Старшая кровь

«Она не знала, куда летит. Не знала, выживет ли. Знала только одно: оставаться здесь, среди тех, кто готов продать её врагу, она не может. Даже если это стоит жизни».

Решение пришло не вдруг. Оно зрело несколько дней с того самого момента, как Деймон произнёс свои слова о том что её мать права. Рейнис почти не спала, лежала на кровати, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри затягивается узел. Узел из обиды, гнева и отчаяния. Она пыталась найти выход, но каждый путь упирался в стену: если останется — её выдадут замуж за Эймонда, за одноглазого убийцу. Если будет бунтовать — запрут в башне, и тогда тем более не сбежать. Если попросит помощи — не дождётся. Деймон предал. Мать продала. Братья слишком малы, чтобы понять, а если бы и поняли — не смогли бы защитить. Оставалось одно: бежать. Навсегда и желательно надолго. Даже если это будет стоить жизни. Даже если встретит Каннибала который возможно сожрёт её, как сжирал всех, кто к встречался ему на пути. Потому что смерть от дракона казалась ей честнее, чем жизнь в постели врага. В последние дни перед побегом Рейнис бродила по замку, стараясь не привлекать внимания. Она вглядывалась в лица близких, запоминая каждую чёрточку: мягкую улыбку Джейса, круглые глаза Люка, непослушные темные кудри Джоффри, усталую складку между бровями матери и этот тяжёлый, изучающий взгляд Деймона, который она так любила и так ненавидела теперь. Она знала, что видит их в последний раз и может быть, никогда не вернётся. И тогда в её голове созрела мысль: оставить им что‑то на память. Не просто вещи, а частицу себя. То, что было дорого ей самой. То, что она носила, хранила и любила. Чтобы они помнили и знали что она ушла не из злобы, а из необходимости. Чтобы, когда боль утихнет, они смогли прикоснуться к этим предметам и почувствовать её тепло. Джейсу она подарила свой старый гребень из слоновой кости — тот, которым расчёсывала короткие волосы каждое утро. Гребень был простым, без украшений, но она возила его с собой с детства, когда ещё носила длинные косы. Он был её талисманом, свидетелем всех её детских слёз и обид. Она протянула его брату, и тот удивился. — Ты же его никогда никому не давала, — сказал Джейс, вертя гребень в руках. — Теперь он твой. Пусть напоминает тебе, что старшая сестра всегда с тобой, даже если её нет рядом. Обещай, что будешь беречь его и иногда расчёсывать им волосы — как я делала, когда ты был маленьким. Джейс покраснел, но кивнул. — Обещаю. А ты правда скоро вернёшься? — Скоро, — соврала она, погладила его по голове и ушла быстрым шагом, чтобы он не увидел её слёз. Люку — самому чувствительному, самому нежному — она подарила маленький кожаный браслет, который плела сама, когда не могла уснуть. Он был сплетён из тонких полосок чёрной кожи, застёгивался на серебряную пуговку в виде драконьей головы. Рейнис носила его на левой руке с двенадцати лет, и он впитал тепло её запястья. — Это тебе, — сказала она, опустившись перед ним на корточки. Люк взял браслет, повертел, приложил к своей руке. — Он слишком большой, — заметил он. — Ты вырастешь. А пока можешь хранить его под подушкой. Он будет охранять твои сны. И когда захочешь меня увидеть — сожми его в кулаке, и я приду. Даже издалека. Люк поднял на неё доверчивые глаза. — Прямо как в сказке? — Прямо как в сказке, — кивнула она, поцеловала его в лоб и ушла, пока он не спросил, почему в её глазах блестит влага. Джоффри, самому младшему, она подарила свою старую чернильницу из резного камня — ту, с которой она училась писать первые буквы. Чернильница была потёртой, края выщерблены, но внутри ещё оставалась капля засохших чернил. Рейнис хранила её как память о том, как мать учила её выводить "Рейнис Таргариен" на пергаменте. — Возьми, — сказала она младшему брату. — Это моя чернильница. Когда научишься писать как следует, черни в неё чернила и пиши мне письма. Я буду их ждать. Джоффри нахмурился, взял чернильницу. — А ты их прочитаешь? — Обязательно. И отвечу. Он кивнул, довольный, и побежал показывать находку няньке. Рейнис смотрела ему вслед и чувствовала, как что-то обрывается в груди. Рейнире она решила оставить книгу. Не какую‑то драгоценную, а свою, личную — старенький сборник валирийских баллад, который она читала по ночам, когда не могла уснуть. На полях сохранились её детские каракули, рисунки драконов, пометки о том, что понравилось, а что нет. Эта книга была с ней с восьми лет. Рейнира когда‑то подарила её, и теперь она возвращала подарок — не как упрёк, а как знак: я помню, что ты дала мне жизнь. Но жизнь, которую ты отнимаешь, забирая свободу. Она положила книгу на стул у двери материнских покоев и тихо сказала: — Когда прочитаешь её, вспомни, какой я была. Когда‑то ты меня любила. Может быть, полюбишь снова. Она не ждала ответа и не услышала. Деймону она ничего не хотела дарить. Слишком остра была боль предательства. Но когда она перебирала свои вещи в сундуке, рука наткнулась на старый шарф — чёрный, шерстяной, которым она укутывала шею по ночам, когда выходила на стену. Она носила его последние два года, и он пах ею — дымом, кожей и морем. Деймон часто дразнил её за этот шарф, говорил, что она выглядит как старая торговка. Но иногда, когда ветер был особенно холодным, он сам заботливо поправлял его на её шее. Рейнис сжала шарф в кулаке. Внутри боролись два чувства — обида и благодарность. Победила благодарность. Он был отцом. Не по крови, но по сердцу. Он научил её стрелять, защищать себя и не сдаваться. Он обнимал её, когда она плакала. И теперь она уходила, потому что он не смог защитить её от матери. Не смог или просто не захотел. Она оставила шарф на подоконнике в его комнате — там, где он обычно сидел по ночам с кружкой вина. И написала на клочке пергамента: "Папа, не вините себя. Вы научили меня быть сильной. Это я выбираю свободу. Прощайте". Она знала что он поймёт, потому что он тоже был изгнанником. Он тоже выбирал свободу, когда остальные ждали от него покорности. Ночь побега наступила тихая, безлунная. Ветер разогнал облака, но луну скрыли тяжёлые серые тучи, и только звёзды мерцали в вышине, холодные и равнодушные. Рейнис выскользнула из комнаты, когда замок погрузился в сон. Шаги её были бесшумны — она много лет тренировалась двигаться тихо, красться, не привлекать внимания, и теперь эти навыки пригодились как никогда. На ней был чёрный костюм: плотная рубашка с длинным рукавом, штаны из толстой ткани, мягкие сапоги — всё чёрное, чтобы сливаться с тенями. Поверх накинула чёрную накидку с капюшоном — ту самую, в которой тренировалась по ночам, когда хотела остаться незамеченной. Капюшон низко надвинут на лоб, короткие серебряные волосы спрятаны. Никто не должен узнать её. Никто не должен остановить. Сумка из плотной кожи висела на левом плече. В ней лежали самое необходимое: сменная рубашка, пара чулков, фляга с водой, кусок хлеба, завёрнутый в тряпицу, и небольшой нож для мелких нужд. И ещё один костюм — чистый, тёмно-синий, который она никогда не носила. Он лежал в сундуке, новый, ни разу не надетый. Зачем она его взяла? Сама не знала. "Может, пригодится, — подумала она, затягивая ремень сумки. — Или просто на память". Она не знала тогда, что именно в этом костюме, много дней спустя, она войдёт в тронный зал Драконьего Камня — не как изгнанница, не как беглянка, а как спасительница. Но сейчас она об этом не догадывалась. Лук — старый, с серебряными насечками, подарок Деймона, — она перекинула через спину, колчан со стрелами прикрепила к поясу с правого бока. Два кинжала холодили кожу на левом боку — один с рубином, подарок матери, другой с драконьей головой, от Деймона. Тяжёлые, надёжные, они придавали уверенности. Саблю она не взяла — слишком громкая, слишком заметная, она могла звякнуть или за что-то зацепиться. Лук был её выбором. Из лука она могла бить издалека, не приближаясь к врагу. Лук был её свободой сейчас. Рейнис ещё раз оглядела свою комнату — кровать с измятой простынёй, выцветший гобелен на стене, маленькое окно с видом на море. Здесь прошло её детство. Здесь она плакала по ночам, когда Лейнор не замечал её. Здесь впервые взяла в руки меч. Здесь узнала, что такое быть преданной. Комната казалась теперь чужой, холодной, как склеп. Она задула свечу и вышла в коридор. Коридоры Драконьего Камня в ночи были пустынны и тихи. Только далёкие шаги стражи нарушали тишину, но Рейнис знала тропы, по которым можно обойти всех. Она скользила вдоль стен, прижималась к теням, замирала на секунду, когда вдалеке показывался свет факела, и снова двигалась дальше. Её сердце колотилось где‑то в горле, но дыхание было ровным — годы тренировок научили её контролировать страх. Вот кухня, где догорают очаги, пахнет хлебом и золой. Вот маленькая дверь, которую вечно забывают запереть — её знают только дети и те, кто не хочет попадаться на глаза стражникам. Рейнис толкнула дверь, она со скрипом отворилась, и холодный ночной воздух ударил в лицо — свежий, солёный, пахнущий морем и свободой. Она вышла наружу. Замок спал. Только на стенах горели редкие факелы, и где-то вдалеке перекликались стражи. Рейнис спустилась к скалам, держась теней, перебегая от валуна к валуну. Лук за спиной не мешал, сумка не тянула — всё было подогнано так, чтобы не издать ни звука. Она шла к драконьему пику. Дорога вверх была трудной. Тропа, которую Рейнис знала с детства, заросла кустарником, камни осыпались под ногами, и несколько раз она едва не сорвалась. Ветер трепал её чёрную накидку, бросал в лицо песок. Где-то внизу, в замке, зажглись новые факелы — ночная смена стражи. Рейнис пригнулась, переждала, потом двинулась дальше. Она не знала, куда полетит. Не знала, какой дракон согласится принять её. Но знала, что должна попытаться. Без дракона её поймают в первый же день — пешком далеко не уйдёшь, а лошадь заметят и поднимут тревогу. А на драконе она сможет улететь туда, где её никто не найдёт. На Север, в Эссос, на какой-нибудь забытый богами остров в Узком море. Лишь бы подальше от Драконьего Камня, от матери, от Деймона, и от Эймонда. Она поднималась всё выше, пока не оказалась на широкой каменной площадке, где скалы расступались, образуя ровный уступ. Отсюда открывался вид на весь замок — его тёмные башни и стены, светящиеся окна, где спали её братья. Отсюда она видела последние огни дома, который покидала, может быть, навсегда. — Прощайте, — шепнула она в ночь, и ветер унёс её голос. — Простите меня. Я не могла иначе. Она уже собралась идти дальше, к пещерам, где обитали дикие драконы, как вдруг услышала дыхание. Тяжёлое, хриплое и горячее дыхание. Вдруг запахло серой и старой кровью. Рейнис замерла. Рука сама легла на кинжал. Она медленно, очень медленно повернулась. Он стоял в десяти шагах — огромный, чёрный, как сама ночь. Его чешуя поблёскивала в свете далёких звёзд, переливаясь тёмным серебром. Глаза горели зелёным, как ядовитое пламя, — вертикальные зрачки сузились, разглядывая её. Он вышел из расселины бесшумно, загородив собой путь. Никто не знал, как он здесь оказался, — Каннибал обычно держался восточных скал, подальше от людей. Но сегодня он был здесь. Будто ждал её. Рейнис слышала о нём с детства. Каннибал, который пожирает яйца и детёнышей. Каннибал, которого никто не смели приручить. Каннибал, который сжигал всех, кто приближался, кислотой, разъедающей камень. Легенды о нём рассказывали на ночь, чтобы пугать детей. Она знала, что он безумен, что он не подчиняется никому, что он страшнее Вхагара, потому что его не остановить ни лаской, ни силой. Он был чудовищем. И он был её единственным шансом. Рейнис смотрела в его глаза — зелёные, горящие древней, нечеловеческой мудростью, полные холода и огня одновременно. Она не отступала. Внутри неё не было страха, только отчаяние и холодная, стальная решимость, которая не оставляла места для слабости. — Ты убьёшь меня? — спросила она шёпотом. — Или дашь уйти? Мне всё равно. Я всё равно уже мертва для них. Для матери, которая продала меня врагу. Для Деймона, который назвал меня дочерью, а потом сказал: "Твоя мать права". Для братьев, которых я больше никогда не увижу. Я — призрак, который улетает. Каннибал не двигался, и только смотрел. Его ноздри раздувались, втягивая её запах. Рейнис чувствовала жар, исходящий от его тела, — даже на расстоянии он грел, как большой камин. В воздухе пахло серой, дымом и чем-то ещё — дикой, первобытной силой, которую невозможно обуздать, но можно попытаться приручить. — Если ты хочешь съесть меня — ешь, — продолжала она, делая медленный шаг вперёд. — Может быть, тогда я перестану чувствовать эту боль. Может быть, тогда я наконец успокоюсь. Ещё один шаг вперёд. Каннибал не рычал, не шипел...только смотрел. Она протянула руку. Голую, без перчатки, с разбитыми костяшками, с тонкими шрамами на пальцах от старых тренировок. Рука дрожала — от холода, от напряжения, от того, что она делала что-то безумное. Никто не выживал после встречи с Каннибалом. Но она была готова умереть, потому что смерть была лучше чем участь которую ей уготовили. — Лети со мной, — сказала она, и голос её вдруг окреп. — Или убей. Мне всё равно. Последние слова ударили в тишину, как удар колокола. Она не лгала. Ей действительно было всё равно. Свобода или смерть — оба исхода казались прекраснее жизни в золотой клетке, с одноглазым монстром в мужьях. Каннибал рыкнул — низко, протяжно, так, что задрожали камни под ногами. Его дыхание обдало её жаром, пахнуло серой и пеплом. Она не отшатнулась. Стояла, как скала, с протянутой рукой, и ждала. Прошла секунда, потом другая, третья. А потом чудовище наклонило голову. Его морда, покрытая шипами и старыми шрамами, приблизилась к её ладони. Рейнис почувствовала тепло — живое, горячее, как угли в камине, как сердце, которое билось в груди у дракона. Оно пульсировало, перекатывалось под чешуёй, и она вдруг ощутила странную связь — будто между ними пролетела искра. Каннибал лизнул аккуратно её пальцы, своим шершавым, горячим языком. Его глаза — зелёные, безумные — вдруг стали почти спокойными. Не покорными, нет. Но принимающими. И в этот момент она поняла что он выбрал её. Или она выбрала его. Неважно. Они были теперь одно. Чудовище и изгнанница. Дракон, которого никто не мог приручить, и девочка, которую никто не хотел защищать. Рейнис не помнила, как взобралась на его спину. Всё произошло как в тумане — она ухватилась за шипы, подтянулась, перекинула ногу через широкую шею. Чешуя была тёплой, гладкой на ощупь, пахла серой и свободой. Каннибал взревел — так, что задрожали скалы, так, что в замке зажглись все окна, так, что драконы в пике завыли в ответ. Его рёв был подобен грому, он катился над морем, над скалами, над спящим Драконьим Камнем. Расправил свои огромные, чёрные крылья будто паруса старого корабля, рваные по краям, покрытые старыми шрамами от битв и взлетел. Холодный, обжигающий ветер ударил в лицо. Рейнис вцепилась в шипы на его шее, прижалась к чешуе, чувствуя, как под ней бьётся огромное, дикое сердце. Они поднимались выше замка, выше башен, выше облаков. Внизу горели факелы, бегали люди, кричали стражники. Рейнис видела мать, выбежавшую на стену в одной ночной рубашке, с распущенными волосами, с лицом, искажённым ужасом. Видела Деймона, вскочившего на Караксиса, который уже рвался в небо. Видела, как они смотрят вверх, как машут руками, как кричат её имя — но ветер уносил звуки, превращая их в неразборчивый шёпот. Она не ответила. Она смотрела вперёд, туда, где начиналась свобода. Туда, где море сливалось с небом, где не было ни Эймонда, ни Рейниры, ни Деймона, ни обещаний, которые оказались ложью. — Прощайте, — прошептала она в ночь, и Каннибал, будто услышав, взмыл ещё выше. Они летели в темноту, в неизвестность, в мир, где Рейнис сама выбирала свою судьбу. И впервые за долгое время она чувствовала не страх, а облегчение. Тяжесть, давившая на плечи, исчезла. Обида, гнев, отчаяние — всё осталось где-то там, внизу, в замке, который был её домом и её тюрьмой. Она была свободна. Сейчас.