Узумаки: Кровь Нации

Тишина. Она пришла первой — задолго до криков, до крови, до того, как мир раскололся на «до» и «после». Ночь стояла над Конохой тихая. Луна висела огромным бледным диском, заливая крыши домов серебристым светом, и казалось, что вся деревня замерла в каком-то тягучем, тревожном сне. Никто не знал, что эта тишина — последняя. Бункер рода Узумаки находился глубоко под землёй, в самом сердце квартала. Тяжёлые каменные стены, укреплённые древними печатями, помнили голоса многих поколений. Но сегодня они слышали только крики. Кушина кричала. Не так, как кричат от боли — хотя боль была чудовищной. А так, как кричат, когда тело разрывается на части изнутри, когда чакра, которую ты двенадцать лет сдерживала, вдруг оживает собственной волей и начинает вырываться наружу. — Ещё одно усилие, Кушина-сама! — голос Бивако Сарутоби, жены Третьего Хокаге, звучал жёстко и спокойно, но даже в этом спокойствии проскальзывали нотки тревоги. — Дышите. Не останавливайтесь. Голова показалась! — Минато… — Кушина задыхалась, хватала ртом воздух, её красные волосы прилипли к мокрому лбу. — Минато, не уходи… — Я здесь, — сказал Четвёртый Хокаге, не оборачиваясь. Он стоял у входа в родовую комнату, в узком коридоре, и смотрел на спящий город через маленькое зарешечённое окно. Его пальцы сжимали кунай с меткой Хирайшина. Он не обернулся к жене, потому что знал — если он увидит её боль, то не сможет мыслить ясно. — Я никуда не уйду, — добавил он, и это была ложь. Он врал не потому, что хотел уйти. А потому, что чувствовал — что-то не так. Чакра, которую Кушина сдерживала двенадцать лет, вела себя странно. Она не просто пульсировала в такт схваткам. Она двигалась. Сознательно. Как будто внутри неё проснулся кто-то очень старый, очень злой и очень терпеливый. Курама пытался вырваться. Минато знал это. Чувствовал кожей, каждой клеткой, каждой нитью чакры, которая связывала его с печатью. Печать была надёжной. Он сам проверял её неделю назад — Железная Крепость стояла крепко. Но демон внутри неё шевелился. — Ещё! — крикнула Бивако. — Ещё одно усилие! Второй идёт! Кушина закричала снова — глухо, надрывно, и в этом крике было что-то звериное. Минато сжал кунай сильнее. — Два? — переспросил он, не веря своим ушам. — Два! — подтвердила Бивако. — Девочка! И третий! Ещё один! — Третий? — Минато обернулся на секунду — и увидел. Маленькие красные головки, две девочки и мальчик. Трое. Все живы. Все кричат. Кушина плакала от боли и счастья. — Трое, — прошептала она. — Минато, у нас трое. А потом он почувствовал это. Чужую чакру. Огромную, холодную, чужеродную — прямо за стеной бункера. Там, где не должно было быть никого. Только земля, корни деревьев и тишина. Он не успел выхватить второй кунай. Земля взорвалась. Каменная стена бункера разлетелась в щебень, и в облаке пыли и осколков возникла фигура. Человек в оранжевой маске с чёрной спиралью стоял среди обломков, его руки были спокойно опущены, но вся его поза дышала уверенностью хищника, который настиг добычу. — Четвёртый Хокаге, — голос был искажён, будто звучал из глубины колодца. — Как вовремя. — Кто ты? — Минато встал между незнакомцем и входом в родовую комнату. Позади него Кушина снова закричала — но теперь в её крике было не только боль, но и ужас. Она чувствовала чакру Девятихвостого, которая рвалась наружу с каждой секундой всё сильнее. — Я — тот, кто выпустит Девятихвостого, — сказал человек в маске. Он поднял руку. Просто поднял — и пространство вокруг его ладони исказилось, закрутилось воронкой. Минато метнул кунай. Красная вспышка — и кунай с меткой Летающего Бога уже летел в голову врага. Но человек в маске исчез. Буквально — его тело стало прозрачным, как у призрака, и кунай пролетел сквозь пустоту, вонзившись в стену с глухим стуком. Голос раздался за спиной Минато: — Летающий Бог. Быстро. — в голосе послышалась усмешка. — Но недостаточно. Минато обернулся. Человек в маске стоял у входа в родовую комнату, прямо напротив циновки, на которой лежала Кушина. Бивако замерла с окровавленными руками. Трое младенцев лежали на груди у матери — маленькие, сморщенные, в крови, но живые. — Если ты тронешь её, — сказал Минато, и голос его был спокоен — той жуткой спокойной яростью, которая рождается только у тех, кому нечего терять, — я найду способ убить даже того, у кого нет тела. Человек в маске не ответил. Он сжал пальцы в кулак. Кушина закричала так, что у Минато потемнело в глазах. Огромная волна малиновой чакры вырвалась из её живота, разметала Бивако, опрокинула стол с медицинскими инструментами, снесла стопку чистых пелёнок. В темноте комнаты зажглись два кроваво-красных глаза. Глаза, которые видели рождение и смерть тысяч шиноби. Глаза самого сильного биджу. Девятихвостый вырвался. Не весь — не полностью. Печать ещё держалась, но чакра лилась через край, заполняя бункер, поднимаясь к потолку, прорываясь сквозь камни и печати. Минато исчез. Красная вспышка — и он уже стоял на крыше бункера, глядя, как над Конохой разливается малиновое зарево. Девятихвостый поднимался над деревней — огромный, страшный, живой — и его рёв разбудил всех. Человек в маске посмотрел на опустевшее место, где только что стоял Четвёртый Хокаге, потом перевёл взгляд на Кушину. Три младенца лежали у неё на груди. Бивако, оглушённая взрывом чакры, лежала на полу без сознания. Человек в маске исчез — без звука, без вспышки, просто растворился в воздухе. За стеной взревел Девятихвостый, и Коноха загорелась. Минато появился на крыше башни Хокаге — красная вспышка, и он уже стоял рядом с Хирузеном Сарутоби. Третий Хокаге сжимал посох и смотрел на Девятихвостого, который крушил квартал за кварталом, поднимая в воздух обломки домов и человеческие тела. — Хирузен-сама, — сказал Минато, и его голос был сухим, как порох. — Я не могу его остановить. Чакра слишком плотная. А человек в маске… он проходит сквозь любые атаки. Я не знаю, как его достать. — Я видел, — кивнул Хирузен, не оборачиваясь. — У тебя есть план? — Да, — Минато выдохнул. — Техника Призыва Бога Смерти. Я заберу половину Девятихвостого в себя. Вторую половину — в сына. Хирузен медленно повернулся к нему. Посмотрел в глаза. — В сына, — повторил он. — В одного. — В Наруто, — сказал Минато. — Он выдержит. Он Узумаки. А девочки… — его голос дрогнул. — Девочки будут свободны. Хирузен закрыл глаза. Открыл. В его старческих глазах блеснула влага, но голос остался твёрдым. — Я прикрою тебя, — сказал он. — Иди. Минато исчез — красная вспышка, и его уже нет. Он появился на спине Девятихвостого. Зверь был огромен — каждая его шерстинка была размером с человеческую руку, каждая искра чакры обжигала лицо. — Прости, Курама, — сказал Минато, складывая печати. — Но так надо. Он вонзил руку в чакру биджу, вцепился в неё, как в канат, и начал тянуть. — Техника Призыва Бога Смерти! — его голос разнёсся над полем боя. За его спиной возникло чудовище — белое, огромное, с длинными белыми волосами и мечом в зубах. Бог Смерти. Его глаза были пустыми, как небо перед бурей, и из его рта тянулось что-то, похожее на дым. Призрак протянул руку сквозь грудь Минато и вцепился в душу Девятихвостого. — Половину — мне! — крикнул Минато. — Вторую половину — моему сыну! Наруто! Курама закричал. Его чакра, оранжевая и злая, разорвалась на две части. Одна устремилась в тело Минато, вторая — закрутилась в воздухе и устремилась вниз, в бункер, к маленькому красноволосому младенцу. Минато почувствовал, как его тело наполняется огнём. Каждая клетка горела, каждый нерв кричал, но он не отпускал. — Дети! — крикнул он. — Ждите! Я сейчас! Красная вспышка — и он в бункере. Кушина лежала на циновке, бледная, как полотно. Бивако всё ещё была без сознания. Трое детей лежали на груди у матери — тихие, уставшие кричать. Маленькие, сморщенные, в крови — но живые. Ами, Мито и Наруто. Трое. Минато упал на колени рядом с ними. Из его груди всё ещё торчала рука Бога Смерти — призрачная, полупрозрачная, но он чувствовал её холод. — Кушина, — прошептал он. — Кушина, посмотри на меня. Она открыла глаза. Красные, уставшие, полные слёз. — Минато, — прошептала она. — Что ты сделал? — То, что должен был, — он взял её за руку. — Я запечатал половину Девятихвостого в себе. Вторую половину — в нём, — он посмотрел на Наруто. Маленький, красноволосый сын смотрел на отца синими-синими глазами. — В нём. Только в нём. Ами и Мито… они свободны. Кушина посмотрела на дочерей — на маленькую Ами, которая уже пыталась открыть глаза, на Мито, которая спала с кулачками у лица. — Свободны, — повторила она. — Хотя бы они. Из груди Кушины тоже потянулась рука — призрачная, белая. Бог Смерти забирал её душу. Печать требовала жертвы. — Я люблю тебя, — прошептал Минато. — Я тебя тоже, — прошептала Кушина. Она посмотрела на детей. На Наруто — сына, который нёс в себе демона. На Ами — тихую, спокойную. На Мито — сжатую в кулачки. — Вы будете жить, — сказала она, касаясь щеки каждого. — Ты, Наруто, будешь сильным. Ты, Ами, будешь мудрой. Ты, Мито, будешь несгибаемой. — её голос сорвался. — Простите, что мы не сможем… — Кушина, — Минато сжал её руку. — Время. Она посмотрела на него. Улыбнулась. — Вместе, — сказала она. — Как всегда. — Вместе, — ответил он. Они закрыли глаза. Бог Смерти дёрнул дважды — и две души отделились от тел. Четвёртый Хокаге Минато Намиказе и его жена Кушина Узумаки умерли в один миг, держа друг друга за руки. На груди у Кушины лежали трое детей. Наруто — с запечатанной в нём половиной Девятихвостого. Ами и Мито — свободные от демона навсегда. Хирузен пришёл первым. Он спустился в бункер, когда бой уже закончился, когда Девятихвостый исчез, а Коноха дымилась, но выжила. Он увидел тела Минато и Кушины — мёртвых, бледных, но спокойных. Держащихся за руки. Он увидел Бивако — живую, но без сознания. Он укрыл её одеялом. И он увидел детей. Трое младенцев лежали на алтаре — там, где их оставил Минато перед смертью. Маленькие, красноволосые, совсем крошечные. Они лежали втроём, прижавшись друг к другу, и спали. — Идиоты, — прошептал Хирузен, вытирая слёзы. — Вы оба идиоты. Но я не дам вашим детям умереть. Он протянул руки, чтобы взять их — и в этот момент воздух за его спиной исказился. Из ниоткуда возникли трое. Хаширама Сенджу — Первый Хокаге, Бог Шиноби. Его лицо было суровым, но в глазах стояла печаль. Тобирама Сенджу — Второй Хокаге, холодный и расчётливый. Он нёс три маленьких одеяла. Мито Узумаки — жена Хаширамы, первая Джинчурики Девятихвостого. Её глаза были красными от слёз, но спина — прямой, как меч. — Хирузен, — сказал Хаширама. — Оставь их. — Хаширама-сама? — Хирузен замер. — Вы… вы живы? — Мы были живы всё это время, — ответил Хаширама. — Но это не важно. Дети не могут остаться в Конохе. — Почему? — Потому что их будут использовать, — сказала Мито. — Наруто — как Джинчурики. Ами и Мито — как заложниц. Как пешек в игре кланов. — она подошла к алтарю. — А мы дадим им вырасти людьми. — Они — мои внуки, — тихо добавил Хаширама. — Кровь Узумаки и Сенджу. Они будут сильнее нас всех. И они должны быть свободными. Хирузен хотел возразить — но посмотрел на детей, на их спокойные лица, на то, как они прижимались друг к другу, и понял. Понял, что старик прав. — Я скажу, что они умерли, — сказал Хирузен. — Все трое. Я похороню их имена. Но вы дадите мне слово — они вернутся. — Вернутся, — сказал Тобирама. — Когда будут готовы. Мито взяла на руки Ами — самую маленькую, с длинными красными волосиками. Хаширама взял Мито — ту, которую назовут в честь бабушки. Тобирама взял Наруто — сына Минато, Джинчурики Девятихвостого. — Идём, — сказал Хаширама. Они исчезли за пеленой рассветного тумана. Хирузен остался один. Он постоял минуту, глядя на пустой алтарь, потом опустился на колени рядом с телами Минато и Кушины. — Я скажу, что дети не выжили, — прошептал он. — Все трое. Я похороню их имена. Но я буду ждать. Ждать их возвращения. Дом стоял на склоне горы, окружённый густым лесом. Его не было на картах. Его не было в документах. О нём знали только те, кто построил его много лет назад. Хаширама вошёл первым, держа на руках Мито. Тобирама нёс Наруто. Мито Сенджу шла последней, сжимая в руках Ами. — Куда их положить? — спросил Тобирама. — В большую комнату, — ответил Хаширама. — Постель я подготовил. Они уложили детей в большую деревянную кровать, устланную мягкими одеялами. Трое младенцев лежали рядом, дышали ровно, иногда хватали друг друга за ручки — как в бункере, как на алтаре. — Они никогда не были по отдельности, — сказала Мито, глядя на них. — Даже в утробе. — И никогда не будут, — сказал Хаширама. Тобирама подошёл к окну. Посмотрел на рассвет. — Как мы им объясним? — спросил он. — Когда вырастут. Кто они. Откуда. Почему мы их забрали. И почему в Наруто — демон, а в девочках — нет. — Правду, — сказал Хаширама. — Они должны знать правду. — Всю? — уточнил Тобирама. — Всю, — ответил Хаширама. Он сел на край кровати, осторожно погладил Наруто по голове — красной, пушистой, совсем не похожей на волосы Минато. Только глаза. Синие глаза были Минато. А всё остальное — Узумаки. — Он будет сильнее всех, — тихо сказал Хаширама. — Потому что у него есть сёстры. А у них — брат. — Если выживут, — хмуро заметил Тобирама. — Выживут, — сказала Мито. — Они Узумаки. Мы не умираем так просто. Дети спали. За окном вставало солнце — золотое, тёплое, обещающее. Новая жизнь начиналась.