Старшая кровь

«Она думала, что свобода — это ветер в лицо и небо над головой. Но свобода оказалась ещё и голодом, и холодом, и одиночеством, от которого ночами сжималось сердце. Однако она не жалела. Потому что даже самая горькая свобода лучше сладкой клетки».

Первое утро в заброшенной крепости встретило её не рассветом, а серым, сырым полумраком, который просачивался сквозь расщелины в скале. Рейнис проснулась от холода — драконье крыло, укрывавшее её ночью, было поднято, и Джеймон стоял у выхода из пещеры, глядя на море. Его зелёные глаза блестели в утреннем свете, а из ноздрей вырывались тонкие струйки дыма, которые ветер тут же развеивал над скалами. Он ждал, пока она проснётся, или просто наблюдал за горизонтом — Рейнис не знала. Она лежала на ворохе сухих листьев, которые сама натаскала прошлой ночью, и чувствовала, как ноющая боль во всём теле напоминает ей о вчерашнем побеге. Каждый мускул ныл, каждая кость ломилась — несколько дней непрерывного полёта, короткие остановки на скалистых островах, холод, ветер, отсутствие нормальной еды и сна дали о себе знать. Но внутри поселилась странная, пугающая тишина — такая, какая бывает после долгой бури, когда волны наконец успокаиваются. Никто не придёт. Никто не позовёт. Никто не прикажет и не продаст. Только она и дракон. И это чувство — быть наедине с собой и с огромным, диким миром — было одновременно страшным и освобождающим. Она медленно села, потянулась, хрустнув затекшей шеей. Потом поднялась, отряхнула листья с одежды и подошла к выходу из пещеры. Отсюда, с высоты, открывался вид на всю крепость — старую, сложенную из тёмного, почти чёрного камня, поросшую мхом и лишайником. Стены кое-где обвалились, но главные постройки ещё держались, удивляя своей древней прочностью. Внизу виднелся двор, заросший высокой травой и молодыми кустами, в центре чернел колодец, сложенный из грубых каменных плит, а в дальнем углу угадывались остатки конюшен. Над всем этим нависала скала с пещерой — их новым домом. Джеймон издал низкий, урчащий звук, как бы спрашивая: "Ну что, идём?" Рейнис кивнула, хотя дракон вряд ли нуждался в её разрешении. Она спустилась вниз, цепляясь за выступы, перепрыгивая через камни. Джеймон остался на скале, но его глаза следили за каждым её движением — спокойные, зелёные, уже не такие дикие, как в первую ночь. Обход крепости занял почти час. Рейнис заглянула в каждую комнату, где сохранилась крыша. В одной из них — видимо, бывшей кухне — нашла старый глиняный горшок с трещиной, но ещё пригодный для варки. В другой — ржавый нож, который она позже наточила о камень, потратив на это почти час и содрав кожу с пальцев. В третьей — кусок грубой, выцветшей ткани, которую можно было использовать как бинты или тряпки. В углу одного из залов валялась деревянная миска — расколотая, но склеить её можно было смолой. Колодец оказался действующим. Рейнис с трудом отодвинула тяжёлую деревянную крышку, проросшую мхом, заглянула внутрь. В глубине блеснула влага — чистая, холодная, отражающая серое небо. Она нашла старую бадью с верёвкой, кое-как отчистила её от пыли и грязи и опустила вниз. Когда она вытащила бадью, вода была студёной, на вкус — чуть солоноватой, но пить можно было. — С водой проблема решена, — сказала она, обращаясь к дракону, который наблюдал за ней с высоты. Джеймон фыркнул, выпустив облачко дыма, и спустился к берегу — нырять за рыбой. Рейнис осталась одна. Она стояла посреди заросшего двора, сжимая в руке лук — свой верный лук с серебряными насечками, подаренный Деймоном, — и смотрела на море. Где-то там, за горизонтом, остались мать, братья, Деймон. Там, где её хотели продать, как кусок мяса. А здесь был только ветер, холодные камни и свобода. — Я справлюсь, — сказала она себе. — Я должна. Дни потянулись однообразные, но в этой однообразности была своя, пугающая и одновременно успокаивающая размеренность. Рейнис вставала на рассвете — когда солнце только начинало золотить верхушки скал, а туман над морем ещё не рассеялся. Она проверяла лук: тетиву — не растянулась ли, оперение стрел — не отклеилось ли, наконечники — не затупились ли. Потом умывалась ледяной водой из колодца, завтракала остатками вчерашнего ужина и шла в лес. Лес начинался сразу за крепостной стеной — густой, смешанный, с дубами и соснами, с колючим кустарником и папоротниками в рост человека. Рейнис углублялась в него, стараясь двигаться бесшумно. Она научилась ступать так, чтобы не хрустели сухие ветки, замирать на мгновение, сливаясь с тенями, различать в шорохе листвы шаги зверя и шум ветра. Первые дни были полны провалов. Первый заяц ушёл от неё, когда стрела вонзилась в землю в двух шагах от цели. Второй — когда она перепутала расстояние и выстрелила слишком рано. Третий — когда ветер увёл стрелу в сторону. Она злилась, ругалась, но не сдавалась. "Я научусь, — твердила она себе. — У меня нет выбора". Она тренировалась каждый день, проводя в лесу по шесть‑восемь часов. Она изучала повадки зверей: когда зайцы выходят на кормёжку, где тетерева устраивают гнёзда, как белки перепрыгивают с ветки на ветку. Она училась определять расстояние на глаз, чувствовать направление ветра, компенсировать его поправкой в прицеле. К концу первой недели её стрелы стали ложиться точнее. Она уже не возвращалась с пустыми руками. Мясо — кролики, зайцы, иногда тетерев, — рыба из ручья, что текла в полумиле от крепости, яйца, которые она находила в гнёздах на скалах. Рацион был скудным, пресным — соли не было, специй тоже, — но она не голодала. Она научилась разводить костёр без огнива. Теперь она носила с собой два острых камня и трут из сухой травы, высекая искру быстрыми, точными ударами. Иногда уходило по полчаса, прежде чем появлялся первый дымок, но она не сдавалась. Огонь стал её единственным теплом по ночам. Она научилась готовить. Первые дни мясо было пережаренным — чёрным снаружи, сырым внутри. Потом она поняла, как правильно держать палку над углями, как определить готовность по цвету и запаху. Она варила похлёбку из трав и корешков в найденном глиняном горшке — на вкус она была горьковатой, но горячей и сытной. Она научилась шить из подручных средств — иголкой из рыбьей кости и нитками из сухожилий убитых животных. Зашила прорехи на куртке, которая была ей великовата, но становилась всё роднее. Починила сумку, в которой носила вещи. Сделала себе новую тетиву из сухожилий зайца, когда старая начала перетираться. Она научилась плести силки из тонких веток и травы. И однажды утром, обходя лес, нашла в одном из них запутавшегося кролика. Внутри появилось странное чувство гордости — она сделала это сама, без чьей‑либо помощи. Она была не просто беглянкой. Она была охотницей. Джеймон не вмешивался в её дела. Он делал своё — охотился в море, ныряя с высоты, как огромная чёрная стрела, и выныривая с серебристой рыбой в зубах. И так несколько раз. Спал на скале, свернувшись кольцом, и его чешуя поблёскивала на солнце, переливаясь тёмным серебром. Иногда он улетал на несколько часов, и Рейнис оставалась одна. Она не знала, куда он улетает, и не спрашивала. Он возвращался всегда — с рыбой или без, но всегда находил её, и она чувствовала себя в безопасности. Она заметила, что он стал спокойнее, что его взгляд уже не был таким диким, как в ту первую ночь на пике. Он привыкал к ней. Так же, как она привыкала к нему. По ночам, когда ветер выл в развалинах, она забиралась в пещеру, ложилась на ворох листьев — листья она меняла каждые несколько дней, чтобы не заводились насекомые, — укрывалась старым одеялом и драконьим крылом. Огромное, чёрное, испещрённое старыми шрамами, оно было таким тёплым, что она забывала о холоде. Она лежала, глядя на звёзды в расщелине скалы, и думала о доме. О братьях, Деймоне и матери. Злоба на Деймона уже не была такой острой. Она скорее жгла где‑то глубоко, как старая рана, которая болит только при касании. Она вспоминала, как он учил её стрелять, как поправлял локоть, как хвалил за удачные выпады. Вспоминала, как он назвал её дочерью. И каждый раз, когда эти воспоминания накатывали, у неё щемило сердце. "Почему ты не защитил меня?" — шептала она в темноту. Но ответа не было. Братьев она любила по-прежнему — безоговорочно, всей душой. Люка и Джоффри, но особенно Джейса. Он был для неё не просто братом — он был её союзником, другом, той ниточкой, которая связывала её с прошлой жизнью. Она скучала по нему так, что иногда просыпалась среди ночи от того, что ей казалось, будто он зовёт её. Она представляла, как он сидит на стене Драконьего Камня, смотрит на море и думает о ней. И это помогало ей заснуть. — Я должна написать ему, — сказала она однажды Джеймону. — Должна сказать, что я жива. Что я не забыла. Дракон приоткрыл один глаз и снова закрыл. Она восприняла это как согласие. Рейнис принялась искать чем писать. В одной из комнат крепости — видимо, бывшем кабинете или библиотеке — она нашла старую чернильницу. Чернила давно высохли, превратившись в чёрную, въевшуюся в камень корку. Но на дне осталась какая‑то тёмная пыль, пахнущая железом. Она собрала её, развела водой, добавила сажи из костра и получила жидкую, бледную массу, которая отдалённо напоминала чернила. Вместо пергамента — береста. Она нарезала её с берёз, росших на склоне холма за крепостью. Береста была шершавой, чернила расплывались по ней, образуя странные кляксы, но писать было можно. Вместо пера — заточенная палочка, которую она выстругала из сосновой ветки. Она села у костра, подложив под спину старый камень, и начала писать. Сначала буквы получались корявыми, дрожащими — она давно не держала в руках ничего, кроме лука и ножа. Но постепенно рука привыкала. "Джейс, это я. Рейнис. Я жива. Я далеко, но я в безопасности. Не ищи меня. Не говори никому, что получил это письмо. Я скучаю по тебе. Я скучаю по всем. Расскажи, как вы. Как мама? Как наш папа? Я не сержусь на них. Ну, почти не сержусь. Пиши мне. Я буду ждать. Оставь ответ под большим дубом на северном склоне холма за замком — тем, где мы с тобой прятались в детстве. Я найду способ забрать. Рейнис". Она перечитала письмо, поправила расплывшуюся букву, сложила бересту и запечатала древесной смолой. Письмо нужно было отправить. Но как? Воронов у неё не было. Голуби — тоже. Она вышла на берег и долго смотрела на чаек, которые кружили над морем, высматривая рыбу. Большие, серебристые, с чёрными кончиками крыльев. Они не боялись людей — вернее, не боялись драконов, потому что Джеймон не обращал на них внимания. "Если они могут летать домой, почему бы им не унести письмо?" — подумала она. Она выследила одну чайку — крупную, с ярко-жёлтым клювом. Несколько дней она подкармливала её остатками рыбы, которую Джеймон приносил с охоты. Чайка привыкла, стала садиться рядом, брать еду с руки. Потом Рейнис поймала её — осторожно, чтобы не повредить крылья, — привязала к лапке письмо тонкой ниткой из сухожилий и отпустила. — Лети домой, — сказала она. — Лети к Джейсу. Чайка взмыла в небо, покружила над крепостью и взяла курс на запад — туда, где за горизонтом угадывался Драконий Камень. Джейс нашёл письмо через несколько дней. Он гулял по стене, глядя на море, и вдруг огромная серебристая чайка села прямо на парапет перед ним, вытянув лапку. Он узнал её — таких чаек не было в округе, они держались ближе к побережью Речных земель. На лапке болтался странный свёрток из бересты, запечатанный смолой. Он снял его, развернул дрожащими пальцами — и узнал почерк сестры. Береста, расплывшиеся чернила, корявые, но такие родные буквы. Сердце забилось быстрее, в горле встал комок, глаза защипало. Он перечитал письмо трижды, прячась от ветра, и спрятал бересту под рубашку — ближе к сердцу. Он не плакал. Не в этот раз. Он только сжал челюсти, вытер глаза тыльной стороной ладони и пошёл в библиотеку, где можно было писать без лишних глаз. В библиотеке пахло пылью и старым пергаментом. Он сел за стол, нашел чернила, перо и написал ответ. "Рейнис, я так рад, что ты жива. Я так скучал. Я не скажу никому. Обещаю. У нас всё плохо. Мама злая, она почти не выходит из своих покоев. Папа сам не свой. Он всё время молчит и смотрит на море. Лорды шепчутся, что война с зелёными неизбежна. Я молюсь, чтобы ты вернулась. Не пропадай без вести. Я буду писать. Я узнал это место — мыс Кровавый Камень. Старая крепость, о которой я читал в книгах. Там никто не живёт. Будь осторожна. Там могут быть дикие звери и змеи, но ты справишься. Ты сильная. Пришли ещё вестей. Твой брат, Джейс". Он сложил письмо, запечатал воском, поднес к губам — будто поцеловал сестру, — и пошёл к большому дубу на северном склоне холма, как просила Рейнис. Трава была мокрой от росы, ветер трепал волосы. Он положил письмо под корень, придавил камнем. А сверху поставил маленький знак — сложил три веточки пирамидкой, чтобы она знала: здесь есть ответ. Чайка, терпеливо ждавшая на ветке, слетела вниз, взяла письмо в клюв и улетела. Рейнис ждала. День за днём её стрелы ложились всё точнее. Она становилась лучшей — не потому, что хотела кого-то победить, а потому, что это было единственное, что она умела, кроме выживания. Через десять дней чайка вернулась. Рейнис увидела её издалека — белую точку на фоне серого неба, медленно приближающуюся. Сердце ёкнуло, замерло, потом забилось чаще. Она выбежала навстречу, протянула руку. Птица села ей на плечо, будто к старой знакомой, и протянула лапку с привязанным свёртком. Рейнис сняла письмо, развернула. Почерк Джейса — не такой уж аккуратный, но узнаваемый, с вылетающими за строку буквами и кляксами. Она прочитала раз, другой, третий. На глазах выступили слёзы — не от боли, а от того, что он жив, он помнит, он не предал. "Мыс Кровавый Камень, — прошептала она, глядя на море. — Значит, вот где мы". Теперь у этого места было название. У неё был дом, пусть и разрушенный, холодный, обветшалый, но её. У неё был дракон — дикий, страшный, но преданный. У неё был брат, который писал ей письма и хранил её тайну. Она села писать ответ прямо на камне, подложив под бересту плоский голыш. Рассказала о своей жизни — об охоте, о луке, о драконе, о том, как научилась разводить костёр без огнива, как спала в пещере под крылом чудовища, которое стало ей почти родным. Писала долго, бересту за берестой. "Джейс, у меня всё хорошо. Я понемногу учусь. У меня есть дракон. Он меня принял. Я назвала его Джеймон. В честь тебя и Деймона. Не обижайся, что не только в твою честь. Деймон был мне отцом. Даже после того, как он сказал те слова, я не могу забыть, как он учил меня стрелять, как обнимал по ночам. Это сложно. Здесь красиво. Море, лес, скалы. Иногда я вижу корабли на горизонте. Я стою на скале и смотрю на них — и думаю, не плывут ли они к Драконьему Камню. Передай привет Люку и Джоффри. Скажи, что я их люблю и что я вернусь. Когда-нибудь. Рейнис". Она отправила письмо с той же чайкой. Птица больше не боялась, садилась на плечо, позволяла гладить себя, брала еду из рук. — Лети, — сказала Рейнис. — Передай Джейсу. И возвращайся скорее. Прошёл ещё месяц. Рейнис привыкла к новой жизни. Она знала каждую тропинку в лесу, каждый ручей, каждый удобный выступ на скале. Она могла убить зайца с пятидесяти шагов, а тетерева — с семидесяти. Она научилась солить мясо морской водой, сушить рыбу на ветру, собирать съедобные коренья и травы. Она больше не чувствовала себя чужой в этом мире. Она стала его частью — дикой, свободной, независимой. И каждый вечер, когда солнце садилось в море, окрашивая воду в багровый и золотой, она забиралась на спину Джеймона, и они летели вдоль берега — низко, почти над волнами, так что брызги моря оседали на её лице. Ветер трепал её короткие серебряные волосы, и сердце билось ровно, спокойно. В такие моменты она забывала о прошлом — о предательстве матери, о словах Деймона, о войне, о зелёных. Она была просто Рейнис. И у неё был дракон. Но иногда, возвращаясь в крепость и разжигая костёр во дворе, когда сумерки сгущались над развалинами, она думала о доме. О том, что там, за горизонтом, остались мать, братья, Деймон. О том, что она не знает, живы ли они, что происходит с королевством, не началась ли война. И в груди зарождалась тревога, как предчувствие беды. Пока же она просто жила. Училась стрелять, училась выживать, училась ждать. Чайка, которая носила письма, стала ей верным другом. Она прилетала каждые две-три недели, принося ответы от Джейса — короткие, тревожные, полные любви и страха. Рейнис писала в ответ, стараясь быть спокойной, стараясь не показывать, как ей тяжело. И каждый раз, отпуская птицу, она смотрела ей вслед, пока та не превращалась в точку на горизонте. — Лети, — шептала она. — Лети домой. Она не знала, что однажды чайка принесёт весть, которая заставит её забыть о страхе и осторожности.