Узумаки: Кровь Нации

Глава 1. Первый год. Дом на горе встретил их тишиной. Не той тяжёлой, давящей тишиной бункера, пропитанной кровью и печатью, а тишиной живого леса — с шорохом листвы за окном, с треском дров в печи, с далёким криком птиц, который казался музыкой после рёва Девятихвостого. Хаширама вошёл первым, держа на руках Мито. Девочка спала — красные волосики топорщились в разные стороны, маленький рот был плотно сжат, как будто она даже во сне была готова защищаться. Тобирама нёс Наруто — тот, наоборот, лежал расслабленно, раскинув крошечные ручки, и иногда открывал рот, ловил воздух и снова закрывал. Мито Сенджу шла последней, сжимая в руках Ами — самую маленькую из троих, самую тихую, которая уже сейчас, в первые часы жизни, казалась старше своих брата и сестры. — В большую комнату, — сказал Хаширама, кивая в сторону широкого дверного проёма. Дом был старым. Его построили ещё до основания Конохи, когда клан Сенджу кочевал по лесам, прячась от врагов. Толстые брёвна, массивная печь, закопчённый потолок — но пол был тёплым, окна — большими, а в комнатах пахло сушёными травами и сосной. Всё было готово к их приезду. Кроватка стояла в углу, в ней — три матрасика, три маленьких одеяла, три подушки. Словно кто-то знал, что их будет трое. — Кто подготовил? — спросил Тобирама, положив Наруто на средний матрас. — Я, — ответила Мито Сенджу, поправляя одеяло под Ами. — Чувствовала. Хаширама опустил Мито слева от Наруто. Трое младенцев лежали рядом, касаясь друг друга плечами и головами. Даже во сне они тянулись друг к другу — Ами повернулась на бок, уткнувшись носом в плечо Наруто, Мито сжала кулачок брата в своей крошечной ладони. — Смотри, — тихо сказал Хаширама. Мито Сенджу посмотрела. И заплакала — беззвучно, не вытирая слёз. — Сильные, — прошептала она. — Все трое. Но Наруто… — Что Наруто? — спросил Тобирама, не оборачиваясь. — В нём тьма, — сказала Мито. — Я чувствую. Чакра Курамы. Она спит сейчас, но она огромна. А в девочках — ничего. Только их собственная кровь. — Кровь Узумаки, — сказал Хаширама. — Этого достаточно. — Будем надеяться, — ответила Мито. Дети спали. Взрослые стояли над ними и молчали. Первая ночь была самой трудной. Тобирама, который планировал дежурить по часам, сдался через три часа. Младенцы не хотели спать по отдельности. Ами начинала плакать, если её отнимали от Наруто. Мито кричала, если её клали слишком далеко от Ами. Наруто молчал — просто смотрел синими глазами в потолок и ждал, пока сёстры успокоятся. — Они как котята, — сказал Хаширама, пытаясь убаюкать Мито, которая вцепилась в его рубашку и не отпускала. — Греются друг о друга. — Это инстинкт, — ответил Тобирама, держа Ами на вытянутых руках и глядя на неё с лёгким недоумением. Девочка не плакала, не кричала — просто смотрела на него фиолетово-синими глазами (пока ещё не определившими свой настоящий цвет) и молчала. — В утробе они были вместе девять месяцев. Разлука — стресс. — Тобирама, — сказала Мито Сенджу, забирая у него Ами и прижимая к груди. — Ты говоришь о внуках как об эксперименте. — Я говорю фактами. — Обними ребёнка, — сказал Хаширама. — Что? — Обними. Просто. Тобирама посмотрел на брата. Посмотрел на Мито, которая уже укачивала Ами и что-то тихо напевала. Посмотрел на младенца в своих руках — на маленькую Мито, которая вцепилась в его палец и не отпускала. Он вздохнул. И осторожно, как будто боялся сломать, прижал девочку к груди. — Тепло, — сказал он. — Это любовь, — ответил Хаширама. — Это температура тела. — Одно и то же. Тобирама не ответил. Но пальцы его сжались чуть сильнее, и Мито — та, что на руках — вздохнула ровнее и закрыла глаза. К утру они нашли решение. Детей нельзя было разделять. Ни на минуту. В большую кровать легли все трое взрослых по краям, а младенцев уложили в центре — вповалку, как щенков, касаясь друг друга руками и ногами. Ами прижалась к Наруто, Мито обняла Ами, Наруто положил голову на плечо Мито. — Замкнутый круг, — сказал Тобирама, глядя на эту кучу-малу. — Семья, — поправил Хаширама. — Одно и то же. Мито Сенджу провела рукой по головам внуков — сначала Ами, потом Наруто, потом Мито — и прошептала древнюю узумакскую молитву. — Спите, маленькие. Вы дома. Три пары глаз закрылись почти одновременно. Взрослые не спали ещё долго — слушали дыхание детей, следили, чтобы никто не перевернулся на живот, поправляли сползшие одеяла. — Хаширама, — тихо сказала Мито. — Как ты думаешь, что они скажут, когда узнают правду? — О нас? — спросил Хаширама. — Что мы их украли? — Что мы их спасли, — ответила Мито. — Дети не понимают спасения, — сказал Тобирама. — Дети понимают, кто их кормил и качал по ночам. — Ты себя слышишь? — усмехнулся Хаширама. — Ещё месяц назад ты говорил «стратегическое вскармливание». — Я адаптируюсь. — Ты становишься мягким, брат. — Это усталость. Мито улыбнулась. — Спите, — сказала она. — Вы оба. Завтра трудный день. Первый месяц они почти не спали. Кормление — каждые два-три часа. Сначала грудью (Мито Сенджу удивительным образом смогла начать лактацию — Хаширама потом говорил, что «кровь Узумаки помнит всё»), потом докорм козьим молоком, потому что троим не хватало. — Как ты это делаешь? — спросил Хаширама, глядя, как Мито кормит двух младенцев одновременно — Ами и Мито висели на груди, как пиявки, а Наруто ждал своей очереди и нетерпеливо дёргал бабушку за рукав. — Тело помнит, — ответила Мито. — Я растила детей. Своих. — Ты растила нас? — спросил Тобирама. В его голосе проскользнуло что-то — не ревность, нет, скорее лёгкое недоумение, смешанное с уязвлённой гордостью. Он помнил свою мать. Её лицо, её голос. И то, как она умерла, когда он был ещё маленьким. — Нет, — спокойно сказала Мито, не поднимая глаз от детей. — Я растила своих. Тобирама замолчал. Хаширама усмехнулся. — Моих, — повторил Тобирама. — У тебя были дети? — Были, — сказала Мито. Голос её не дрогнул. — Я пережила их всех. Такова участь Узумаки. Тишина стала плотнее. — Поэтому я здесь, — добавила Мито, поправляя одеяло на Ами. — Поэтому я знаю, что делать. Я уже делала это. Много раз. — Сколько? — спросил Тобирама. — Достаточно, чтобы не бояться. Хаширама положил руку на плечо жены. Она накрыла его ладонь своей. — Спасибо, — сказал Хаширама. — За что? — За то, что согласилась ещё раз. Мито посмотрела на внуков. На маленькие красные головки, на крошечные пальцы, которые сжимали воздух во сне. — Ради них — ещё сто раз, — ответила она. Дети заворочались. Пора было кормить. Смена пелёнок стала ритуалом, который Тобирама возненавидел с первой же недели. — Это неестественно, — сказал он, держа в руках мокрую тряпку и глядя на Мито-внучку, которая радостно брыкалась голыми ногами. — Зачем они так много… этого производят? — Потому что они младенцы, — ответил Хаширама, меняющий Наруто. — Они едят, спят и… это делают. — Я знаю теорию. Но практика… — Практика — это жизнь, брат. — Жизнь — это дерьмо. — В данном случае — буквально. Мито Сенджу, которая в этот момент кормила Ами, подавилась смехом. Ами удивлённо посмотрела на бабушку и тоже попыталась засмеяться — получилось «гы-гы-гы», от чего Мито расхохоталась уже по-настоящему. — Ты слышал? — спросила она Хашираму. — Она смеётся. — Она гадит, — мрачно сказал Тобирама, у которого Мито-внучка только что описалась на свежую пелёнку. — И смеётся одновременно. Гениально. — Она Узумаки, — сказал Хаширама. — Мы все гениальны. В два месяца Ами сказала «гы». Это было не слово. Просто звук, который она издала, глядя на Наруто. — Гы, — сказала Ами. — Гы, — ответил Наруто. — Гы, — повторила Мито с другого конца кровати. Взрослые замерли. — Они разговаривают, — сказал Хаширама шёпотом, боясь спугнуть. — Они издают звуки, — поправил Тобирама. — Они общаются! — Они повторяют. — Тобирама, ты безнадёжен. Мито Сенджу не сказала ничего. Она смотрела на внуков, и в её глазах стояли слёзы — не от грусти, а от того, как Ами протянула крошечную ручку и погладила Наруто по щеке. — Они любят друг друга, — прошептала Мито. — Уже сейчас. — Это инстинкт, — начал Тобирама. — Заткнись, — сказал Хаширама и Мито одновременно. Тобирама замолчал. В три месяца они начали переворачиваться. Наруто сделал это первым — просто перекатился со спины на живот и замер, удивлённый новым положением. Его красные волосики топорщились, глаза были широко открыты, и он смотрел на мир с таким выражением, будто только что открыл теорию относительности. — Смотри! — крикнул Хаширама, который сидел на полу с чашкой чая и наблюдал за детьми. — Смотри! Мито подбежала первой. Увидела внука на животе — и улыбнулась. — Молодец, — сказала она, гладя его по спине. Наруто посмотрел на неё и улыбнулся — беззубой, десенной улыбкой, которая растопила сердце даже Тобирамы. — Хорошо, — сказал Тобирама, стоя в дверях и скрестив руки на груди. — Физическое развитие в пределах нормы. — Тобирама, — сказал Хаширама. — Скажи «молодец». — Я сказал «хорошо». — Это не одно и то же. — Достаточно близко. Мито перевернулась через два дня. Она сделала это резко, с вызовом — как будто доказывала, что ни в чём не уступает брату. Перекатилась, поджала ноги, подняла голову — и замерла, глядя на Тобираму. — Чего уставилась? — спросил тот. Мито улыбнулась. — Она тебя дразнит, — сказал Хаширама. — Она младенец. — Она Узумаки. Тобирама вздохнул и вышел из комнаты. Ами перевернулась последней — через неделю после Мито. Сделала это тихо, аккуратно, как будто заранее просчитала траекторию. Легла на живот, положила голову на сложенные ручки и закрыла глаза. — Она спит? — спросил Хаширама, наклоняясь. — Спит, — подтвердила Мито. — В новой позе? — В новой позе. Хаширама посмотрел на спящую внучку и покачал головой. — Она будет стратегом, — сказал он. — Она будет с нами жить, — ответила Мито. — Одно и то же. В четыре месяца Тобирама впервые остался с детьми один. Хаширама и Мито ушли в лес — за травами и сушёными грибами, оставив брата с тройней. — Ты справишься, — сказал Хаширама, хлопая его по плечу. — Это не боевая миссия, — ответил Тобирама. — Это сложнее. Тобирама остался. Дети лежали на ковре — Ами и Мито играли с деревянной погремушкой, Наруто смотрел в потолок и тихо мычал. — Так, — сказал Тобирама, садясь рядом с ними на пол. — Правила простые. Я здесь, вы там. Никто не плачет. Никто не писает. Мито-внучка посмотрела на него и заорала. — Я не закончил, — сказал Тобирама. Мито заорала громче. Наруто повернул голову, посмотрел на сестру, потом на деда — и тоже закричал. Ами присоединилась последней — просто чтобы не выделяться. Тобирама сидел среди трёх орущих младенцев и смотрел в потолок. — Хаширама, — сказал он пустоте. — Я тебя убью. Но он взял Мито на руки. Потом Наруто прижался к его ноге, потом Ами ухватилась за рубашку. Трое младенцев облепили Второго Хокаге, как маленькие осьминоги. — Вы невыносимы, — сказал Тобирама. Никто не ответил. Они просто дышали — ровно, спокойно, как будто знали, что этот суровый дядя с холодными глазами не даст их в обиду. К приходу Хаширамы и Мито Тобирама сидел на ковре с тремя спящими детьми на руках, ногах и плечах. Его лицо было каменным. — Ну как? — спросил Хаширама. — Они меня приняли, — сказал Тобирама. — А ты их? Тобирама посмотрел на Ами, которая спала у него на груди, положив голову на сердце. На Мито, которая обхватила его ногу и не отпускала. На Наруто, который спал, свесив голову с плеча, и слегка посапывал. — Да, — сказал Тобирама. — Кажется, да. Хаширама и Мито переглянулись и улыбнулись. В пять месяцев они поползли. Наруто пополз первым — и сразу к Ами. Перебирал ручками и ножками неуклюже, как маленький краб, но упорно. Дополз, ткнулся носом в плечо сестры и замер. — К сестре, — сказал Хаширама. — Сразу к сестре. — Он ищет защиту, — сказала Мито. — Он ищет любовь. Мито поползла второй — и не к брату, а к Тобираме. Упёрлась лбом в его ногу и застыла. — Чего она хочет? — спросил Тобирама. — Чтобы ты её взял, — сказал Хаширама. — Она Узумаки. Пусть скажет. — Она не умеет говорить. — Тогда пусть терпит. Мито-внучка подняла голову, посмотрела на Тобираму и громко, требовательно сказала: — А! — Что? — переспросил Тобирама. — А! — повторила Мито. — Я не понимаю. — А! А! А! Тобирама вздохнул, поднял девочку и посадил к себе на колени. — Довольна? Мито замолчала и улыбнулась. Ами поползла третьей — и не к брату, не к сёстрам, а к окну. Доползла, встала на коленки и стала смотреть на лес. — Тихоня, — сказал Хаширама. — Наблюдатель, — поправила Мито. — И то, и другое. Наруто увидел, что Ами уползла, развернулся и пополз к ней. Мито спрыгнула с колен Тобирамы и поползла за братом. Через минуту все трое сидели у окна в ряд — Ами у окна, Наруто рядом, Мито с краю. — Они как солдаты, — сказал Тобирама. — Они как семья, — сказал Хаширама. — Одно и то же. В шесть месяцев Ами сказала «ми». Это был звук, обращённый к Мито. Сестра стояла на четвереньках напротив и требовала, чтобы с ней играли. Ами протянула руку и сказала: — Ми. Мито замерла. Потом её лицо расплылось в улыбке. — Ми! — повторила Ами, уже громче. — Ми! Ми! — Ты слышал? — спросил Хаширама. — Слышал, — сказал Тобирама. — Она назвала сестру. — Она сказала «ми». Это может быть «миска» или «минута». — Она назвала сестру! Тобирама посмотрел на Ами. Девочка смотрела на Мито и тянула к ней руку. — Ми, — сказала Ами в третий раз. — Ладно, — сказал Тобирама. — Может быть, сестру. В семь месяцев Наруто сказал «мама». Это случилось ночью. Хаширама укачивал его после кормления, напевая какую-то старую сендзюскую песню. Наруто посмотрел на потолок, потом на деда, потом куда-то в пустоту — и сказал: — Мама. Хаширама замер. — Что? — Мама, — повторил Наруто и заплакал. Мито Сенджу прибежала из соседней комнаты, закутанная в халат. — Что случилось? — Он сказал «мама». Мито посмотрела на внука. На его красные волосики, на синие глаза, на маленькие кулачки, которые сжимали одеяло. — Он вспоминает, — сказала она. — Он не может вспоминать. Ему семь месяцев. — Кровь помнит. Хаширама прижал внука к груди. Наруто успокоился, но не сразу. В восемь месяцев Мито сказала «То». Она сидела на коленях у Тобирамы и требовала, чтобы он дал ей погремушку. Тот делал вид, что не слышит. — То, — сказала Мито. — Что? — переспросил Тобирама. — То! — крикнула Мито и стукнула его кулачком по руке. — Она назвала тебя, — сказал Хаширама, заходя в комнату. — Она сказала «то». Это не имя. — Для неё — имя. Мито-внучка посмотрела на Тобираму и повторила: — То. Дай. — Я сказал «дай»? — спросил Хаширама. — Сказала, — ответил Тобирама. Он отдал погремушку. В девять месяцев Ами встала. Не у стены, не держась за руку взрослого — просто встала посреди комнаты на нетвёрдые ноги, покачнулась и улыбнулась. — Я стоять, — сказала она. — Ты сказала «я стоять»? — переспросил Хаширама, падая на колени. — Я стоять, — повторила Ами. — Целое предложение! В девять месяцев! — Это не предложение, — сказал Тобирама. — Это два слова. Субъект и глагол. — Она заговорила! — Она имитирует. Ами посмотрела на Тобираму и сказала: — Ты дурак. Тишина. Тобирама открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я сказал «ты дурак»? — спросил Хаширама, пытаясь не засмеяться. — Сказала, — ответил Тобирама. — Это прогресс. — Это оскорбление. — Она тебя назвала. С двумя словами. Тобирама посмотрел на Ами. Девочка стояла на нетвёрдых ногах и улыбалась — невинно, ангельски, как будто только что сказала «спокойной ночи». — Я тебя запомнил, — сказал Тобирама. — Люблю, — ответила Ами. Тобирама покраснел и вышел из комнаты. В десять месяцев они пошли. Наруто сделал первый шаг — к Ами. Шагнул, покачнулся, упал, встал, шагнул снова. Дошёл. Обнял сестру за шею. — Братик, — сказала Ами. — Что? — спросил Хаширама. — Она сказала «братик», — сказала Мито, утирая слёзы. — Она назвала его братом? — Она назвала его тем, кем он и есть. Наруто поднял голову, посмотрел на сестру и сказал: — Ми. — Она Мито, — улыбнулась Ами. — Ми. — Вы с ума сошли, — сказал Тобирама, вернувшийся в комнату. — Им десять месяцев. Они разговаривают. Они ходят. Это не нормально. — Это Узумаки, — ответил Хаширама. — Это генетическая аномалия. — Это гениальность. — Одно и то же. В одиннадцать месяцев они начали различать взрослых. Наруто тянулся к Хашираме. Когда дед входил в комнату, мальчик бросал всё и полз к нему, хватал за рукав, требовал внимания. — Деда, — говорил он. — Деда, сидеть. — Ты хочешь, чтобы я сел? — улыбался Хаширама. — Сидеть, — кивал Наруто. Хаширама садился на пол, и внук забирался к нему на колени, устраивался поудобнее и замирал. — Он слушает твоё сердце, — сказала Мито. — Он чувствует твою чакру. — И что он слышит? — Мир. Ами тянулась к Мито Сенджу. Когда бабушка вязала или готовила еду, девочка сидела рядом, не мешала, просто смотрела. — Баба, — говорила Ами. — Баба, сидеть. — Я уже сижу, — отвечала Мито. — Баба, руки. Мито протягивала руки, и девочка трогала её пальцы, рассматривала морщины, проводила по линиям на ладони. — Что ты ищешь? — спрашивала Мито. — Баба, — отвечала Ами. — Баба. — Я здесь. — Знаю. Мито тянулась к Тобираме. Это было самым странным для всех. Мито — самая резкая, самая громкая, самая требовательная — выбрала самого холодного взрослого. — Дяда, — говорила она, подползая к нему. — Дяда, руки. Тобирама протягивал руки. Мито забиралась к нему на колени и замолкала. — Чего ты хочешь? — спрашивал Тобирама. — Дяда, — отвечала Мито. — Дяда. — Я здесь. — Знаю. Они могли сидеть так часами. Мито смотрела в окно, Тобирама смотрел на Мито. — Она чувствует тебя, — сказал Хаширама однажды. — Это плохо, — ответил Тобирама. — Это хорошо. Ты не такой холодный, как кажешься. — Я холодный. — Ты просто боишься. — Я ничего не боюсь. — Ты боишься их любить. Тобирама не ответил. Посмотрел на Мито, которая спала у него на коленях, прижавшись щекой к его груди. — Может быть, — сказал он. — Немного. В год они сказали «папа». Это случилось в один день. Наруто сидел на коленях у Хаширамы, смотрел в окно и вдруг сказал: — Папа. Хаширама замер. — Что ты сказал? — Папа, — повторил Наруто. Ами подползла к нему, села рядом и тоже посмотрела в окно. — Папа, — сказала она. Мито подошла к Тобираме, схватила его за палец и сказала: — Папа. — Я не папа, — сказал Тобирама. — Папа, — повторила Мито упрямо. — Дядя. Тобирама. Взрослый мужчина. — Папа. — Сдаюсь. Мито Сенджу вышла на балкон и долго смотрела на лес, вытирая слёзы. — Они вспоминают, — сказал Хаширама, выйдя к ней. — Они не могут вспоминать. Им был день, когда их родители умерли. — Кровь помнит. Мито повернулась к мужу. — Ты веришь в это? — Я в это живу. Они вернулись в комнату. Трое детей сидели на ковре в обнимку — Наруто в центре, Ами и Мито по бокам. — Мама, — сказал Наруто. — Папа, — сказала Ами. — Дяда, — сказала Мито и показала пальцем на Тобираму. — Хотя бы один нормальный, — сказал Тобирама. Но он улыбнулся. В пятнадцать месяцев они выучили слово «Курама». Наруто проснулся ночью и закричал. Не от боли, не от страха — просто закричал, сел в кроватке и уставился в одну точку. — Тише, — Хаширама подбежал первым. — Тише, Наруто. Что случилось? — Там, — сказал мальчик, показывая пальцем в угол комнаты. — Там кто-то есть. — Там никого нет. — Есть. Большой. Красный. Злой. Хаширама и Мито переглянулись. — Курама, — тихо сказала Мито. — Он его чувствует. — В пятнадцать месяцев? — Кровь Узумаки. Печать внутри него. Они связаны. Наруто продолжал смотреть в угол, но уже не плакал. Только сжимал кулаки и шептал: — Курама. Курама. Спать. — Ты просишь его уснуть? — спросил Хаширама. — Спать, — повторил Наруто. — Тихо. Ми спать. Мито спать. Ами спать. К утру он успокоился. Но Хаширама и Мито не спали всю ночь — сидели рядом с кроваткой, слушали дыхание детей и думали. В восемнадцать месяцев они начали играть друг с другом. Мито бросала деревянный шарик, Наруто ловил, Ами прятала. Простые игры, но для взрослых они были чудом. — Смотри, — сказал Хаширама, наблюдая, как Наруто отдаёт шарик Мито, а не оставляет себе. — Он делится. — Он не жадный, — сказала Мито. — Он лидер. Лидеры делятся. — Или он просто не хочет, чтобы Мито плакала. Она громко плачет. — Тоже стратегия. Тобирама сидел в углу с книгой — или делал вид, что читает. На самом деле он смотрел на детей поверх страниц. Как Мито обнимает Ами. Как Наруто гладит сестёр по голове. Как они вместе засыпают в обнимку, даже если рядом есть свободные кроватки. — Они не разлей вода, — сказал он вслух. — Это хорошо, — ответил Хаширама. — Это опасно. Если кто-то умрёт, остальные не выживут. — Тогда никто не умрёт. Тобирама посмотрел на брата. — Ты не можешь этого обещать. — Могу. Я — Первый Хокаге. Я обещал защищать Коноху. Я могу обещать защитить троих детей. Тобирама вздохнул и вернулся к книге. Но уголки его губ чуть приподнялись. В два года они заговорили. Полноценно. Предложениями. Споря, подкалывая, жалуясь и смеясь. — Деда, дай сладкое, — требовал Наруто. — Сладкое вредно, — отвечал Хаширама. — Ты сам вчера ел сладкое. Я видел. — Это была не сладкое, это был лекарственный отвар. — Он был сладкий. Ты обманываешь. — Я дед, я имею право. — Нет. — Да. — Нет. — Да. — Ами, скажи ему! — крикнул Наруто. Ами посмотрела на Хашираму. Потом на Наруто. — Дед прав, — сказала она. — Сладкое вредно. — Предательница! — закричал Наруто. — Стратег, — поправила Ами. — Одно и то же. Мито сидела на коленях у Тобирамы и молчала. Она вообще была самой молчаливой из троих — говорила только когда считала нужным. — Ты чего не споришь? — спросил Тобирама. — Думаю, — ответила Мито. — О чём? — Как забрать сладкое без спора. — Это называется кража. — Это называется тактика. Тобирама посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты моя внучка, — сказал он. — Твоя, — согласилась Мито. Это прозвучало как самое большое признание в жизни. В два года и три месяца они впервые вышли на улицу. Зима была в разгаре, снег лежал высокими сугробами. Хаширама нёс Ами на плечах, Мито Сенджу вела за руку Наруто, Тобирама тащил сани с Мито. — Бело! — крикнул Наруто, увидев снег. — Белый, — поправила Ами. — Бело, — повторил Наруто упрямо. — Белый. — Бело. — Белый. — Ами, ты невыносима. — Я старшая. — Ты на пять минут старше. — Этого достаточно. Наруто залепил ей снежком в лоб. Ами посмотрела на него. Медленно нагнулась, слепила снежок — и попала точно в нос. — Деда, она дерется! — закричал Наруто, закрываясь руками. — Ты первый начал, — сказал Хаширама. — Ты должен меня защищать! — Я должен учить тебя справедливости. — Это несправедливо! — Это жизнь. Мито, сидящая на санях, сказала: — Дураки. — Кто? — спросил Тобирама. — Все, — ответила Мито. Тобирама поднял бровь. — Кроме меня, — добавила Мито. — Ты тоже дурака кусок, — сказал Тобирама. — Твой дурака кусок, — парировала Мито. Тобирама не нашёл, что ответить. Хаширама и Мито Сенджу смотрели на детей, на снег, на лес — и молчали. — Хорошо, — сказал Хаширама. — Хорошо, — согласилась Мито. Внуки бегали, смеялись, падали, вставали, обнимались, ссорились, мирились. — Они вырастут, — сказал Хаширама. — Вырастут, — ответила Мито. — И уйдут. — Уйдут. — А мы останемся. — Мы всегда будем здесь. Хаширама взял жену за руку. — Спасибо тебе, — сказал он. — За что? — За то, что согласилась. Мито посмотрела на детей. — Я бы согласилась ещё сто раз. Вечером, когда дети уснули втроём на одной кровати, взрослые сидели у печи. — Ты слышал, что сказал Наруто? — спросил Хаширама. — Про Кураму? — ответил Тобирама. — Он разговаривает с ним. — Он не разговаривает. Он чувствует. — Это начало. Тобирама кивнул. — Он справится, — сказал он. — Откуда знаешь? Тобирама посмотрел в сторону спальни, где спали трое. — Потому что он не один. Мито Сенджу улыбнулась. — Узумаки, — сказала она. — Справляются. Дети спали. За окном падал снег. Новая жизнь продолжалась.