили правила. Вернее, их отсутствие. И ему пришлось драться. Драться насмерть. Драться до хруста костей. Драться до последнего вздоха оппонента и смотреть, как этот вздох выходит наружу маленьким грязным пузырем. Сначала Джисон пытался быть честным. Бил чисто, работал по правилам, которые выучил когда-то давно, в другой жизни, где были завтраки, школа и мамин голос по утрам. Но правил в подполье не было. Он понял это быстро. И принял, когда в очередной раз пришлось выбирать между своей целостностью и очередным ударом по лицу. Выживание не знает этики. А может, и знает. Джисон об этом думает иногда, перематывая запястья эластичным бинтом. Просто ему на нее плевать. Чем грязнее приемы — тем громче аплодисменты и выше ставки. Тем больше нулей на счету, который он открыл семнадцатилетним и до сих пор не знает, куда тратить эти деньги. Первый бой принес первые деньги. И первое убийство. Он даже не помнит лица того парня. Только хруст. И тишину после — такую звонкую, что заложило уши. Джисон заработал много после первого раза. Достаточно, чтобы никогда больше не думать о счетах, об аренде, о том, на что покупать еду. Но проиграл он намного больше. Он проиграл себя. Где-то между ударами, между холодным полом раздевалок и чужими криками, которые он научился выключать как радио, остался тот мальчик, который когда-то хотел быть просто хорошим. Теперь от него остались только мышцы, умный взгляд и стена, отделяющая его от остального мира. А в этой стене не бывает окон. Он просто не знает другой жизни. Даже после облавы, когда клуб накрыли в три часа ночи, а сирены перекрыли запах пота и крови. Даже оказавшись в Штатах. Джисон не умел ничего другого. Бои остались с ним. Просто стали чуть более легальными. Он попытался пробиться туда, куда обычно пробиваются парни с его данными — в какие-то лиги, в ММА, в места, где дерутся за пояс, а не за жизнь. Но к тому моменту его руки уже были по локоть в крови, и иллюзий насчет «чистого листа» он не питал. Начинать с нуля? Смешно. С того нуля, за которым тянется шлейф из двадцати трупов? С того нуля, где костяшки сбиты так, что белый цвет суставов никогда не вернется? Бессмысленно. Поэтому Джисон ошивался по разным клубам. Грязным и не очень. Везде, где платят наличными и не задают лишних вопросов. Он пытался заработать хотя бы на аренду квартиры и еду, на эти базовые вещи, которые нормальные люди получают в обмен на восемь часов в офисе. Деньги у него, конечно, были. Спрятанные, пересчитанные, вызывающие тошноту при одном воспоминании о том, как они достались. Это грязные деньги, испачканные кровью. Джисон пользовался ими только в крайнем случае. В самом крайнем, когда честные способы подводили. А подводили они, впрочем, в большинстве случаев. Первый год в Америке он вообще не представлял, чем может заниматься кроме грязного бокса. Не представлял, в какую сторону двигаться. К чему стремиться. После ареста босса он потерял то, ради чего жил все пять лет до этого. И все же. Он правда хотел измениться. Он хотел стереть этот противный налет с кожи. Смыть чужую кровь, которая, казалось, въелась в поры и под ногти. Он хотел начать заново. В новом мире. Где Хан Джисон — это просто добрый парень, готовый помочь. Такой, каких показывают в рекламе зубной пасты. А не машина для убийств с вечно побитыми костяшками, которую боятся даже те, кто ее нанял. Поэтому он выучил английский. Идеально выучил. До произношения, до идиом, до того уровня, когда носители языка спрашивают, в каком штате он вырос. И он даже подтвердил все официально, сдав международный экзамен. Он получил сертификат с золотой печатью и почувствовал нечто похожее на гордость. И это должно было стать точкой отсчета. Он вернулся в Корею, чтобы собрать обратно то, что разбилось вдребезги еще в шестнадцать. Пусть ему, конечно, уже почти тридцать, но он готов попробовать сначала. Он все распланировал и даже успел поверить. Поверить в то, что его имя больше не будет звучать как угроза. Что Хан Джисон — это теперь просто репетитор по английскому, самый скучный и занудливый из всех. Но он ошибся. Как всегда, ошибся. Потому что Минхо не отвечает на сообщения уже второй день. Джисон смотрит на экран телефона, в пустой диалог, где его слова повисают серыми квадратиками без единого «прочитано». Сначала он пытается убеждать себя, что это просто метод избежать встречи из-за нежелания Минхо его видеть. Но внутри уже шевелится нечто другое. Что-то очень похожее на тревогу. Потому что Джисон никогда себе не простит, если с этим милым парнем что-то случится. Минхо — последний человек на земле, который заслужил сталкиваться лицом к лицу с прошлым Джисона. Впрочем, этого вообще никто не заслужил. Но Минхо — меньше всех. Минхо слишком хороший. Его глаза слишком большие и слишком доверчивые. В них нет ни капли того цинизма, который Джисон привык видеть во взрослых людях. Его кожа слишком мягкая, не достойная грубого отношения. Минхо не для того мира, из которого вышел Джисон. Он для мира с утренним кофе, библиотечными столами и глупыми шутками, от которых сам же краснеет. И Джисон все же надеется, что Джихун и прочие занозы в заднице не успели до него добраться. Он сделал все, чтобы отгородить себя от прошлого. Оформил новый паспорт, уже на свое имя, никаких фальшивых фамилий. Купил небольшую квартиру на окраине, где соседи здороваются в лифте. Получил лицензию репетитора, висящая в рамке над рабочим столом. Он шагнул в новую главу своей жизни, без красных пятен, без криков и хруста костей. И уже почти поверил, что получится. Но его снова разворачивают лицом к нему настоящему. К тому Джисону, у которого нет ничего общего со спокойной и размеренной жизнью. К Джисону, умеющему только причинять боль. К Джисону, созданному крушить и ломать чужие жизни. Наивно было полагать, что может быть по-другому. Лифт быстро поднимается на нужный этаж. Металлическая кабина пахнет железом и чужими сладкими духами. Джисон смотрит на свое искаженное отражение в полированных дверях, пока внутри расплывается знакомая ярость, готовая утянуть его за собой в темноту. Ярость на того, кто посмел влезть в его планы на идеальную жизнь. На того, кто посмел прикоснуться к такому светлому парню, который не сделал ничего плохого. Джисон хотел бы верить, что Минхо просто игнорирует его. Что тот жив-здоров, завалился на диван с ноутбуком и притворяется, что не видит уведомлений. Но прослушка, которую он поставил в квартире Минхо на второй неделе занятий, говорит другое. Там стоит тишина, которая бывает только в пустой квартире, где никто не ночует вторую ночь подряд. Джисон знает, что поступил ужасно. Он сам ненавидел бы любого, кто следил бы за ним так же, как он следит за Минхо. Но он не планировал делать ничего плохого. Он готов даже поклясться. Он просто хотел его обезопасить. От самого себя или от таких, как он, Джисон не знает. Он выходит из лифта осторожной походкой, ступая почти на цыпочках, чтобы каблуки не выбивали дробь по плитке. Он подходит к двери и сразу замечает, что замок расшатан. Криво торчит в гнезде и металл вокруг исцарапан, словно кто-то возился с отмычкой или просто выломал язычок монтировкой. Он кривит губы в подобии усмешки. Ничего не изменилось. Джисон дергает за ручку и дверь легко поддается, тихо поскрипывая петлями. Он медленно проходит внутрь, втягивая воздух, прислушиваясь к каждому шороху. В прихожей пахнет дешевым табаком и потом. Кончики пальцев начинают подрагивать от злости. Она поднимается откуда-то из солнечного сплетения, растекается по груди, сжимает горло. С лица исчезают любые эмоции, а из головы вылетает все, кроме одного, давно знакомого желания: ломать. Оно заполняет каждую клетку, заливает чистый разум горячей густой волной. В таком состоянии Джисона сложно остановить. Особенно когда отбирают то, что принадлежит ему. Ну, или то, что должно принадлежать. Он недовольно щелкает языком, входя в пустую гостиную и оглядывается по сторонам. Следов борьбы нет, даже, кажется, чище, чем в прошлый раз, когда Джисон сидел здесь с Минхо над учебником. — Выходи, мудила! — голос Джисона гулко бьет по стенам. — Ты же меня ждал? Вот я здесь! Выходи, мать твою! В ответ тишина. Только холодильник гудит где-то на кухне. Джисон стоит несколько секунд, вслушиваясь, затем разворачивается и падает на диван. Он прижимает ладони к лицу, проводит ими вверх, к волосам, и тяжело выдыхает. — Явился, сукин сын, — раздается сзади насмешливый голос, с этой противной ноткой превосходства. Джисон узнает его, конечно. Этот грубый бас действовал на нервы еще три года назад, заставлял зубы скрипеть от одного звука. Он никогда бы не забыл. Он медленно поднимается с дивана, поворачивается к источнику звука лицом и сдерживает порыв закатить глаза. Джихун стоит в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Расслабленный, даже ленивый, будто пришел в гости, а не влез в чужую квартиру. — Где он? — резко спрашивает Джисон, наступая вперед. — Говори, где он, или я проломлю тебе череп голыми руками. Джихун притворно ахает, прикрывает рот ладонью, но глаза мерзко смеются. — Мы три года не виделись, братишка, — тянет он слова, смакуя каждый слог. — Ты разве не рад меня видеть? Джисон стискивает зубы так, что желваки выступают под кожей, и делает еще один шаг, оставляя между ними теперь не больше метра. — Пасть свою закрой, придурок, — цедит он через силу, почти не разжимая губ. — Я последний раз спрашиваю. Где. Он? Джихун молчит несколько секунд, оценивающе разглядывая Джисона с ног до головы, как товар. А потом громко смеется, запрокинув голову. Этот смех режет слух и размазывается по гостиной липкими пятнами. — Если тебе нужен твой мальчик... — Джихун переходит на вязкий шепот, подаваясь чуть вперед. — ...то ты будешь делать то, что я говорю. Он широко ухмыляется, чувствуя свое превосходство. Уверенность распирает его и видна в каждом тягучем движении, в том, как он отклеивается от косяка и делает шаг навстречу. Джисон ухмыляется в ответ. И в следующую же секунду хватает Джихуна обеими руками за воротник. Ткань сминается в кулаках и трещит по швам. Джисон дергает его на себя, сближая лица, чтобы тот видел его пустые глаза без единой эмоции. — Если на нем будет хоть один синяк, — шипит Джисон, и ухмылка превращается в безумный оскал, обнажая ровные зубы. — Я отрежу тебе все пальцы и заставлю сожрать их. Он замолкает на секунду, прожигая Джихуна взглядом. — Только троньте его. Я предупредил. И резко отпускает толчком, чтобы тот сделал шаг назад и споткнулся о собственное достоинство. Джихун кривится, дергая футболку. Он поправляет растянутый ворот и проводит ладонью по груди, будто Джисон мог его испачкать. — Боюсь, — выплевывает он, отступая назад. — Даже коленки дрожат. Но в глазах уже нет той легкой наглости. Джисон проворачивает голову, разминая мышцы шеи, слушая, как сухо хрустят позвонки в тишине гостиной. И пытается успокоить собственную разбушевавшуюся ярость, но та пульсирует где-то в висках, не желая уходить. — Что ты от меня опять хочешь? — устало спрашивает он, даже не стараясь скрыть раздражение. Джихун лениво пожимает плечами и снова улыбается своей привычной, масляной улыбкой. — Будешь моим псом, — лукаво кидает он, поигрывая бровями. — У тебя это хорошо получается. А мне нужны деньги. Джисон выгибает одну бровь, глядя на него как на идиота, и секунду молчит, переваривая услышанное. — Я лучше сдохну. — Ты в любом случае сдохнешь, — сухо фыркает Джихун. — Не ты, так твой смазливый дружок. Так что соглашайся, или Кантэ перережет ему глотку. Джисон дергает губой и смотрит в наглое лицо напротив несколько секунд, прожигая взглядом каждую черту. — Сначала я посмотрю на него. И потом мы поговорим, — спокойно выдвигает условия Джисон, засовывая руки в карманы джинсов. — И если мне не понравится то, что я увижу, то ты забудешь, как выглядит солнечный свет. Будь уверен. Джихун хмыкает, явно оценивая угрозу, но не принимая ее всерьез, и молча проворачивает ключи от машины в пальцах, задумываясь на пару секунд. — За мной. Он разворачивается к выходу из квартиры, даже не оборачиваясь. Джисон стоит на месте, глядя ему в спину, и наконец позволяет себе закатить глаза. По коже разливается неприятный зуд, требующий действий и чужой боли. Хруста пальцев под его кулаком, в конце концов. Но сначала он увидит Минхо. Сначала убедится, что с ним все в порядке, что его дурацкие большие глаза смотрят на мир с тем же наивным доверием. А потом будет думать, какие пытки применить к Джихуну. Поэтому Джисон лениво плетется следом, без особого желания следовать указаниям этого мудозвона, но с огромным, болезненным желанием увидеть милое лицо Минхо.

⨯ ⨯ ⨯

Машина останавливается возле заброшенного здания с двумя небольшими корпусами, и Джисон невольно напрягается, узнавая местность. Да, три года назад это место выглядело поживее и куда более привлекательно, если можно так назвать притон для подпольных боев. Сейчас все вокруг обросло высокими деревьями, ветки тянутся к небу, закрывая обзор. Несколько окон на втором этаже выбито, зияя темными провалами. А широкая входная дверь изрисована непристойными картинками. Все время, что его здесь не было, здание клуба, видимо, пустовало. Ну оно и к лучшему. Может, даже запах крови выветрился за эти годы. Джихун вываливается из машины, потягивается и делает глубокий вдох, насыщаясь свежим воздухом и собственным вкусом победы. На лице сияет довольная, сытая улыбка. Джисон выходит следом, критически оглядываясь по сторонам. Место выглядит по-знакомому пугающе и не вызывает никаких чувств, кроме тяжелого отвращения и мутных воспоминаний, которые лучше бы так и оставались в глубокой яме его памяти. Джихун подходит к входной двери и уверенно тычет в кодовый замок. Пять нажатий и один щелчок, код, видимо, не изменился. Джисон медленно следует за ним, продолжая вертеть головой в разные стороны, проверяя каждый угол. Сюрпризы здесь никогда не бывают приятными. Джихун приоткрывает дверь и проводит рукой внутрь. — Прошу. — После тебя, — притворно-ласково тянет Джисон и отходит в сторону, скрещивая руки на груди. Джихун молча проходит внутрь здания, даже не поворачиваясь. Джисон еще раз оглядывается через плечо и заходит следом. Внутренности сжимаются в тугой ком при виде знакомого ринга в центре главного зала. Пальцы сами стягиваются в кулаки, слюна застревает посреди горла. На полу все еще остались следы чужой крови и чужой смерти. Бетон усыпан темными разводами, которые въелись так глубоко, что никакая уборка не поможет. Джисон мотает головой, пытаясь развидеть картинки, которые лезут в голову при одной мысли о том, что здесь происходило три года назад. Джихун откидывает ключи от машины в сторону, на грязный пол, и разворачивается к Джисону лицом. — Скучал? — спрашивает он, глядя на застывшую фигуру. — Скучал по тому, как тебя здесь пиздили. Джихун усмехается, опуская голову и подходит ближе. — Мне это льстит. — Ты знаешь, что мне нужно, не тяни время, — Джисон снова оглядывается, высматривая хоть какую-то зацепку. — Где он? — Какой же ты тупой, — тихо выдыхает Джихун. А потом начинает смеяться, мотая головой из стороны в сторону, наслаждаясь моментом. — Ты все еще веришь в свою значимость, хотя ты уже давно не больше чем жалкая крыса. И знаешь что? В колонии хоть и кормят отвратно, зато могут многому научить. Очень многому, мой дорогой Джисон-и. Он замолкает, срываясь на хриплый смех, держась за живот, и сгибается пополам. Зал заливается гавкающими звуками, которые разносятся по пустому помещению, отражаются от стен и возвращаются обратно многоголосым эхом. Джисон переводит на него ледяной взгляд и невольно начинает разминать запястья, прокручивая их в стороны, разогревая суставы. Кожа на костяшках натягивается. — Я сейчас должен похвалить тебя или что? — шипит он, чувствуя в голове пульсацию от громкого смеха, отдающегося в каждом углу. — Заткнись, ублюдок! Джихун накрывает рот ладонью, продолжая посмеиваться и отходит на несколько шагов назад, в полутень. — Тебе пиздец, — весело заявляет он, сверкая глазами в полумраке. — Наконец-то я отыграюсь, кусок дерьма. Джисон смотрит на него и медленно растягивает губы в улыбку. Нет-нет, Джисон времени зря не терял три года. Он занимался с лучшими тренерами, участвовал в крупных боях на большие деньги и большое обозрение. Единственное, что может ему помешать — техника. Он научился бить чисто, научился правильной защите, научился распознавать слабые места с первого взгляда. Работать на стратегию и выносливость, а не на силу, в отличие от Джихуна, который если и выигрывал бои, то только потому что был силен и слишком глуп. Поэтому Джисон в себе не сомневается. На самом деле, никогда и не сомневался. Но сейчас… — Эй, отморозок! Джисон усмехается, догадываясь, что это обращаются к нему и поворачивается навстречу новому голосу. Но едва голова прокручивается на девяносто градусов, в челюсть прилетает первый точный удар — вместе с хрустом костей, отдающим в ушах глухим колоколом. Джисон отшатывается назад и прижимает ладонь ко рту, чувствуя влагу на коже. Он отводит руку и смотрит на капли собственной крови. — Вот ведь сука, — шепчет он себе под нос, двигая челюстью в разные стороны. Он поднимает глаза и видит перед собой еще двух парней из клуба, которых повязали вместе с Джихуном три года назад, и еще одного — крупнее Джисона раза в три, с противной ухмылкой и кривыми зубами, похожими на старые надгробья. Джисон выпрямляется и встряхивает головой, прогоняя звон. — Так и знал, что у тебя кишка тонка выйти против меня, — смеется Джисон, обращаясь к Джихуну за своей спиной. — Я и не хочу с тобой драться, — фыркает тот. — Я хочу заставить тебя отплатить за три года, которые я провел в карцере, пока ты гулял на свободе! Джисон сжимает кулаки и выставляет их перед собой, вставая в защиту. Он сканирует взглядом треех парней, вырабатывая новую стратегию. Минджун всегда был самым щуплым, его даже на ринг-то не выпускали. Но у него хороший удар правой при нападении сбоку, и этим нельзя пренебрегать. Второй, кажется, Кантэ — если Джисон правильно помнит, основная масса его мышц собрана в бедрах и торсе, значит, будет бить слабо, но часто, изматывая серией. И третий… Джисон его впервые видит, но уверен, что тот большой и страшный только на вид, вряд ли у него есть должная подготовка для боя. И это немного успокаивает. Джисон поднимает плечи к ушам, прикрывая подбородок и сужает глаза, ожидая нападения. Но парни стоят неподвижно, будто ждут команды, а сзади слышится лишь хриплый смех Джихуна. Джисон выставляет ладонь и зазывает одним движением парней к себе, вдавливая ботинки в бетон, чтобы не заскользить по грязному полу. — В чем ваш план заключается? — кривится Джисон, когда те остаются на своих местах. — Смотреть на меня до смерти? Джихун смеется еще громче. — Вот наш план! И следом по затылку Джисона прилетает новый удар, уже тупее, тяжелее, но отчетливо сильнее. Джисон на секунду теряет ориентир и зажмуривается, ловя звезды перед глазами. По затылку растекается горячая кровавая влага, проступающая сквозь волосы, стекающая за воротник. Он открывает глаза, часто моргая, чтобы прогнать мутную пелену, и видит, как Кантэ летит к нему с занесенным кулаком. Джисон уходит вниз, пропуская удар над ухом, кулак скользит по воздуху, сбивая лишь несколько волосков. Он ловит момент, когда Кантэ открывается после промаха, и вбивает свой кулак тому в солнечное сплетение всей тяжестью корпуса. Кантэ выдыхает с хрипом и складывается пополам, но Джисон не успевает добить, потому что справа налетает Минджун и бьет сбоку правой, как Джисон и предполагал. Он блокирует удар корпусом, ребрами принимая удар, и перехватывает руку Минджуна в локте, резко выворачивая ее, слыша сухой щелчок связок, и заламывает за спину, вынуждая того согнуться. Джисон отшвыривает его в сторону, и тот падает на колени, прижимая вывернутую руку к груди. Большой парень наконец решается и шагает вперед, размахиваясь медленно, но тяжело. Джисон ныряет под его руку, оказывается сбоку, и бьет тому по почкам сразу несколько раз, вкладывая весь вес в каждый удар. Парень мычит, пытается развернуться, но Джисон уже заходит за спину, захватывает шею согнутой рукой и давит, заставляя того согнуться и потерять равновесие. Тяжелое тело валится на колени, но не падает окончательно, он хватает Джисона за рукав и тянет вниз вместе с собой. Сзади поднимается Кантэ, Джисон не видит его, только чувствует, как грубый ботинок влетает в спину между лопаток. От удара перехватывает дыхание, грудную клетку сдавливает, а легкие отказываются впускать воздух. Джисон выпускает шею нового громилы и пытается развернуться, но Кантэ уже заносит ногу снова — удар приходится в поясницу, и по позвоночнику разливается острая, режущая боль. Джисон откатывается в сторону, вскакивает на одно колено, но Минджун уже оказывается рядом и бьет Джисона в висок кулаком здоровой руки. Мир мгновенно смазывается и картинка распадается на полосы, Джисон зажмуривается на секунду, трясет головой, пытаясь собрать себя обратно. Тяжелые удары сыпятся со всех сторон — кто-то бьет по ребрам сбоку, кто-то достает по почкам сзади, кто-то наотмашь по лицу, разбивая губу снова и снова. Джисон блокирует несколько ударов, откатывается в сторону и пробует закрыться. Он поднимает руки к голове, сжимает корпус, но ударов слишком много. Они приходят с разных направлений, глушат и размазывают. Кровь со лба течет по лицу и заливает глаза, размывая видение. Он ничего не видит — только тени, которые кружат вокруг и бьют-бьют-бьют. Он сбивается с ритма, пропускает удар по ребрам слева и слышит противный треск. Не хруст перелома, конечно, но очень близко к тому. Ребра простреливает такой болью, что Джисон невольно сгибается, открывая голову. В ту же секунду чей-то кулак входит в скулу, разворачивая лицо в сторону. Соленый вкус крови заполняет рот, а перед глазами плывут круги. Джисон пытается контратаковать и бьет наугад, куда-то вперед, но кулак скользит по воздуху. Он уже слишком медленный и мутный. Кровь застилает левый глаз, движения становятся рваными, нескоординированными. Он отступает назад и спотыкается о чью-то ногу. Может, о свою собственную, но уже не важно. Он не замечает, как Джихун выходит из тени. Не слышит шагов, теперь только звон в ушах, который заполняет все пространство. Удар битой по ногам прилетает внезапно, от которого Джисон вскрикивает, не успев сжать зубы. Ноги подкашиваются, он валится на колени, потом переворачивается на бок, прижимая руки к голове по инерции. Бита врезается в ребра, в плечо, потом в лицо и Джисон чувствует, как что-то лопается в носу и теплая кровь заливает носоглотку, мешая дышать. Он пробует подняться, опираясь на руки, но Джихун бьет снова, по пальцам, и Джисон падает лицом в бетон. Он еще чувствует, как ботинок вдавливает его затылок в пол, как чья-то рука хватает за волосы и поднимает голову, чтобы Джихун мог ударить еще раз. Прямо по переносице. Мир гаснет, как перегоревшая лампочка. С ослепляющей вспышкой. Джисон проваливается в густую тишину, даже не услышав, как его тело отпускают и оно падает обратно на грязный бетонный пол, залитый чужой и собственной кровью.

⨯ ⨯ ⨯

Сознание возвращается к Джисону медленными толчками. А вместе с ним приходит ощущение мягкой руки на своей щеке, от которого хочется провалиться обратно в темноту. Глаза налиты свинцом и будто сшиты тугой нитью, поэтому он не спешит их открывать, просто прислушивается к чужому тихому дыханию рядом со своим лицом. Кто-то сидит очень близко, почти вплотную, дышит ровно, но с легкой дрожью, будто замерз или боится. Джисон дергает рукой, пытаясь установить связь с собственным телом, но пальцы слушаются с трудом, будто каждый сустав налит цементом. Он пробует пошевелить второй рукой и сразу натыкается на барьер: запястье пристегнуто к чему-то холодному и металлическому, что не дает развести руки шире, чем на полметра. Вот зараза. Наручники. Джисон медленно выдыхает ртом и все-таки приоткрывает глаза. Сначала только на щелочку, потом шире, пытаясь привыкнуть к яркому свету, который разъедает глазницы, заставляя их слезиться. Мутное зрение фокусируется на фигуре, сидящей перед ним на коленях, и Джисон перестает дышать вообще. Это Минхо. С ватой в руках и пристальным взглядом, который прожигает насквозь. На щеку налеплен пластырь, на переносице — еще один, под глазом расплывается синяк, уже переходящий из фиолетового в желтый по краям. — Jalebi? — выдыхает Джисон, морщась от резкой боли, которая простреливает череп от одного движения челюстью. — Это ты? Или у меня галлюцинации… Минхо аккуратно хватает его за плечи и опускает обратно на спину, заставляя лечь. — Не вставай, — цокает он. — Это я. Все в порядке. Джисон снова закрывает глаза, но на этот раз не от слабости, а чтобы не видеть царапин на лице Минхо. Это больнее, чем собственные сломанные ребра. Он слабо сжимает кулаки. — Прости меня… — голос срывается, превращаясь в сдавленный шепот. — Прости меня, пожалуйста. Это я виноват. Минхо дотрагивается кончиками пальцев до его носа и прижимает влажную вату к ране на лбу, которая пульсирует в такт сердцебиению. — Не нужно извиняться. Тебе все равно больше досталось. Джисон открывает глаза и теперь четко, насколько позволяют разбитое лицо и мутное зрение, рассматривает Минхо. Губы сухие и потрескавшиеся. На щеке еще одна легкая царапина, не прикрытая пластырем. Но глаза живые и теплые, даже сейчас, даже в этой дыре. Джисон поворачивает голову и замечает несколько баночек с мазями и упаковку ваты, разложенные на полу рядом с Минхо. — Откуда у тебя это? — спрашивает он, кивая головой на обрабатывающие средства, и тут же морщится от вспышки боли. — К тебе приходил врач, — тихо отвечает Минхо, откладывая вату в сторону. — Он сказал, тебе нужно менять бинты каждые несколько часов и… — К черту, — резко перебивает Джисон. Он стискивает зубы, опирается ладонью о холодный бетонный пол и, через простреливающие ребра и позвоночник, принимает сидячее положение. Спина встречается со стеной, которая впивается в лопатки даже сквозь одежду. Джисон выдыхает, запрокидывая голову. — Вот дерьмо… Минхо настороженно следит за ним и хлопает своими большими глазами. — Тебе нельзя вставать, Джисон! — строже выпаливает он и хватает его за запястье, сжимая крепче. — У тебя могут разойтись швы. Джисон фыркает, но выходит скорее влажный хрип, чем насмешка. Он откидывает голову на стену и смотрит на грязный потолок пустой комнаты. — И не такое переживал, — бормочет он, и это чистая правда, которую Минхо было знать не обязательно. Тот молча садится рядом, вытянув ноги, и наклоняет голову вбок, рассматривая профиль Джисона. — Я думал, что ты умер, когда они принесли тебя сюда… Джисон резко поворачивает голову, забывая о боли, и тут же хмурится — вспышка простреливает от шеи до затылка, а во рту появляется металлический привкус. — Jalebi… — Ты бы и умер, если бы я не заставил их позвать врача, — продолжает Минхо, не давая ему договорить. Он прижимает ладонь к лицу, трет переносицу, потом глаза, будто проматывает в голове болезненные воспоминания. Джисон молчит несколько секунд и смотрит на его бледную фигуру, почти прозрачную в тусклом свете, с пятнами крови на растянутой футболке, с трясущимися пальцами, которыми Минхо сжимает колено. — Я убью их, — выдыхает Джисон, выпуская часть напряжения, которое скручивало позвоночник и держало в тисках с того самого момента, как он вошел в пустую квартиру Минхо. — Я клянусь, что убью каждого из них. Минхо не отвечает. Только смотрит куда-то в стену напротив и гладит большим пальцем костяшки Джисона, не отпуская его запястье. Тот снова прикрывает глаза, пока комната кружится даже сквозь закрытые веки, и ему это не кажется. Это чувство точно не кажется. Он готов убить. Готов убить Джихуна и всю его свору, и даже не потому, что они сломали ему ребра и оставили пару темных синяков на лице. А потому, что они посмели прикоснуться к Минхо. Посмели оставить свои мерзкие следы на его хрупком теле. Посмели лишить его воли. Джисон не знает, откуда растет это чувство, оно незнакомое и липкое, как чужая кровь на пальцах. Но он хочет отомстить за Минхо. Злость подкатывает к горлу при одной мысли, что они причинили Минхо вред, которого тот не заслуживал. Джисон не привык переживать за кого-то, и это было ново, непривычно, почти больно. Но с Минхо все по-другому. С первого взгляда на него Джисон понял, что этот парень особенный. Его круглые глаза заставляют сердце биться в бешеном ритме. И даже не из-за страха, а из-за желания. Дикого, безумного, сметающего все мысли. Джисон не помнит, чтобы хоть однажды хотел кого-то также сильно, как Минхо. Но факт остается фактом. И он должен его защитить. Он вообще не должен был допускать того, чтобы это случилось. Но он все проморгал, потому что слишком поверил в сладкую сказку о нормальной жизни. Какая вообще нормальная жизнь может быть, если ты Хан Джисон? Да никакой. Это навсегда так и останется просто сказкой. Джисон бьется пару раз затылком о стену, пытаясь заткнуть внутренний голос, который твердит, что он все испортил, и тихо шипит от тупой боли, разливающейся по черепу. Минхо придвигается ближе и осторожно обхватывает его ладонь теплыми пальцами, словно боится сделать больно. — Ты не виноват, Джисон, — шепчет Минхо, глядя на побитые костяшки и свежие ссадины. — Не ругай себя. Тот слегка поворачивает голову и медленно поднимает руку. Кончики пальцев дотрагиваются до щеки Минхо и станавливаются у края пластыря. — Ты не злишься на меня, Jalebi? — выдыхает он, поглаживая скулу большим пальцем, чувствуя, как Минхо слегка вздрагивает от прикосновения. — Почему ты не злишься? Минхо слабо хмыкает и сжимает его ладонь еще крепче, будто боится, что Джисон исчезнет. — Помнишь… — Минхо замолкает на секунду, подбирая слова, — ты сказал мне, что я нравлюсь тебе и… — Это правда, — быстро подтверждает Джисон, не давая договорить. — Ты мне тоже нравишься, — почти неслышно выдавливает Минхо, опуская взгляд на их сплетенные пальцы. — Поэтому я не могу на тебя злиться. Даже если бы захотел. Джисон слабо усмехается уголком губ и получается криво, потому что левая сторона лица опухла и плохо слушается. Он скользит пальцами ниже, к подбородку Минхо, и слегка дергает, заставляя поднять голову и смотреть в глаза. — Можешь злиться на меня, Jalebi. Я плохой человек. Я делал много ужасных вещей и заслуживаю твоей злости. Минхо вырывается из хватки, мягко убирая руку Джисона со своего лица, и хмурится. Складка между бровями становится глубже, губы сжимаются в тонкую линию. — Ты не сделал ничего плохого. — Того, что ты здесь, недостаточно? — фыркает Джисон и снова откидывает голову, не в силах держать ее ровно. — В этом виноват Джихун, а не ты, — устало вздыхает Минхо. — Прекрати, Джисон. Серьезно. Джисон просто кивает и замолкает на несколько секунд, вслушиваясь в дыхание Минхо, в то, как тот иногда шмыгает носом, как сглатывает, как тихо и почти незаметно дрожит его плечо, прижатое к руке Джисона. Может быть, это всплеск адреналина. А может, просто помутнение от потери крови, от ударов по голове, от тупой боли, которая пульсирует в каждом сантиметре тела. Но… — Я скучал по тебе, Jalebi, — говорит он, и в голосе нет той силы, что была минуту назад. — По-дурацки звучит, да? Минхо вздыхает и прижимается плечом чуть плотнее к Джисону, чтобы чувствовать его тепло, чтобы убедиться, что тот все еще здесь, дышит с ним одним грязным воздухом. — Я тоже… скучал, — он поникает и переводит взгляд на запертую железную дверь в другом конце комнаты. — Как мы выберемся отсюда? Джисон лениво пожимает плечами. Волна усталости наваливается на все тело, придавливает к полу и высасывает силы из каждой мышцы, каждого сломанного ребра. — Я вытащу тебя. Не переживай, ладно? Он сползает ниже по стенке и сплетает их руки вместе. Пальцы Минхо тонкие, чуть дрожащие, но теплые. Джисон переплетает их со своими, сбитыми в кровь, с припухшими суставами, и почему-то именно это простое действие помогает дышать чуть легче. — Голова болит… — бормочет он, и это немного преуменьшение, потому что голова раскалывается на части, а перед глазами все плывет даже в темноте. Минхо отодвигается чуть в сторону, освобождая место, и помогает Джисону лечь. Пол все равно твердый и холодный, но это лучше, чем сидеть с запрокинутой головой, которая никак не найдет опору. — Отдохни, — обреченно выдыхает Минхо. Джисон закрывает глаза. Все, что он чувствует сейчас — тепло руки Минхо в своей ладони и тяжелые мысли, которые давят и давят, не отпуская. Они лезут в голову одна за другой. Джисон отворачивает голову в сторону, подальше от тусклого света, который режет глаза, и последнее, что он слышит, это как щелкает замок где-то снаружи, с протяжным эхом, которое разносится по пустому коридору и затихает где-то в стенах. Он больше не хочет думать. Ему на самом деле очень больно.

⨯ ⨯ ⨯

— Вставай! Голос пробивается сквозь мутную пелену сознания. Джисон едва шевелит пальцами, проверяя, двигается ли вообще тело, но глаза не открывает. Голова все еще кажется слишком тяжелой, а тело совсем непослушное. Он мычит что-то под нос и пытается отвернуть лицо от света, который просачивается сквозь веки и режет глазные яблоки. Но спустя еще секунду в голень прилетает тупой удар ботинка, больше предупреждающий, чем болезненный, но Джисон все равно морщится, потому что сейчас любое прикосновение отдается пульсирующей волной в черепе. — Вставай, блять, говорят! — повторяет неприятный голос, и в нем слышится нетерпение пополам с удовольствием от чужой беспомощности. Джисон находит в себе силы приоткрыть один глаз. Джихун нависает над ним, сложив руки в карманы, довольный, как кот, который наконец-то загнал мышь в угол, и нарочито громко чавкает, жуя жвачку. Джисон приподнимается на одном локте и слегка вертит головой, разминая шею после жесткого пола. — Где Минхо? — хрипло выдавливает он. Он оглядывается по сторонам, и честно — это первое, на что он обратил внимание спустя секунду после того, как открыл глаза. Джихун хмыкает и приседает на корточки перед Джисоном. Теперь они на одном уровне, и тот видит каждую неровную морщинку вокруг его глаз. — Переживаешь за свою сучку? — смеется Джихун, перекатывая жвачку между зубов. Джисон стискивает зубы до боли в челюсти и садится полностью, игнорируя боль в запястье от трения металла о кожу. Наручник впивается в кость, но он даже не моргает. — Я, кажется, вопрос задал, ебаный ты ублюдок. Джихун закатывает глаза, будто Джисон ему неимоверно наскучил. Он молча достает ключ из заднего кармана джинсов, кидает его к ногам Джисона и выпрямляется во весь рост. — Заткнись и спускайся на первый этаж, — он поправляет воротник и отряхивает колени. — Все с твоим ненаглядным нормально. Пока что. Он усмехается и разворачивается к двери, даже не слушая шипение Джисона за спиной. Тот тянется к ключу, прикладывая неимоверное усилие, отключая боль в каждом суставе, и вставляет металл в замок наручников. Механизм щелкает, и рука наконец-то оказывается свободной. Он отстегивает себя от трубы, крутит запястьями в разные стороны, кривясь от неприятных ощущений. Джисон опирается ладонями о холодный бетон и медленно поднимается на ноги. Комната шатается перед глазами, как корабль в шторм, в голове темнеет на секунду и он хватается за стену, вдавливая пальцы в шершавую поверхность, пытаясь вернуть себе четкость картинки. Спустя еще мгновение он мотает головой, прогоняя остатки тумана, и волочится к выходу из комнаты. Ноги двигаются со скоростью умирающего — каждый шаг дается с трудом, каждый вдох отзывается болью в ребрах, которые, кажется, сломаны не в одном месте. И голова раскалывается, и перед глазами иногда плывут круги, но он заставляет себя идти. Он готов надрать этим идиотам задницу снова. Нужно просто поесть и увидеть Минхо. Тогда все будет нормально. Тогда силы снова появятся. Он вздыхает, потирая переносицу, и выходит в коридор. Джисон на ватных ногах спускается вниз по лестнице, держась за перила, и ему приходится моргать чаще обычного, чтобы поймать фокус. Искры перед глазами появляются стоит ему напрячь корпус, и он слабо морщится, пытаясь удержать волну боли на терпимом уровне. Он проходит по узкому коридору вдоль к основному залу и замирает в арке, замечая Джихуна и Кантэ. Два парня сгорбились над экраном ноутбука, что-то обсуждают между собой и тычут пальцами в монитор, переглядываюсь с довольными ухмылками. — Что вам от меня надо, идиоты? — выкрикивает Джисон, привлекая их внимание. Голос разносится по пустому залу, отражается от стен, но он даже не ждет ответа, проходя мимо них, заглядывая в первую попавшуюся комнату. Джихун срывается с места и подходит к нему на несколько шагов. — У тебя бой через два дня, — спокойно сообщает он, потирая ладони в предвкушении. — Нет, — отрезает Джисон, даже не оборачиваясь. — Я забираю Минхо и мы уходим. На секунду в пространство падает тяжелая тишина. Но спустя всего мгновение ее разрезает громкий, заливистый смех Джихуна на пару с Кантэ — смех почти оглушающий в своей громкости. Джисон невольно кривится, потому что звук отдается в висках тупой пульсацией. Джихун в пару шагов оказывается возле Джисона и хватает его ладонью за шею, прижимая к ближайшей стене. Штукатурка осыпается под спиной и холод проникает сквозь тонкую ткань футболки. — Ставки на тебя начинаются с миллиарда, тупая ты сука, — шипит Джихун прямо в лицо, брызгая слюной. — И я получу эти деньги, хочешь ты этого или нет. Джисон открывает рот для ответа, но хватка на горле усиливается, и он давится собственными словами, жадно глотая воздух, который никак не проходит. — Иначе… — продолжает Джихун, стискивая пальцы еще крепче, наслаждаясь каждым хрипом Джисона, каждой попыткой вдохнуть. — Я перережу глотку твоему мальчику прямо на твоих глазах и заставлю смотреть, как он истекает… Договорить он не успевает. Джисон резко замахивается и его кулак врезается прямо в это противно-самодовольное лицо. Он выдавливает из себя все оставшиеся силы, вкладывая в удар и всю ярость, и всю боль, и все отчаяние. Костяшки встречаются с переносицей и глухой влажный звук разносится по коридору. Джихун отшатывается назад, прижимая обе ладони к носу. Из лопнувших сосудов брызнула кровь, растекающаяся по верхней губе, по пальцам, капающая на грязный пол. — Ах ты сволочь… — шипит он, смахивая кровь тыльной стороной ладони, но она продолжает течь, заливая подбородок. Джисон прокашливается и подходит к нему вплотную, хватая его за волосы, наматывая пряди на кулак. — Еще слово — и я заставлю тебя захлебнуться в собственной крови, — хрипит Джисон и дергает его голову назад, заставляя смотреть в глаза. Джихун замахивается для удара и его кулак прилетает Джисону в живот, ровно в то место, где уже цветет россыпь алых синяков, где сломаны, наверное, уже все кости. Джисон сгибается пополам, из легких выбивает весь воздух и он сплевывает на пол темную слюну с привкусом крови. — Как ты еще не понял, сукин сын, — грузно выдыхает Джихун, отряхивая руки. Голос у него теперь гнусавый. Нос опухает на глазах, и это приносит Джисону короткое, острое удовлетворение. — Здесь я указываю, что делать. А ты либо молча слушаешься, либо гниешь под землей. И чем быстрее ты это поймешь — тем быстрее мы договоримся. Джисон медленно выпрямляется, держась за живот обеими руками, и смотрит на Джихуна исподлобья, брезгливо дергая губой. — Иди нахуй, чертов ублюдок, — выплевывает он, отходя назад. — Я выпотрошу из тебя все органы и скормлю бездомным собакам. Джисон собирается развернуться и пойти дальше по коридору, но Джихун хватает его за запястье, останавливая на месте. — То есть твой ответ — нет? Джисон вырывается из хватки, резко дергая рукой, и с усердием закатывает глаза. — Мой ответ «пососи», придурок. Он снова разворачивается, но слышит за спиной короткое: — Веди его сюда, Кантэ. Джисон замирает и медленно, очень медленно поворачивается обратно. В коридоре раздаются удаляющиеся шаги Кантэ с металлическим эхом от железных дверей. Джисон провожает его взглядом и снова смотрит на Джихуна. — Приведешь свою гориллу, чтобы снова избить меня? — сухо усмехается он, складывая руки на груди. — Ты мне еще живым нужен, — тянет Джихун, смакуя каждое слово. — А вот твой дружок мне нахуй не сдался, так что… — Не смей трогать его. — Все зависит от тебя, Джисон-и, — смеется Джихун и выставляет ладонь вперед, когда Джисон собирается подойти ближе. — Какой же ты жалкий кусок дерьма… — цедит Джисон сквозь зубы, но резко замолкает, переключая все внимание на Минхо. Тот появляется из темноты коридора, спотыкаясь о собственные ноги, потому что Кантэ ведет его слишком быстро, дергает за запястья, стянутые наручниками и не дает нормально ступать. — Отпусти меня! Мне больно, слышишь? Отпусти! — возмущается Минхо, когда Кантэ снова дергает его вперед. Джисон толкает Джихуна в сторону и подбегает к Минхо. — Jalebi, все хорошо? Тебе больно? Что они сделали? — лепечет он, жадно рассматривая лицо парня, впитывая каждую деталь, пытаясь найти отличия от того, что успел запомнить. Минхо опускает плечи и вздыхает, будто только сейчас позволил себе расслабиться на секунду. Он снова дергает руками, пытаясь скинуть хватку Кантэ. — Все хорошо, — говорит он, и после паузы добавляет тише: — Они ничего не сделали. Джисон хватает Кантэ за запястье и заламывает его руку назад. — Сказали же отпустить, — шипит он, отталкивая его в сторону. Кантэ отходит с темной тенью презрения на лице, потирая ушибленную руку. Джисон обхватывает лицо Минхо обеими руками, пальцами касаясь висков, скул, края пластыря, и поворачивает его голову в стороны, проверяя зрачки, ища скрытую боль, которую Минхо не показывает. — Ты точно в порядке? Что-нибудь болит? — Я в норме, не переживай, пожалуйста, — выдыхает Минхо и мягко отодвигается в сторону. — Что им нужно? Джисон отпускает его и прикрывает глаза на секунду, собираясь с мыслями. — Это неважно, Jalebi. Мне нужно позаботиться о тебе. Минхо открывает рот, хмурит брови и на лице появляется то самое упрямое выражение, которое Джисон уже видел на занятиях. Но сказать он не успевает. — Ну хватит уже сопли разводить! — Джихун подходит к ним, лениво раскачиваясь с ноги на ногу. — Если ты выиграешь первый бой, я не трону твоего мальчика. Джисон переводит на него тяжелый взгляд, но не отвечает. — А если проиграешь… — Джихун разводит руками, делая шаг назад, — ну, сам понимаешь. У нас тут не курорт. — Какой еще бой?! — звонко выкрикивает Минхо, выглядывая из-за спины Джисона с расширенными глазами. Джихун хмыкает, вскидывает брови и засовывает руки в карманы, всем своим видом показывая, что услышал лишь пустой детский лепет, не заслуживающий внимания. Он отворачивается к стене и рассматривает трещины на штукатурке, делая вид, что происходящее его не касается. Джисон снова поворачивается к Минхо лицом, берет паузу, чтобы подобрать слова, и наконец выдыхает: — Ничего страшного, Jalebi. Все будет хорошо, я обещаю, ладно? — Ладно? — Минхо нервно дергает губой и косится на Джихуна, который так и стоит в стороне, нарочито равнодушный, а потом возвращает взгляд на Джисона. — У тебя сломаны ребра и, вероятно, сотрясение! И ты собрался выходить на ринг в таком состоянии? Ты в курсе, что в лучшем случае это закончится реанимацией? Джисон кладет ладони ему на плечи и мягко сжимает, чтобы Минхо почувствовал тепло. — Я буду в порядке. Не волнуйся за меня. Минхо фыркает и брезгливо скидывает с себя его ладони. — Все ради денег, да? Тебе нужны деньги? Скажи мне! — он хватает Джисона за воротник футболки и сжимает ткань в кулаках, дергая на себя. Близко-близко, так, что Джисон видит каждую слезинку, которая готова скатиться по щеке. — Какого черта ты делаешь?! — Мне нужен ты. Минхо резко отпускает воротник, будто обжегся, и отступает на шаг. — Ты псих, Джисон! И я не верю ни одному твоему слову. — Jalebi, — Джисон делает шаг следом, сокращая расстояние, которое Минхо только что создал. — Ты не знаешь, на что способны эти люди и как быстро можно убить того, кто переходит дорогу. Он выдавливает слова сквозь зубы, будто каждый слог оставляет царапину на коже. Во рту появляется горечь, которую не смыть слюной, но он продолжает: — У меня больше нет здесь влияния, но я хочу защитить тебя. Это все, чего я хочу. Минхо возвращает на него взгляд, полный непролитых слез, которые уже застилают глаза, делая их слишком блестящими. Он кривит губы, и подбородок начинает мелко дрожать. — Обещай, что не умрешь. — Я… — Лучше пообещай, или я сам убью тебя! Джисон выдыхает, чувствуя, как воздух царапает горло и распирает ребра. — Обещаю, Jalebi, — слабо улыбается он, стараясь звучать уверенно. Минхо закатывает глаза и скрещивает руки на груди, пряча ладони, которые все еще трясутся. — Делай что хочешь. — Как скажешь, — коротко кивает Джисон, усмехаясь уголком губ. Шаги Джихуна раздаются за спиной Джисона с противным скрипом подошв о бетонный пол, и тот резко поворачивается, даже не успев додумать предыдущую мысль. Джихун толкает его в сторону от Минхо и скрипит зубами так, что звук режет слух. — Вы закончили? — закатывает он глаза, наступая на Джисона. — Через два дня ты должен быть в идеальной форме, и мне плевать, как ты это сделаешь. Мне нужны эти деньги, и я получу их, даже если ты после этого не сможешь ходить. Это ясно? Джисон дергает уголком губ вверх, натягивая насмешливую маску, за которой копится ярость. Он отступает на шаг, разворачивается и останавливается возле ринга посреди зала. — Если я выиграю, то ты и твои шавки не подойдете к нему ближе чем на сто метров. И больше никогда даже не откроете рот в его сторону, — Джисон усмехается. — Это ясно? Джихун пихает его в плечо и недовольно щелкает языком. — Сначала выйди на ринг и выдержи хотя бы первый раунд. Потом я подумаю. Джисон резко дергается вперед и толкает Джихуна ладонями в грудь с такой силой, что тот на секунду теряет равновесие, взмахивает руками и едва не падает спиной на пол. — Я убью тебя, слышишь, грязный ублюдок? — цедит Джисон, сжимая кулаки в тугие узлы. — Я голыми руками придушу тебя, мерзкая ты сволочь. Джихун выставляет ладони вперед, изображая страх с приторной улыбкой на тонких губах. — Побереги силы, — хрипло смеется он, отходя еще дальше, в тень, где его лица почти не видно. — Моя смерть все равно тебе ничем не поможет. Все, кто загремел за решетку, уже давно точат на тебя зуб, — Джихун криво улыбается. — Так что считай, я твой единственный шанс выжить и исчезнуть с радаров Босса. Джисон глубоко дышит через саднящее горло, пытаясь подавить темное желание размазать его рожу по бетонному полу и вдохнуть запах его крови. Он делает шаг назад, прикладывая нечеловеческое усилие. — Спортзал работает? Джихун улыбается шире и просто кивает, не удостаивая ответом. Джисон громко вздыхает, проводит рукой по лицу, стирая пот и запекшуюся кровь, и кидает быстрый взгляд на Минхо, который стоит в стороне. — Отвезите его домой, — чеканит Джисон, поворачиваясь к Джихуну. — И отдайте телефон. Тот вопросительно выгибает бровь. — Вообще-то… — Отвезите его домой! — громче повторяет Джисон, устало качая головой. — Пусть до боя будет дома и отдохнет. Джихун нехотя кидает взгляд на Минхо, потом на Джисона, взвешивает что-то в голове и наконец разворачивается к Кантэ, протягивая ключи от своей машины. — Отвези его. Кантэ кривит губы, даже не пытаясь скрыть недовольство. — И мы вот так просто будем выполнять приказы этой крысы? Джихун стискивает зубы и резко дергает Кантэ за воротник кофты, притягивая к себе. — Он наш шанс заработать и свалить отсюда, пустая ты голова! — шипит он прямо в лицо. — Делай, что говорю! Кантэ вырывается, одергивает воротник и быстро хватает ключи из ладони Джихуна, глубоко закатывая глаза. А Минхо молчит. Просто стоит и пристально смотрит на Джисона, будто пытается запомнить каждую черточку, каждую царапину, каждую тень под глазами. И Джисон пытается улыбнуться в ответ, но выходит слишком жалко. — Прости, Jalebi, — шепчет он одними губами, но Минхо уже разворачивается, шагая за Кантэ.

⨯ ⨯ ⨯

Джисон правда готовится. Он приходит в спортзал, когда солнце только начинает подсвечивать закопченные окна под потолком, одетый в старую растянутую футболку и короткие шорты, которые не сковывают движения. Он всегда так тренировался. Начинает он с разминки, просто чтобы подготовить тело к нагрузке. Прыгает через скакалку двадцать минут подряд, приземляясь на носки, чтобы не нагружать пятки. И сразу переходит к тяжелой груше, которая висит на цепях и глухо вздыхает при каждом ударе. Он наносит прямые удары левой, чтобы проверить дистанцию. Правой бьет реже, но каждый раз вкладывает в удар вес корпуса, разворачивая бедро. Между подходами Джисон делает передышки по тридцать секунд и пьет воду из горлышка бутылки, не отрываясь, чтобы не сбивать дыхание. Пот уже заливает глаза, но он вытирает лицо краем футболки, а затем просто стягивает ее и отшвыривает в угол зала. Его тело выглядит так, будто его собирали из кусков, а потом забыли зашлифовать швы. Плечи широкие, спина треугольником сужается к талии. Мышцы на руках рельефные, с проступающими венами. Но на груди и ребрах россыпь синяков всех оттенков фиолетового, желтые по краям, бордовые в центре. Левое предплечье все в старых шрамах, похожие на трещины, а кожа на костяшках снова сбита до красноты. Джисон знает, что его преимущество — выносливость. Он никогда не был самым быстрым, но может дышать ровно, когда у противника уже забиваются легкие. Он бьет не часто, но каждый удар должен забирать силы. В этой манере нет ничего красивого. Простая и грязная работа: заставить соперника двигаться, уклоняться, тратить энергию, а потом накрыть серией, от которой тот не восстановится. После груши Джисон переходит на лапы. Отрабатывает защиту — блоки корпусом, уклоны с погружением коленей. Иногда пропускает удар лапой по голове. Потом спринты на месте. Одна минута максимального темпа, тридцать секунд отдыха. Четыре круга. Ноги горят, икры сводит, но Джисон заставляет себя бежать, переставляя ступни даже когда кажется, что они налиты свинцом. Отжимания с хлопком для взрывной силы. Берпи до отказа. Подъем корпуса на пресс, пока мышцы живота не начинают гореть огнем. В конце тренировки он снова подходит к груше. Но уже не бьет, а просто стоит, положив на нее лоб, и глубоко дышит. Джисон чувствует, как ноют ребра при каждом вздохе, как гудит голова от напряжения, как трясутся пальцы после тысяч ударов. Джисон никогда не проигрывал. Но это и очевидно. Если бы он хоть раз проиграл на том грязном ринге, сейчас его бы здесь просто не было. Проигрыш это конец. После проигрыша не бывает запятой, после проигрыша обрывается любая надежда и одна жизнь. Либо ты, либо тебя. Это правило у Джисона на подкорке. И он тщетно пытался стереть его несколько лет, выбравшись из этого ада. Пытался убедить себя, что теперь другая жизнь, что правила изменились, что можно жить без этого постоянного напряжения. Но правило не стерлось и не смылось. Это основа каркаса, это клетки в крови, это часть сознания. Джисон слишком привык к этому правилу, чтобы просто забыть его. Но сейчас он вдыхает в него новую жизнь. Сейчас он свято верит в эту истину и собирается применить ее любой ценой. У него нет права на ошибку. У него нет права проиграть. Но и выбора у него нет. У него никогда не было выбора, с того самого момента, как он впервые переступил порог этого клуба шестнадцатилетним мальчишкой, который еще не знал, что такое убивать. Ему нужно драться. Снова. Драться до последнего вздоха, драться пока кровь не станет частью декораций, драться пока нули на счете не перейдут черту десятков, драться пока он не отнимет чью то жизнь. И это не должно быть нормой, и это на самом деле не очень хорошо. Но Джисон же пытался убежать от этого, пытался перечеркнуть эту часть своей жизни. И что теперь? Теперь на кону стоит жизнь человека, который заставляет его чувствовать себя обычным. Обычным человеком, достойным обычной любви. Обычным человеком, который может помогать и делать кого-то счастливым. Джисон защитит Минхо, чего бы это ни стоило. Даже если сам рассыплется на куски после этого боя, даже если сломается окончательно и уже не сможет собрать себя обратно. Даже если их пути больше никогда не пересекутся. Даже если они разойдутся навсегда и Джисон останется в этой грязной жизни один, как и привык. Он не смог убежать от себя. Это уже понятно. Прошлое настигло его там, где он меньше всего ждал, и теперь не отпустит. Но он даст Минхо шанс убежать от него, пока не стало поздно. Пока Минхо не увидел его настоящего, того, кто просыпается по ночам от чужих криков в собственной голове. Пока Минхо не понял, что связался с монстром, у которого вместо души старые шрамы и сбитые костяшки. Пока он еще может просто закрыть дверь и никогда не открывать ее снова. Джисон сделает это. Ради того, чтобы Минхо жил. Даже если в этой жизни не будет места для Хан Джисона. Джисон пробует еще несколько ударов на груше, вкладывая в каждый остатки сил, которые не успели покинуть тело. А потом бьется головой об нее несколько раз от бессилия. По коже груди струятся капли горячего пота, смешиваются с запекшейся кровью на животе. Голова отказывается работать. Мысли путаются, скачут, сбиваются на одно и то же лицо, круглые глаза, испуганный голос в темноте. За два дня, конечно, многому не научишься. Но Джисон хотя бы вспомнил, как это делается. Как восстанавливаться быстро, не обращая внимания на старые раны, которые ноют и напоминают о себе при каждом движении. Как выключать боль, как прятать ее в самый дальний угол сознания, где она не будет мешать дышать и бить. Как заставлять тело слушаться, когда каждая клетка кричит «хватит». У Джисона иногда не было даже одного дня на подготовку. Бывало, бои шли друг за другом несколько дней подряд. Утром один, вечером второй, а на следующий день третий, и никто не спрашивал, готов ли он, успел ли залечить синяки или отдышаться хотя бы пару часов. В боях на особенно высокие ставки он дрался сразу с несколькими подряд. Клуб выпускал его на ринг, как голодного пса на арену, и зрители платили за то, чтобы смотреть, сколько он продержится. После таких ночей ему требовалась медицинская помощь, конечно, и несколько десятков швов. Но именно это научило его главному — забывать о боли и двигаться на автомате. Не думать, не чувствовать, просто бить, пока руки поднимаются, и стоять на ногах, пока они не подкосятся окончательно. В любом случае, один раз он выиграл бой со сломанной задней* рукой. Правая висела плетью, каждый удар отдавался простреливающей болью до плеча, но он все равно бил. Левая должна была работать за двоих. И она сработала. Так что в этот раз у него тоже есть все шансы. Ну, хотя бы один шанс точно есть. Джисон разматывает бинты с кулаков, освобождая распухшие костяшки, на которых подсохшая кровь смешалась с потом и прилипла к ткани. Затем лениво плетется к скамейке, стоящей у стены, чувствуя, как ноги становятся ватными. Отчаянный, громкий выдох режет тишину. Тело на секунду теряет опору, мышцы расслабляются все сразу, и он грузно опускается на скамью, едва успев подставить руку, чтобы не завалиться на бок. Джисон хватается за голову, ладони вжимаются в виски, пальцы запутываются в мокрых от пота волосах. И на губы наползает ухмылка. Дикая, совершенно невеселая, такая, от которой мурашки бегут по коже, если смотреть со стороны. Она наполняет небольшой спортзал тихим безумием, которое сочится из Джисона, как запах крови из старого пола. Джисон улыбается, потому что он сломался. Джисон улыбается, потому что чувствует себя ужасно испугано. Джисон улыбается, потому что больше ему никто не поможет. Его тихую секунду схождения с ума прерывает вибрация телефона, где-то на полу, куда он отбросил его после разговора с Джихуном. Звук разбивает тишину на мелкие осколки, и Джисон моргает, возвращаясь в реальность. Он медленно выпрямляется, хрустнув спиной, нагибается и находит телефон под скамейкой. Он смотрит в экран и улыбка меняется. С дикой превращается в теплую. С короткой превращается в широкую, абсолютно искреннюю в своей яркости. Джисон принимает вызов, не давая себе времени на сомнения, и прижимает телефон к уху, чувствуя, как дрожит его собственное измученное тело. — Jalebi... — голос выходит хриплым от долгого молчания и совершенно нетерпеливым. — Привет. На той стороне повисает секундная тишина. Джисон слышит только прерывистое дыхание. — Как ты? — тихо спрашивает Минхо, срываясь на шепот. — Живой. — Не смешно. Джисон все равно слабо смеется и закрывает глаза, представляя, как Минхо сейчас хмурит брови на том конце провода. — Я в порядке, — заверяет он спокойно. — Чего звонишь? Минхо снова молчит. А Джисон не торопит. Просто считает его вдохи и выдохи, откидываясь спиной на прохладную стену. Минхо дышит неровно, иногда сглатывает, иногда шмыгает носом, и все это Джисон впитывает в себя, как засушливая земля впитывает первый дождь. — Я хотел позаниматься английским, но... в общем... — Минхо мнется и замолкает на полуслове. Джисон снова улыбается. Только для него. Только из-за него. Тепло разливается где то в груди, там, где минуту назад пульсировала только боль. — Соскучился, Jalebi? — Возможно, — вздыхает Минхо, и в этом вздохе слышится столько всего, что невозможно уложить в одно слово. — Я не могу не думать о тебе. Это плохо? Мне нужно перестать думать о тебе, или я сойду с ума. Джисон поджимает губы и опускает взгляд на свои колени, растягивает молчание на несколько секунд, собирая себя в кучу. — Я тоже много думаю о тебе, — выдавливает он спустя мгновение. — Вообще, ты все, о чем я думаю. Прости, что так вышло. — Не извиняйся. — Но мне жаль и… — Пожалуйста, хватит, — резко перебивает Минхо. — Я ни в чем тебя не виню. Просто будь осторожнее, ладно? — Не стоит переживать, Jalebi, — пытается усмехнуться Джисон, но губы дрожат. — Ты еще не сдал экзамен. — И не сдам, если ты умрешь. — Я всегда держу свое слово, помнишь? Я буду рядом. Минхо снова замолкает. Джисон слышит, как он дышит, как подбирает слова, которые не даются. А потом громко выдыхает прямо в динамик: — Я хочу, чтобы ты был рядом. Джисон зажмуривается и прижимает телефон крепче, будто может удержать Минхо, притянуть к себе, закрыть собой от всего этого мира. — Буду. — Увидимся завтра, да? Джисон резко встряхивает головой, будто выходит из транса, возвращаясь из того теплого места, куда утянул его голос Минхо. — Да, Jalebi. Завтра увидимся, — он замолкает на секунду, а потом добавляет чуть строже: — Повтори правила Past Perfect, чтобы мы смогли продолжить заниматься, когда я вернусь. Минхо тихо усмехается в трубку и этот мягкий звук будто щекочет ухо, спускается ниже по шее, заставляет мурашки бежать по рукам. — Не могу заниматься без тебя. — Почему? — Не хватает мотивации, — тянет Минхо медленно, размазывая слова. — Сложно сосредоточиться без твоих прикосновений. Джисон задерживает дыхание всего на секунду. Секунду, за которую сердце успевает пропустить удар, а воздух застревает где то в горле. Он позволяет себе расслабить плечи и вытянуть ноги вперед, упираясь стопами в холодный бетонный пол. — Перестань, пожалуйста, — выстанывает Джисон, ударяясь затылком о стену. — Я хочу тебя увидеть. Я ужасно сильно хочу тебя увидеть, Jalebi. Минхо смеется громче и совсем понижает голос, делая его интимным: — Я могу прислать тебе свое фото. — О? Ты можешь сделать это? — Джисон резко выпрямляется, забывая о боли в пояснице. — Ты сделаешь это для меня? — Конечно, — просто отвечает Минхо. — Какое фото ты хочешь? Джисон даже задумывается. — Твое лицо, — выдыхает он. — Я просто хочу увидеть твое милое лицо, пожалуйста. — То есть ты хочешь, чтобы я скинул свое селфи? — Да. Голос Джисона слегка трескается на этом слове, срываясь на высокую ноту. И затем его приятно оглушает звонкий смех Минхо. — Хорошо-о, — говорит Минхо, растягивая гласные. — Я посмотрю, что у меня есть. Джисон таращится в одну точку на стене и тяжело дышит, словно только что пробежал десяток кругов. — Спасибо, Jalebi. Только не выбирай слишком долго. — Постараюсь, — Минхо глухо хихикает, и Джисон слышит, как он отодвигает телефон от лица. — Я отключаюсь. — Да… хорошо. — Эй, Джисон? — Да? — Я тоже хочу твое фото. Джисон замирает, глупо хлопая ресницами, будто расслышал что-то на иностранном языке, который не учил. Какое фото он может отправить? Свои сломанные ребра? Распухшие костяшки? Усталость, которая расписана на его лице крупными буквами? — У меня нет селфи. — Тогда сделай это прямо сейчас, — заявляет Минхо так, будто это самая простая вещь на земле. — Я буду ждать. Джисон открывает рот, чтобы возразить, но Минхо быстро скидывает звонок, не дожидаясь ответа, и Джисон слышит лишь короткие гудки. Рука с телефоном опускается вниз. А внутри распускается что то большое и теплое. Оно растет из центра грудной клетки, заполняет собой все трещины между ребрами, забирает боль, заставляет забыть об усталости. Джисон поднимает телефон, открывает камеру и смотрит в объектив. Он пытается улыбнуться, но губы не слушаются. Он не выбирает ракурс, не ищет удачный свет, не пытается скрыть синяки. Просто делает снимок. Самый честный из всех, какие он когда либо делал. Потом открывает диалог с Минхо и отправляет фото. И только после этого позволяет себе закрыть глаза и выдохнуть. Телефон вибрирует в ладони спустя несколько секунд. Джисон нетерпеливо подносит экран к лицу, вглядываясь в побелевшие буквы, и видит всего одно новое сообщение: Jalebi. Ты красивый. 22:32 Он усмехается, кривит разбитые губы в этой странной, неловкой улыбке, которая не помещается на опухшем лице. Пальцы уже тянутся к клавиатуре, чтобы набрать ответ, но в чат прилетает новое фото раньше, чем он успевает закончить мысль. На экране вспыхивает тетрадный лист и на нем выведены ровные строчки на английском, написанные аккуратным почерком. И следом новое сообщение: Jalebi. Проверь, пожалуйста, я старался! 22:34 Джисон читает это и чувствует, как что-то сжимается в груди. Он глубоко вздыхает и быстро пробегает глазами по исписанным строчкам. Предложения простые, грамматика кое-где хромает, порядок слов иногда путается, но видно, что Минхо правда старался.

Вы:

Jalebi, это все?

22:36

Сообщение быстро загорается синими галочками, и спустя всего секунду приходит короткий ответ: Jalebi. Да, все. Доброй ночи, Джисон. 22:36 Джисон прикрывает глаза, пытаясь унять пульсацию в голове.

Вы:

Хорошо, сладких снов, Jalebi. Я проверю.

22:37

Минхо отправляет в ответ простое и глупое: Jalebi. Спасибо) 22:37 И через секунду зеленая точка рядом с аватаром Минхо гаснет. Джисон еще несколько секунд вчитывается в отправленные предложения, перечитывает каждое слово, проверяет грамматику, порядок, времена, но не замечает ошибок. Или не хочет замечать. Он выключает телефон и опускает голову, утыкаясь подбородком в грудь. Но легкая улыбка все равно прорывается, пробиваясь сквозь темноту, которая сгущается вокруг. Хотя бы Минхо остался доволен.

⨯ ⨯ ⨯

Джисон шагает вдоль длинного коридора, разминая шею круговыми движениями. Позвонки хрустят сухо и громко в тишине, которая скоро взорвется сотнями глоток. Светлые лампы под потолком мигают через раз, выхватывая из темноты облупившиеся стены и грязный пол. Запах сырости и старого бетона смешивается с дешевым освежителем, которым пытались перебить въевшийся в стены запах крови. Снаружи, за массивными металлическими дверями, уже собирается голодная толпа. Джисон слышит их даже сквозь стены — приглушенный гул, полный нетерпения и предвкушения. Скоро эти голоса превратятся в вой. Скоро эти люди, одетые в дорогие костюмы и вечерние платья, наполнят трибуны, готовые впитать в себя зрелище из крови и чужой смерти. Они не хотят честного боя. Они хотят увидеть, как кулаки врезаются в лицо, как брызги разлетаются в разные стороны, как тело падает и больше не поднимается. Хотят услышать крики, которые никто не услышит за этими стенами, и хруст костей, который будет звучать громче музыки. Джисон закатывает глаза, проминая предплечья, массируя затекшие мышцы, разгоняя кровь по рукам, которые скоро должны будут работать на пределе. Все эти люди готовы заплатить огромные деньги просто за то, чтобы увидеть, как жизнь покидает тело человека. За один вечер они тратят суммы, на которые обычные люди живут годами, и получают взамен только зрелище. Просто картинку, которая останется в памяти на несколько дней, а потом сотрется, уступив место следующей. Джисон смотрит на свои сбитые костяшки, на кровь под ногтями, и думает о том, что эти жалкие люди даже хуже его самого. Разница в том, что Джисон здесь из-за нужды. Ему не нравится это место, не нравится запах, не нравится ощущение собственных рук по локоть в чужой крови. Он здесь, потому что у него нет выбора. А эти люди здесь ради удовольствия. Они выбирают прийти сюда, когда могли бы выбрать что угодно другое. Театр, ресторан, прогулку по набережной, тихий вечер дома с книгой. Но они выбирают это. Выбирают смотреть, как человек умирает, и платят за эту привилегию как за билет в парк развлечений. И это худшее животное качество, присущее людям — наслаждаться чужими страданиями. Твари ломятся в эти двери, жаждущие увидеть лужи крови и чужой боли. И Джисон может им только посочувствовать. Потому что если единственное удовольствие в твоей жизни — это чужая смерть, значит, внутри тебя уже давно ничего не осталось. Он проходит в главный зал и останавливается у входа, разглядывая высокие трибуны, которые скоро наполнятся сотнями блестящих глаз и дикими воплями. Сейчас они пусты, конечно, но через час здесь будет не протолкнуться. Люди будут толкаться локтями, проливать дорогой алкоголь на пол, кричать друг другу в уши, перебивая друг друга, чтобы сделать ставку повыше. Джисон знает это место, знает этих людей, знает этот блеск в их глазах, который не имеет ничего общего с радостью. Это блеск хищников, которые почуяли кровь. Джисон стискивает зубы, чувствуя, как желваки заходили под кожей, и подходит к Кантэ, который что-то настраивает на столе судьи: бумаги, секундомер, ноутбук с тусклым экраном, на котором мелькают цифры и графики. — Эй, придурок, где досье на противника? — шипит он, дергая Кантэ за воротник с такой силой, что тот приподнимается на носках. — Как мне готовиться, не зная к чему? Кантэ вырывается из хватки, одергивает помятую ткань и молча кивает на монитор ноутбука. — У тебя сегодня двое, — сухо хмыкает он, даже не глядя на Джисона. — Здесь можешь посмотреть. Он поворачивает экран к Джисону и придвигает ноутбук ближе, чтобы тот мог прочитать. Джисон хмурится и наклоняется, заглядывая в экран. Свет монитора бьет в глаза, заставляя щуриться, но он быстро привыкает и пробегает взглядом по строкам. — Бывшие ММА-шники? — холодно усмехается Джисон. — Вы прикалываетесь? Он листает дальше, вчитываясь в характеристики. Первый противник тяжелый, с длинными руками, почти два метра размах. В стойке правша, но во втором раунде, когда начинает уставать, любит переходить на левую сторону, такая привычка. Основной удар хук с левой руки, бьет с разворота корпусом, длинный и инерционный. В клинче сильный, давит массой, все время пытается загнать соперника к сетке и забить серией, не давая выдохнуть. Слабых мест тоже хватает. Реакция ниже среднего, ноги медленные, долго раскачивается для атаки. По корпусу работает плохо, печень почти не защищает, что можно использовать. После удара правой часто открывает челюсть, будто забывает закрыться. Любит добивать в партере, когда соперник уже на полу, но сам бороться не умеет. Если перевести его вниз первым, он сразу теряется и перестает думать. Второй полегче, но быстрее. Работает первым номером, постоянно прессингует, бьет много и с разных углов. Легко входит в голову и считывает удары, когда соперник предсказуем — хорошо видит амплитуду замаха и уходит в уклон. Любит передвигаться по кругу, режет углы, не дает сопернику развернуться. Основной инструмент — джеб с левой и добивающий прямой с правой, когда соперник закрывается. Джисон читает все это и чувствует, как внутри поднимается раздражение. Глухое, едкое раздражение на то, что ему приходится иметь дело с этим дерьмом. — Вы смеетесь, что ли? — он выпрямляется, отодвигает ноутбук обратно к Кантэ. Больные идиоты. Джисон трет переносицу пальцами, чувствуя, как пульсирует застарелая боль. Тяжеловес будет давить массой — его нельзя пускать в клинч и прижимать к сетке. А быстрый начнет с ног и попробует рассыпать стойку лоукиками. Но если пережить первый раунд, если заставить его работать, он скиснет. Джисон прокручивает в голове варианты, комбинирует стратегии, вспоминает, как работал с похожими типами раньше. Тяжелого нужно вязать на дистанции, резать углы, не давать подойти на длину руки. Бить в корпус, сбивать дыхание, заставлять двигаться, пока его ноги не откажутся слушаться. А быстрого — затащить во второй раунд, замедлить, поймать на контратаке, когда полезет с серией. Один точный удар в челюсть решит все. Он вздыхает и расправляет плечи, чувствуя, как мышцы напрягаются и расслабляются. Джисон переводит взгляд на Кантэ, который уже закрыл ноутбук и демонстративно смотрит в сторону. Кантэ ему не помощник, не друг и даже не союзник. Он просто исполнитель, который делает свою работу. — Скажи Джихуну, — медленно выдавливает Джисон, чеканя каждое слово, — что я выйду. Но если он меня подставит или попытается намухлевать со ставками, я сначала добью его, а потом лягу сам. Ясно? Кантэ молча кивает. В его глазах проскальзывает что-то похожее на понимание, но он быстро прячет взгляд и отворачивается. Джисон отходит на несколько шагов от ринга и снова поворачивается к двери. Толпу уже впускают по одному, в щель видно, как они предъявляют билеты. Свет в зале приглушают, делают его тягучим и маслянистым, чтобы тени падали правильно, чтобы кровь на бетоне выглядела ярче. Он выдыхает сквозь зубы, низко опускает голову и быстро двигается в сторону пустого спортзала, который находится в другом конце коридора. На ходу выуживает телефон из заднего кармана, прокручивает контакты дрожащими от напряжения пальцами и находит нужный. Джисон быстро нажимает кнопку вызова и с силой прижимает телефон к уху. Он толкает дверь плечом и влетает внутрь пустой комнаты, почти падая, потому что ноги скользят по гладкому полу. Захлопывает за собой дверь и прижимается к ней спиной, чувствуя, как холодное дерево впивается в лопатки через футболку. Спустя еще пару долгих гудков в трубке раздается неприятный скрежет: — Он в норме. Лучше готовься. — Ты головой, блять, ударился? — тихо цедит Джисон, стараясь не повышать голос. — Ты кого мне подсунул? У них характеристики как у наемных убийц. Подставить меня хочешь, ублюдок? Джихун секунду просто молчит, а потом выдыхает громко и устало, будто его достали из могилы и заставили отвечать на глупые вопросы. — Они первые подали заявку, когда мы анонсировали бой с тобой, — объясняет Джихун сквозь зубы. — Есть варианты получше, или мне прямо сейчас прикончить мальчишку? Джисон откидывает голову назад, ударяясь затылком о дверь, и выпускает раздражение через долгий и шумный выдох, который вырывается из груди вместе с остатками воздуха. — Ты сдохнешь первым, если хоть вздохнешь в его сторону. — Закрой рот, — резко рявкает Джихун. — Мне нужны деньги, тебе нужен твой мальчик, так? Давай поможем друг другу, и ты больше меня не увидишь. Джисон сжимает телефон в ладони так сильно, что пластик начинает скрипеть и трещать. Он втыкается взглядом в грушу в центре комнаты, удерживая внутри ярость, которая рвется наружу, бурлит в животе, поднимается к горлу и оседает на языке металлическим привкусом. — Мне нужна гарантия его безопасности. — Я гарантия его безопасности, — шипит Джихун прямо в динамик, и Джисон почти видит, как тот щерится на том конце провода. — Прямо сейчас он в моей машине, и тебе лучше заткнуться и делать то, что ты умеешь лучше всего. Будь хорошим песиком. Джисон слышит это мерзкое удовольствие, которое Джихун получает от каждого слова, и с силой стискивает зубы. — Не сади его на трибуны, — выдавливает он через силу. — А ты свалишь сразу после боя, и чтобы я твоей рожи больше в жизни не видел. Джихун неприятно смеется. — Пойдет, — роняет он и сбрасывает звонок, даже не прощаясь. Джисон отшвыривает телефон в сторону, и тот ударяется об стену, падает на маты и скользит в угол. Он подходит к груше. Пальцы сжимаются автоматически, корпус подается вперед, мышцы спины напрягаются в предвкушении. Он выставляет кулаки перед собой, принимая стойку, и пытается контролировать дыхание. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Но ритм сбивается, потому что в груди слишком тесно от всего, что он держит внутри. Глаза медленно прикрываются, и он прокручивает в голове все то, что произошло за последние дни. В животе скручивается спазм из злости и липкого раздражения, смешанных со страхом, которого Джисон не позволяет себе чувствовать. Он выдыхает и опускает кулаки. Злость он выместит в другом месте, там, где это пригодится лучше всего. Там, где от каждого удара будет зависеть, увидит ли он Минхо снова. Он просто шлепает грушу ладонью и разворачивается к выходу из спортзала, уже прокручивая в голове первую стратегию. Первый раунд ноги. Второй раунд корпус. Третий раунд голова. Выбора-то у него все равно нет.