Старшая кровь

«Она думала, что ненависть — это холод. Но когда перед ней стоял тот, кто бросил её, кто сделал вид, что умер, кто никогда не любил, она поняла: ненависть — это огонь. И он сжигал всё на своём пути».

День начался как обычно. Серое небо затянуло тучами, моросил мелкий, противный дождь, и ветер с моря приносил запах водорослей и соли. Рейнис проснулась затемно, как всегда, натянула кожаную куртку — ту самую, что когда‑то принадлежала Деймону, — и вышла на плац. Но тренировку пришлось отменить: земля раскисла, мишени промокли, а старый капитан стражи только покачал головой: "Принцесса, сегодня не день для мечей". Она не стала спорить. Вернулась в замок, переоделась в сухое — мягкую белую рубашку, свободные штаны, — и побрела в большой зал. Там было тихо. Камин горел, отбрасывая оранжевые блики на каменные стены и выцветшие гобелены. Джейс сидел на полу с деревянным мечом, оттачивая удары по воображаемому противнику. Люк возился с игрушечным драконом, который когда‑то принадлежал самому Деймону — старым, потрёпанным, с оторванным крылом, но Люк любил его больше всех остальных игрушек. Джоффри спал на креслецо, свернувшись калачиком, и его тёмные кудри разметались по подушке. Рейнис села на скамью у стены, взяла в руки лук — тот самый, подаренный Деймоном, — и принялась перебирать стрелы. Проверяла оперение, наконечники, древки. Это занятие успокаивало, помогало собраться с мыслями. В голове крутились обрывки недавних событий: собрание, где она назвала Деймона папой; его слова о том, что он лгал из страха; тёплый вечер, когда они сидели у камина и он гладил её по волосам. Внутри разливалось тепло — то самое, которое она так долго искала. Вдруг тяжёлые дубовые двери в дальнем конце зала распахнулись с глухим, зловещим скрипом. Рейнис подняла голову и мир вокруг рассыпался на осколки. На пороге стоял Лейнор. Лейнор Валерион. Она узнала его сразу. Не по лицу — лицо изменилось, постарело, в висках пробилась седина, вокруг глаз залегли глубокие морщины. Она узнала его по осанке. По той особенной, холодной манере держать голову чуть наклонно, будто он оценивал всё вокруг и находил недостаточным. Он был одет в дорожный плащ из плотной ткани, сапоги в грязи, на поясе — меч, которого она раньше не видела. — Я вернулся, — сказал он, и голос его прозвучал буднично, словно он отлучился на час, а не на годы. Стрела выпала из рук Рейнис и с глухим стуком покатилась по каменному полу. В зале повисла тишина — такая густая, что стало трудно дышать. Джейс замер с деревянным мечом на полпути. Люк поднял голову, уставился на незнакомца круглыми глазами. Даже Джоффри, будто почувствовав напряжение, заворочался во сне и тихо всхлипнул. — Ты… — начала Рейнис, но голос сорвался, превратился в хрип. Она сглотнула, выдохнула, заставила себя говорить. — Ты жив. — Как видишь, — Лейнор шагнул в зал, не спрашивая разрешения. Его сапоги гулко стучали по камням. Он огляделся, скользнул взглядом по Джейсу, по Люку, по Джоффри, и наконец остановился на Рейнис. — А ты выросла. Не узнать. И волосы…короткие. Непривычно. Раньше ты носила длинные. Рейнис медленно встала, чувствуя как дрожат её колени. Внутри поднималось что‑то тёмное, горячее, незнакомое — смесь ярости, обиды и какой‑то дикой, первобытной ненависти. — Ты инсценировал свою смерть, — сказала она, и каждое слово давалось с трудом, будто она выплёвывала камни. — Ты бросил нас. Мать, братьев, меня...Мы оплакивали тебя. Я стригла волосы в трауре, а ты всё это время был жив. Ты скрывался. — Я сделал то, что должен был, — ответил Лейнор холодно. В его глазах не было ни капли раскаяния, ни тени смущения. Только привычное, ледяное равнодушие. — Не тебе меня судить, девочка. — Девочка? — голос Рейнис задрожал от гнева. — Я — твоя дочь. Или ты забыл? — Я помню, — он усмехнулся — коротко, безрадостно. — Ты всегда была слишком эмоциональной. Как и твоя мать. Из бокового прохода, ведущего в личные покои, вышел Деймон. Он, видимо, услышал голоса. Увидев Лейнора, он замер на мгновение — как хищник, почуявший добычу, — а потом медленно, с тяжелой, звериной грацией двинулся вперёд. Его рука легла на эфес меча. На лице не было ни удивления, ни страха — только холодная, выверенная ярость. — Лейнор, — произнёс он. Голос был тихим, почти ласковым, но в нём звенела сталь, от которой у слуг подкашивались колени. — Ты посмел вернуться? — Это мой дом, — Лейнор не отступил. Он выдержал взгляд Деймона — что требовало немалого мужества или глупости. — Я был мужем Рейниры. Я отец её детей. Мне здесь место. — Ты был никем, — рыкнул Деймон. — Ты бросил их. Ты умер для них. Ты притворился мёртвым, чтобы сбежать от ответственности. А теперь, когда опасность миновала, ты приполз обратно? — Я не приполз. Я вернулся, потому что это мой дом. — Лейнор скрестил руки на груди, и в его позе появилась вызывающая самоуверенность. — А ты, Деймон, всего лишь занял моё место. Изгнанник, убийца, наёмник. Ты думаешь, эти дети — твои? Думаешь, она — твоя дочь? — Не смей, — прорычал Деймон, делая шаг вперёд. — А что я такого сказал? Правду? — Лейнор не замолчал. Наоборот, его голос стал громче, будто он чувствовал себя в безопасности. — Ты не её отец. Ты никто для неё. Всего лишь муж её матери. Ты думаешь, она называет тебя папой по-настоящему? Она просто ищет замену. Кого-то, кто бы её пожалел. Деймон уже открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Рейнис бросилась вперёд. Она не помнила, как оказалась рядом с ним. Как её кулак, сжатый до хруста в костяшках, врезался в лицо Лейнора. Удар пришёлся в челюсть — плотно, со всей силы, на которую она была способна. Лейнор пошатнулся, отступил на шаг, прижал руку к лицу. Из разбитой губы потекла кровь. — Ты… — начал он, но она не дала договорить. Второй удар пришёлся в солнечное сплетение. Лейнор согнулся, выдохнув с хрипом. Третий — в плечо, сбивая с ног. Четвёртый — снова в лицо, в нос, раздался хруст, и кровь хлынула ручьём. Она била не мечом, не кинжалом — голыми руками. Вкладывала в каждый удар всю свою боль за годы холодного равнодушия. За каждое "иди играй", за каждый взгляд сквозь неё, за каждое утро, когда она просыпалась с мыслью: "Почему он меня не любит?". За ночи, когда она плакала в подушку. За день, когда она стригла волосы в трауре, чувствуя облегчение от его смерти. — Ты не отец! — кричала она, и слёзы текли по её лицу, смешиваясь с кровью, которая брызгала с её кулаков. — Ты никогда им не был! Ты даже не пытался! Ты смотрел на меня как на пустое место! Исчез! Притворился мёртвым! А я…я плакала! Я думала, что свободна! А ты жив! Лейнор упал на колени, потом на пол. Он пытался закрыться руками, но она отбрасывала их, продолжая бить. В какой-то момент он перестал сопротивляться — просто лежал, прижимая ладони к лицу, и из-под пальцев сочилась кровь. — Рейнис! — голос Деймона прорвался сквозь пелену ярости. — Остановись! Она замерла. Руки дрожали, костяшки были разбиты в крови, на пальцах — тёмная, липкая влага. Дыхание вырывалось рваными толчками. Она смотрела на Лейнора — на человека, который дал ей жизнь, но никогда не был отцом. Он лежал в луже крови, лицо его превратилось в кровавое месиво, один глаз заплыл, нос свёрнут набок, губа рассечена. Он дышал тяжело, с хрипом, но был жив. Вокруг стояли лорды — кто-то пришёл на шум, кто-то был в зале с самого начала. Слуги замерли с подносами в руках. Джейс смотрел на сестру круглыми от ужаса глазами. Люк плакал, прижимая к груди игрушечного дракона. Нянька выбежала с Джоффри на руках. Рейнис выпрямилась. Вытерла лицо тыльной стороной ладони — кровь размазалась по щеке, по подбородку, попала на светлую рубашку. Короткие серебряные волосы растрепались, торчали в разные стороны. Она чувствовала на себе десятки взглядов — страх, уважение, ужас. Ей было всё равно. — Стража, — сказала она, и голос её был холоден, как зимний ветер над морем. — Взять его. В темницу. До особого распоряжения. Капитан стражи — старый воин, который учил её держать меч, — колебался. Он перевёл взгляд на Рейниру, которая стояла бледная, вжавшись в спинку кресла. Королева молчала. Её губы дрожали, но она не произнесла ни слова. Деймон тоже молчал. Он смотрел на Рейнис — не с осуждением, не с ужасом. С чем-то похожим на изумление и гордость. Словно видел перед собой не падчерицу, не девочку, а равного. Воина, который не боится пачкать руки. — Вы слышали принцессу, — сказал он наконец. — Выполняйте. Стражники подхватили Лейнора под руки и поволокли к выходу. Он не сопротивлялся — не было сил. Только смотрел на Рейнис мутным, заплывшим глазом, и в этом взгляде исчезло даже равнодушие. Осталась только пустота. Когда дверь за ним закрылась, Рейнис развернулась и быстрым шагом направилась к выходу из зала. — Рейнис, — окликнула мать. — Не сейчас, — бросила она, не оборачиваясь. — Я хочу побыть одна. Она не слышала, как Деймон позвал её. Не слышала, как Джейс заплакал в голос. Не слышала, как Люк спросил: "Почему сестра такая злая?". Она шла по коридорам, не разбирая дороги, и в голове гудело. Кровь на руках сохла, превращаясь в тёмную, липкую корку. Шаги гулко отдавались в каменных сводах. Она сделала это. Она избила человека, родного отца. Своими же руками, до крови. Внутри не было удовлетворения. Не было облегчения. Только пустота — большая, холодная, как зимнее море. И страх. Не перед Лейнором — перед собой. Потому что в тот момент, когда она его била, она хотела не просто наказать. Она хотела убить. Она заперлась в своей комнате. Задвинула засов, чего никогда не делала раньше. Села на кровать, обхватила колени, уставилась в стену. Руки дрожали, костяшки пульсировали болью. На белой рубашке — кровавые брызги. На щеке — чужак кровь, засохшая, стягивающая кожу. Стук в дверь раздался через час. — Рейнис, открой, — голос Рейниры. Усталый, встревоженный. — Пожалуйста, уйди, — ответила она. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. — Рейнис, я не уйду, пока… — Я сказала, уйди! Тишина. Потом удаляющиеся шаги. Через полчаса постучал Джейс. — Сестрёнка, ты как? — голос дрожал. — Я принёс тебе яблоко. Сладкое. Ты любишь сладкие. — Спасибо, Джейс. Положи у двери. Я потом возьму. — Ты плакала? — Нет. Иди, не бойся. — Я не боюсь. Я тебя люблю. Она не ответила. Слышала, как он положил яблоко, как его шаги затихли в коридоре. Комната погружалась в сумерки. Дождь за окном усилился, барабанил по стеклу, и Рейнис казалось, что капли смывают кровь с её рук. Но кровь не смывалась. Она думала о Лейноре. О том, как в детстве протягивала ему рисунки, а он отворачивался. Как она умоляла его посмотреть на её тренировки, а он говорил "неплохо для девочки" и уходил. Как он никогда не обнимал её. Ни разу. Как она ждала его любви, как надеялась, как верила и как пустота внутри становилась всё больше. А потом он умер, и ей стало легче. А теперь он вдруг жив, и она чуть не убила его. — Что я наделала? — прошептала она в пустоту. В покоях Рейниры горел камин. Дрова трещали, искры взлетали вверх и гасли, не долетев до потолка. Рейнира сидела в кресле, сжимая кубок с вином, но не пила. Деймон стоял у окна, глядя на море, чёрное в свете уходящего дня. — Она не открывает никому, — сказала Рейнира. — Уже несколько часов. Я боюсь за неё. — Она сильная, — ответил Деймон, не оборачиваясь. — Сильная — да. Но она сейчас внутри разбита. Она сделала то, что должна была сделать я. Я должна была выгнать его, арестовать, наказать. А она…она взяла всё на себя. И теперь ей стыдно. Не за то, что ударила — за то, что ей не стыдно. Понимаешь? Деймон повернулся. — Она защищала семью. Защищала меня. Это не стыдно. — Знаю. Но она не примет утешений. Она оттолкнёт любого, кто попытается её жалеть. — Рейнира поставила кубок, встала, подошла к нему. — Ты должен пойти к ней. — А если она не откроет? — Откроет. Или нет. Но ты должен попытаться. Ты — единственный, кого она, возможно, впустит. — Почему я? — Потому что она похожа на тебя. Такая же яростная и упрямая. Такая же напуганная, что её перестанут любить, если она покажет слабость. Ей нужен кто‑то, кто поймёт и не осудит. Кто просто будет рядом, даже когда она будет пытаться оттолкнуть. Рейнира взяла его за руку. — Ты стал ей отцом, Деймон. Докажи это сейчас. Он сжал её пальцы, кивнул и вышел. Коридоры были пусты. Деймон шёл медленно, обдумывая слова. Он знал Рейнис — она не примет жалости, не примет утешений, не позволит себя жалеть. Но она примет его присутствие, потому что он был такой же. Он тоже не умел принимать жалость. Он постучал. Три коротких удара. — Уходите, — услышал он её голос — глухой, безжизненный, как у сломленной куклы. — Это я, — сказал он. Тишина. Долгая, тягучая. Потом щёлкнул засов. Дверь приоткрылась на несколько пальцев. В щели блеснул её глаз — красный, опухший, с чёрными кругами под ним. — Папа? — голос дрогнул. — Я здесь, дочя. Впусти меня. Пожалуйста. Она открыла, и впустила. Он вошёл и сразу понял, как ей было плохо. Комната была в полумраке — свечи не горели, только луна и далёкий свет факелов со двора пробивались сквозь занавески. Рейнис стояла посреди комнаты, вся сжавшаяся, с перепачканным кровью лицом и руками. На белой рубашке — тёмные пятна. Короткие волосы спутаны, торчат в разные стороны. Она выглядела потерянной, как ребёнок, который разбил любимую чашку и не знает, как склеить осколки. — Посмотри на меня, — сказал он. Она подняла голову. В её глазах блестели слёзы — не пролитые, ещё державшиеся. Но в глубине — страх. Не перед ним, а перед собой. — Я чудовище, — прошептала она. — Я избила его. Я хотела его убить. Я отправила его в темницу. Я… — Ты защищала семью, — перебил он. — Ты защищала меня и себя. Он не имел права приходить и оскорблять нас. Он не имел права притворяться мёртвым. — Но он мой отец… — Нет, — Деймон подошёл ближе, остановился в двух шагах. — Он не отец. Он мужчина, который дал тебе имя. Который бросил тебя. Который смотрел сквозь, пока ты росла. А отцом стал я. И я никогда не брошу тебя. Никогда. Она всхлипнула. Сделала шаг к нему и замерла. Её руки были в крови, и она боялась прикоснуться. — Я грязная, — выдохнула она. — Мне всё равно, — он шагнул сам, обнял её, прижал к себе. Она уткнулась лицом в его грудь, и её плечи затряслись в беззвучных рыданиях. — Ты не чудовище. Ты — моя дочь. И я тебя не стыжусь. — Я ударила его, — бормотала она. — Я ударила его снова и снова. Я хотела, чтобы он исчез. Чтобы он умер по-настоящему. — Он исчез. Он в темнице. И ты права — он заслужил. — Почему я такая? Почему я не могу простить? — Потому что нечего прощать. Он не просил прощения. Он пришёл и оскорбил нас. Ты ответила. Это нормально. — Это не нормально, пап. Нормальные люди не избивают своих отцов до полусмерти. — Твой отец — я. А он — никто. Просто человек, который когда-то жил в этом замке. Она плакала долго. Он держал её, не отпуская. Его рука гладила её короткие волосы, спускаясь на затылок, потом на плечо. Она постепенно успокаивалась, дыхание становилось ровнее, тело переставало дрожать. — Я не хочу никого видеть, — прошептала она. — Только вас. — Я останусь. Она отстранилась, вытерла лицо рукавом — грязным, в пятнах крови. Посмотрела на свои руки — разбитые, опухшие, с запёкшейся тёмной коркой. — Мне нужно умыться, — сказала она. — Иди. Я подожду. Она ушла в смежную комнату, и он слышал плеск воды. Вернулась она с чистыми руками и свежим лицом, но без своей обычной брони — без усмешки, без вызова, без той колючей настороженности, которую носила годами. Просто уставшая, напуганная девочка, которая только что сделала то, от чего у многих свело бы живот. — Ложись, — сказал Деймон. — Ты устала. — Я не усну. — Ложись, — повторил он. Она легла на кровать, свернувшись калачиком, поджав колени к груди. Он сел рядом, на край, положил руку ей на плечо. — Папа? — Мм? — Вы останетесь до утра? — Останусь. Она подвинулась, освобождая место. И он понял. Деймон лёг рядом поверх одеяла, не раздеваясь, в своей чёрной рубашке и штанах. Она прижалась к нему, уткнулась носом в его плечо, в воротник, пахнущий дымом и сталью. Её дыхание стало медленным, глубоким. Его рука легла на её талию, и он начал машинально гладить — круговыми движениями, нежно, успокаивающе. Так, как когда-то, в другой жизни, он не умел. Через несколько минут она уснула. Крепко, без снов, без кошмаров. Щека прижата к его груди, рука обхватила его за пояс, пальцы вцепились в ткань рубашки, будто боялись, что он исчезнет. Он не исчез. Он лежал, смотрел в потолок и слушал её дыхание. Дождь за окном стихал. Где-то в драконьем пике рычал Караксис. А в комнате было тепло и тихо. Рейнира тихо открыла дверь. Она долго стояла в коридоре, не решаясь войти, но тревога за дочь пересилила. В комнате было темно, только луна освещала кровать. Она увидела их — Деймона, лежащего поверх одеяла, и Рейнис, свернувшуюся у его бока. Лицо девочки было спокойным, почти детским — без той жёсткой маски, которую она носила последние годы. Рука Деймона обнимала её за талию, и даже во сне его пальцы продолжали мягко гладить, убаюкивать. Рейнира улыбнулась — грустно, но с облегчением. Она знала, что не ошиблась. Деймон нужен был дочери больше, чем кто‑либо. Потому что он был таким же — сломленным, но не сломленным. Потому что он понимал. Она шепнула, едва слышно, чтобы никого не разбудить: — Спите спокойно. Завтра будет новый день. И мы справимся. Она закрыла дверь и ушла. Утром Рейнис проснулась от света, падающего в окно. Первое, что она почувствовала — тепло. Кто-то обнимал её, и это было не одеяло. Деймон. Он ещё спал — голова откинута на подушку, лицо расслаблено, тени под глазами. Во сне он выглядел моложе, не таким опасным. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Потом он открыл глаза. Увидел её — и усмехнулся. Тепло, по-отечески. — Ты смотрела на меня? — Недолго, — ответила она, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Вставай. Завтрак скоро. Он сел, потянулся, провёл рукой по волосам. Она тоже села, оглядела себя — рубашка в пятнах, руки опухшие, но уже не так сильно. Вчерашнее казалось страшным сном. — Папа? — Мм? — Спасибо, что остался. Он посмотрел на неё. В его глазах была серьёзность, которую она редко видела. — Я всегда останусь. Запомни это. Она кивнула. Встала, накинула куртку — его куртку, подаренную когда-то. Короткие волосы растрепались, она провела по ним рукой. В зеркале на неё смотрела уже не та девочка, что вчера била отца до крови. Кто-то другой, более сильнее и жестче. — Пойдём, — сказала она. Они вышли в коридор. У дверей стояло вчерашнее яблоко — Джейс оставил. Она подняла его, улыбнулась и спрятала в карман. В большом зале их ждали. Рейнира сидела во главе стола, бледная, но спокойная. Джейс смотрел на сестру с надеждой, Люк прижимал к себе дракона, а Джоффри ел свою кашку. Рейнис села на своё место. Взяла кусок хлеба, положила на тарелку. — Лейнор, — сказала она, не поднимая глаз. — Что с ним будет? — Он останется в темнице, пока мы не решим, — ответила Рейнира. — Я поговорю с ним позже. Но он не вернётся в этот замок. Никогда. — Я не хочу его видеть, — Рейнис откусила хлеб. — Никогда. — Я прослежу, — сказал Деймон. Она подняла голову, посмотрела на него. В её взгляде благодарность смешивалась с усталостью и чем-то новым — спокойной, твёрдой решимостью. — Спасибо, пап, — сказала она. — За что? — спросил он. — За то, что были рядом. Он усмехнулся. — Всегда. День только начинался. Но где-то за морем уже плыли корабли с зелёными флагами, и гонцы спешили с важными вестями. Никто в зале не знал, что через несколько дней Рейнира получит предложение, от которого не сможет отказаться — мир в обмен на брак её старшей дочери с Эймондом Таргариеном. И что Рейнис предстоит новое испытание — страшнее, чем встреча с прошлым. Но это будет потом. А пока она просто завтракала с семьёй, и впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности. Внутри не было пустоты, только тихая, спокойная уверенность, что она не одна. Что у неё есть отец. Настоящий.