Научная авантюра

Что-то не так. Что-то определённо не так. Рацио не может отделаться от мысли, что вокруг всё какое-то неправильное. Незнакомое. Он будто не в своей тарелке — дрейфует на границе реальности и чего-то более метафорического. Дышится легко, но живым он себя не чувствует. Хочется говорить, но все мысли испарились. И, наверное, это только полбеды. Потому что есть Веритас — существо, есть мир вокруг — бытие, а есть он — Авантюрин, который существованию мешает. Смотреть на него тяжело, просто физически невыносимо: кажется, ещё немного — и голова взорвётся. В нём тоже есть что-то странное, что-то, чего не было раньше. То, как горят его глаза, как он заправляет волосы за ухо, как дышит, как идёт навстречу… Становится душно. Рацио разворачивается, собираясь сбежать из этого неправильного места, но его шаги тяжёлые, а движения неуверенные. Видимо, пол превратился в трясину, и теперь учёный никогда не сможет выбраться отсюда. Он смотрит под ноги и видит совершенно обычный ковёр. Ковёр? Откуда здесь ковёр? — Рацио… Авантюрин дышит ему в спину. Он этого не чувствует, просто знает — тот стоит практически вплотную. Руки в перчатках касаются поясницы, ловко скользят на талию и тянут назад: он просит развернуться, не открывая рта. Они общаются без звуков — на ином уровне понимания друг друга, не включающем в себя вербальные коммуникации. Они говорят, но не словами, а образами. Веритас готов предложить научному сообществу новый термин — эмпатическая телепатия. Что это? Это то, что происходит сейчас. Он не знает, о чём думает Авантюрин, но с предельной точностью может почувствовать эмоцию, которой тот хочет с ним поделиться. Рацио не может вспомнить название этого ощущения, потому что, вероятно, у этого никогда не было чёткого определения. В голове мгновенно и ярко всплывает лишь одно слово — ближе. Он разворачивается, а авгин рук не опускает — они продолжают лежать на чужой талии. Док не чувствует от них жара тела, но знает, что под слоями ткани ладони тёплые. Возможно, немного шершавые и точно меньше, чем его собственные, но, главное, что тёплые. Рацио пытается сфокусировать взгляд на чужом лице, но выходит так себе: всё нечёткое и размытое, словно под толщей воды. Он пьян? Нет, он опьянён. И это страшное чувство, потому что в голове пусто, а тело не слушается. Оно не подчиняется приказам хозяина. Веритас упирается руками Авантюрину в грудь и толкает его: сначала совсем легонько, а потом всё сильнее и сильнее. Попытки тщетны: напарника точно из чугуна отлили — он не шелохнулся. Даже наоборот — подошёл совсем вплотную и сильнее сжал точёную мужскую фигуру в полуобъятиях. Рацио думает, что его, должно быть, лихорадит, иначе почему он чувствует себя таким слабым? Таким беспомощным? — Уйди. — Вопреки своим словам он прекращает сопротивляться и теперь просто упирается Авантюрину в плечи: не с целью оттолкнуть, а ища поддержку. Благодаря их разнице в росте это весьма удобно. — Всё будет хорошо. Веритас не понимает, о чём он говорит. Что должно быть хорошо? Рацио не чувствует себя хорошо. Но ему и не плохо. Его телу сейчас просто… легко? Он закрывает глаза на мгновение и запрокидывает голову, пытаясь в полной мере ощутить, что с ним происходит. Один, Два, Три, Ох… Теперь он наконец-то чувствует: прикосновения, тепло, чужое дыхание вблизи оголённых ключиц и желание. Желание? Рацио чувствует желание. И это так странно, потому что он не знает, кому это желание принадлежит. Оно его собственное, или это всё проделки телепатии? В любом случае, Авантюрин тоже должен это чувствовать, да? Док открывает глаза и мир вокруг него перестаёт плясать, показывая калейдоскоп странных фантомных ощущений. Теперь всё ясно, как день. Взгляд возвращается к спутнику, и лицо Авантюрина… Оно… Оно выглядит так притягательно, так красиво и так желанно. От авгинских глаз во рту сушит, и он облизывает губы, позволяя кончику языка показаться наружу чуть больше, чем того требовалось. Рацио не мыслит, а значит, не существует. Следовательно, он снимает с себя всю ответственность за свои дальнейшие действия. — Авантюрин. — Это слово вырывается изо рта с придыханием и очень тихо. Рацио пугается тому, как сладко на языке от чужого имени: оно буквально тает и разливается негой по телу. Авгин не отвечает — совсем невесомо проводит большим пальцем по нижней губе доктора и мягко улыбается, смещая ладони на его широкую грудь. Веритас вздрагивает, опуская руки по швам и отдаваясь во власть чужой прихоти. Каждое касание — вспышка перед глазами. Собственный вздох — искра, накаляющая воздух. Авантюрин раздевает его: шороха ткани совсем не слышно, так же, как и нет одежды на полу. Она буквально исчезает на глазах. Но так не бывает, а значит, Рацио всё-таки пьян. Важно ли это? Точно не в момент, когда искусственная кожа перчаток щекочет оголённый пресс. Веритас вновь цепляется руками за чужие плечи и жмурится, потому что даже этого уже много. Пальцы с нажимом впиваются в бока, мнут и трут кожу, разгоняя кровь по венам, от чего доктора конкретно ведёт. Он борется с желанием попросить ещё. — Рацио. — Голос ласкает ухо, пуская мурашки по загривку. Он молчит и не размыкает веки. — А у тебя в груди… есть сердце? Пальцы вырисовывают круги прямо на солнечном сплетни, а Рацио задерживает дыхание. Сердце? Есть ли оно у него? Док замирает, прислушиваясь к звукам вокруг, и не слышит собственного сердцебиения. Может, у него и нет его вовсе? — О чём ты? Тот не отвечает словами, зато объясняет суть вопроса действиями: перчатки испаряются, а вместе с ними и остатки рассудка, потому что Авантюрин проникает в него. Кончики пальцев проходят сквозь кожу и упираются в грудину, заставляя дёрнутся как от удара током. Так не должно быть. Авантюрин не должен так уметь. Но это происходит — пальцы скользят ниже, огибая грудинный отросток и ныряют под рёбра. Теперь он может двигаться внутри гораздо свободнее, погружаясь в него полностью до последней фаланги. Веритас дышит быстро и загнанно, раскрыв рот в немом крике — перед глазами снова плывёт. Его нервная система на грани критической ошибки, которая выведет из строя весь организм: заставит отключиться на несколько секунд, а потом перезагрузиться. Но Авантюрин неумолим — толкается глубже настолько, что снаружи остаётся только запястье. Кисть скользит ниже, намереваясь легонько пощекотать диафрагму: Рацио разрывает изнутри. Касание трепетное, интимное, настолько невообразимо реальное, что в ушах звенит. Секунда-другая, и Веритас понимает, к чему всё это было. — Вот же оно. Пальцы нежно обхватывают сердце и легонько сжимают его. Из Рацио вырывается протяжный, жалкий стон, с которым он падает лбом на плечо сигонийца и обвивает руками его шею. Это невыносимо. Ощущения не сравнимы ни с чем. Это одновременно и больно, и жутко приятно. Голова чуть ли не взрывается от того, как Авантюрин ласкает его мышечный орган, с трепетом грея в ладони. Это опасно. Это безумно. Это желанно. Он делает движение вверх-вниз, пока оба желудочка в панике сокращаются, качая кровь, приливающую к лицу. Веритас вздрагивает, когда чужие пальцы гладят его сердце особенно усердно. Приложив немалые усилия, он поднимает голову с плеча авгина и отодвигается настолько, чтобы они могли видеть лица друг друга. — Это то, чего ты хотел? Ресницы дока вздрагивают, а лёгкие перестают наполняться кислородом. Он смотрит туда, где чужая рука пропадает в его грудной клетке, и мычит, сжимая тонкое, изящное запястье. Авгин видит его изнутри. Чувствует его изнутри. Залез под кожу и ждёт от него капитуляции: знает, что тот обязательно сдастся. А как иначе? Каким бы Рацио ни был примером для подражания, он всё же далёк от идеала: как и всем несовершенным существам, ему свойственно испытывать низменные желания. И… Ах, ну да. Он желает Авантюрина. Кажется, эта потребность лежит в основании пирамиды Маслоу: если не закрыть её — он умрёт. Еда, вода, крыша над головой и Авантюрин… — Да. — Учёный сглатывает, снова устанавливая зрительный контакт с Авантюрином, и наклоняется, чтобы их носы разделяло всего пару сантиметров. — Давай… К чему он его склоняет? Чего просит? Веритас сам не до конца понимает. Но главное — он ему доверяет настолько, что отдаётся без остатка. Кажется, направь Авантюрин сейчас на него пистолет, Рацио бы нажал на курок. Потому что умереть в этих руках не страшно — они обязательно соберут его заново. Парень перед ним улыбается: загадочно и томно. Он кладёт свободную руку на его затылок и давит пальцами на впадинку под черепом, натягивая нервы до предела. Рацио тянется к чужому лицу, чувствуя как непростительно близко к его губам Авантюрин выдыхает ласковое «молодец»… прежде чем со всей силы сжать сердце в ладони и дёрнуть на себя. Резкая вспышка перед глазами, тело пронизывают острые иглы, ноги подкашиваются и… Раздаётся мелодия будильника. Рацио распахивает веки и хватает ртом воздух, как после кошмара. Грудная клетка бешено вздымается, а сердце норовит выскочить: прямо как в его сне. Он растерянно щупает свои рёбра. К счастью, они на месте. Рука хватает телефон и выключает противный звук, от которого в ушах звенит. Наступает тишина и осознание: это всё было не по-настоящему. Да, точно. Сейчас он в своей квартире и всё, что было до этого — сон. В комнату настойчиво пробиваются лучи утреннего солнца, потому что док достаточно рассеян в последнее время, чтобы забыть зашторить на ночь окна. Голова раскалывается от такого резкого контраста. Рябящие цветные пятна перед глазами постепенно тускнеют, теряют форму, а потом и вовсе пропадают, но Веритас ещё долго жмурится, пытаясь прийти в себя. Это был блядский сон. В прямом смысле этого слова — блядский. Пошлый, двусмысленный, с очевиднейшим намёком на… на… — Блять. Воспоминания ещё слишком свежие, а образ Авантюрина, исследующего его изнутри, буквально забравшись под кожу и сжав в руке сердце, вызывает весьма конкретную реакцию. В грёзах Рацио думал об этом как о «желании», и был недалёк от правды. Он возбуждён. Не эмоционально — хотя этого тоже сейчас хоть отбавляй — а физически. Его тело напряжено, конечности сводит, а кровь приливает к причинному месту. Веритас, не теряя надежду в то, что ему могло просто показаться, откидывает край одеяла в сторону, приподнимается на локте и смотрит… на свой стояк. И нет, он не спит напротив трубопровода. У него утренняя эрекция на сон с участием его друга. Пиздец. Эоны, это прям полный пиздец. Рацио мог бы списать это на стресс или нехватку мелатонина: мало ли, какие сны бывают, теперь на каждый внимание обращать? Однажды, вон, ему приснилось, что он выступал на сцене с аквариумом в руках, но в какой-то момент микрофон упал в воду и весь зал загорелся. Ну, и что? Ему теперь пойти в стендап после такой «прожарки»? Это просто неосознанный бред хаотично пульсирующих нейронов, проще говоря, ничего общего с реальностью. Так и сейчас — сон с сексуальным подтекстом вызвал соответствующую реакцию организма. Чему тут удивляться? Естественный процесс, не так ли? Нет, не так. Это бы ничего не значило, если бы Веритас сейчас с чистой совестью помастурбировал и пошёл собираться на работу. Но он не может. Потому что это не просто физиология, это влечение. Это не про тело, а про разум. Его возбуждение родилось не в паху, а в голове. Потому что, будь у Рацио выбор, он бы хотел увидеть продолжение сна. Хотел бы посмотреть на то, что Авантюрин сделает дальше: как разберёт его на части, как глубоко залезет в мысли, как будет ласков и нежен или наоборот — груб и властен. Быть может, он бы даже встал на колени перед ним. Посмотрел бы снизу вверх, прижался щекой к бедру и… Так, стоп! О чём он думает? От этих мыслей только хуже: между ног начинает болеть. Хочется прикоснуться и получить сексуальную разрядку, но… Но поддаться сейчас — значит признать, что всё вышло из-под контроля. Признать, что он больше не справляется со своими скелетами в шкафу. Признать, что Рацио ошибся. В своих предпочтениях, в своих взглядах на жизнь, в своё привычном мироустройстве — во всём ошибся. И ему страшно это признавать. Ведь если он даже со своей ориентацией за столько лет не смог разобраться, то в чём он вообще может быть уверен? Вот почему? Вот просто почему именно Авантюрин? Что в нём такого особенного? Веритас встречал людей, в которых было бы намного логичнее влюбиться. Но не влюблялся. Ему предлагали отношения такие женщины, которые бы были образцовыми жёнами и жили бы только ради него. Но он отказывал. Рацио встречался с теми, кто любил его просто за факт существования. Но они расставались. Зато стоило Авантюрину один раз обнять его, как Рацио снесло крышу. Как там говорят? Запретный плод сладок? Это не совсем его случай, но смысл тот же — стоило этому чувству загореться в сердце, как оно стало сжигать его изнутри. Док слышал, что влюблённость окрыляет, но почему тогда он чувствует себя так плохо? Уязвимо. Потерянно. Преданно. Причём предателем оказался не Авантюрин, а он сам. Почему авгин такой хороший? Почему он не может быть говнюком, чтобы Веритас его возненавидел и дальше жил спокойно? Почему, когда на днях Авантюрин плакал, Рацио не хотел его отпускать? Хотел утешить, пожалеть, спрятать от большого и жестокого мира — всё что угодно, только бы не слышать задушенные пошмыгивания носом? Он никогда в полной мере не перенимал эмоции собеседника: его эмпатия тихая и невзрачная, в глаза не бросается. Но с Авантюрином иначе. С ним вообще всё не так, как с остальными. Его грусть вызывает у Веритаса тоску, а улыбка — счастье. И рядом с ним он чувствует себя раскрепощённее, потому что Авантюрин его понимает. Он не осудит, не посмеётся — он поддержит. Это настолько замечательно, что лучше бы никогда не происходило, потому что Рацио понимает: вернуться к прежней жизни уже не выйдет. К хорошему быстро привыкаешь, особенно если это то, чего тебе всегда так не хватало. И сейчас, если он засунет руку в штаны, его выдержка, его беспристрастие, его отношения с авгином — всё рухнет. Он не сможет смотреть на него, как раньше, не сможет быть просто другом для него. Да, первое время, может, всё и будет более или менее нормально, но безответная любовь — хуже яда. Она разъедает не только тело, но и душу, отравляет голову, заставляет вести себя непредсказуемо и глупо, дарит неповторимый спектр мучительных эмоций: от гнева до глубочайшей тоски с мелкими вкраплениями неприязни ко всему живому. Рацио знает, он проходил через это. О том, что это может быть взаимно, Веритас даже не думает. Вероятность есть, безусловно, но рисковать ради малюсенького шанса на успех? Это стиль Авантюрина, не его. Потому что если он не признается никогда — они сохранят эту дружбу, а если признается и получит отказ — разбиты будут оба. Авгин же тоже к нему привязался, это невооружённым взглядом видно. Не хочется так бесчеловечно играть на доверии того, кто назвал тебя другом. Другом и не более. Но если, чисто гипотетически, на секундочку забыть обо всём и представить ситуацию в вакууме: он признаётся и получает положительный ответ. Что тогда? Они начнут… встречаться? Рацио и Авантюрин? Встречаться? То есть они вот прям станут парой? Веритас не уверен, что вообще способен на такое с мужчиной. Влюблённость — это одно, а быть в отношениях — совсем другое. Он никогда такого не пробовал, не знает, как нужно правильно себя вести. Нужно ли дарить парню цветы или придерживать дверь? Не будет ли он чувствовать себя оскорблённым, мол, к нему как к девушке относятся? Да, стереотипы, но люди разные бывают. А если конкретно Авантюрина рассмотреть? Он наоборот выглядит как тот, кто первым из машины выскочит, чтобы дверь открыть, даже если на пассажирском сидел, как тот, кто посмеётся, если ты захочешь заплатить за ужин, а потом проводит тебя до дома, как тот, кто решит за тебя проблемы, которые его не касаются. Оу… А ведь… Ой. Рацио пора собираться на работу. Он поднимается с кровати, упорно игнорируя все «неудобства» ниже пояса, заправляет одеяло, накидывает сверху плед и открывает окно в спальне, чтобы свежий воздух выгнал духоту из комнаты. Задержавшись у подоконника, Веритас глубоко вздыхает и прикрывает глаза: поганое начало дня. Он привык считать, что у него низкое либидо, да и отсутствие сексуального партнёра никогда не вызывало особых проблем, но проснуться с эрекцией… Что ж, как минимум, с фертильностью всё в порядке. Это радует. Наверное. Спасибо, что хоть без поллюций, а то в пубертат хватило. Рацио думает о мёртвых котятах и грязной посуде в раковине, но, мало того, что возбуждение не уходит, так его ещё и подташнивать начинает. Супер, именно этого и не хватало. После холодного душа и скандала со сковородкой, которая посмела плеваться маслом, его тело всё же сдалось: единственной оставшейся эмоцией стало раздражение. Рацио не выспался, у него нет сил, нет настроения, болит голова, кусок в горло не лезет, а ещё он благополучно опаздывает. День не мог стать ещё хуже, но, только-только он спустился на улицу, начался дождь: разумеется, он не брал зонтик, а возвращаться за ним времени нет. Как итог: по дороге до машины он весь вымок. Но вот природные невзгоды позади, ключ в замке зажигания, панель автомобиля загорается и… бензина едва хватит доехать до НИИ. Веритас падает лбом на руль и думает, как же его всё это достало. Может, стоило взять отгул? Или покидать дротики в мишень с лицом Авантюрина? Минута слабости позади и он берёт курс на заправку, тем самым опаздывая ещё больше, разумеется. Когда он переступает порог исследовательского центра, раздражение внутри него начинает медленно перерастать в злость. Ещё десяти нет, а уже хочется в кого-нибудь мел кинуть. Прежде чем нажать на ручку двери собственной лаборатории, ему требуется морально подготовиться ко встрече с напарником. Вдох-выдох-вдох-выдох: дыхательная практика, о которой он вычитал однажды в интернете. Настал момент опробовать её эффективность, где 0 — меня уволили за поножовщину, а 10 — назвал Авантюрина придурком всего пять раз за день. Рацио намеренно громко заходит внутрь, чтобы впоследствии не пугать Авантюрина внезапным появлением из-за спины. Но навстречу ему никто не выходит, в помещении гробовая тишина и никаких признаков жизни. Это настораживает. Учёный заглядывает в каждую комнату, но авгин будто испарился. Нет, даже не так: его как будто здесь никогда и не было. Бумаги лежат ровными стопочками, все карандаши остро заточены, на углах стола нет катышков от ластика, из мусорки пропали обёртки от мятных леденцов и только тонкий, едва уловимый аромат дорогого парфюма указывает на то, что Веритас не выдумал последние два месяца. От коллеги даже сообщения не пришло по поводу сегодняшнего… опоздания? Прогула? Доктор не понимает, откуда взялся такой порядок и был ли вообще Авантюрин сегодня в здании. Да и плевать. Какая к чёрту разница? Если непутёвый менеджер решил отлынивать от работы, то ему какое дело? Так даже лучше: никто отвлекать в кои-то веки не будет. Рацио хмыкает и переодевается в свой излюбленный халат с бейджем и по привычке суёт руки в карманы, чтобы… как ошпаренный тут же выдернуть одну из них. Монетка. Эта проклятая покерная фишка! Он до белых костяшек сжимает её между пальцев, желая, чтобы та рассыпалась на атомы. Но чуда не происходит: на подушечках остаются красные следы, но пластику на чужую вспышку гнева по-прежнему абсолютно плевать. Монетка ехидно скрипит и ухмыляется не хуже своего хозяина, выражая таким образом своё отношение к сложившейся ситуации. В ней надменности, пожалуй, ещё больше, чем в Авантюрине на первых порах, потому что она знает о маленьком секретике Рацио. Знает, какие мысли крутятся у того в голове, когда он прячет её от чужих глаз. И всё это заставляет почувствовать себя уязвимым, потому что фишка смеётся доку прямо в лицо: звук рождается прямо в черепной коробке. Вот же дрянь! Веритас доверился, но даже она предала. Кому вообще в таком случае он может душу излить, если даже идиотская побрякушка не на его стороне? Рацио заводит руку за голову и целится в мусорку, но, то ли от усталости, то ли от злости промахивается: пластиковое ведро покачивается от сильного удара в стенку. Монетка падает на ребро и закатывается под стол, на что он фыркает и, со словами «там тебе и место», сердито топает в другую часть лаборатории. Сегодня у него в планах наконец-то перейти от расчётной части проекта к экспериментальной. Изначальная модель нового варп-двигателя претерпела некоторые видоизменения и от термоядерного синтеза там даже названия не осталось. Ещё на первой неделе Рацио понял, как сильно ошибся в исходной гипотезе, из-за чего работа как раз-таки и не двигалась с мёртвой точки: никакой речи идти не может о «тяжёлых» ядрах. Слишком мало энергии на выходе, слишком низкий КПД, слишком большие затраты. Одним словом — неэффективно. Синтез происходит с выделением энергии только у лёгких ядер, а, начиная с железа, самого стабильного элемента, в ходе процесса уже начинается поглощение энергии. А что было бы эффективно в таком случае? Ну, например, можно синтезировать ионизованный водород, другими словами — одиночный протон. Звёзды, частично некоторые планеты или другие космические объекты в основном состоят именно из «чистых» протонов. Нынешняя наука умеет обращаться с такого рода «материалом» и даже создавать простейшие частицы. Вот только протон, как и нейтрон, состоит из кварков, которые сами по себе в природе не существуют. А если всё же попробовать «достать» их из каких-нибудь более крупных частиц, то на это потребуется столько же энергии, сколько и для обратного процесса. Другими словами: синтез протонов таким способом — максимально бесполезное занятие. Но ведь помимо кварков в протоне есть ещё и глюоны — переносчики сильного взаимодействия, не имеющие ни массы, ни заряда. Именно благодаря им элементарные частицы очень стабильны и не распадаются. В противовес глюонам существуют Z-бозоны — переносчики слабого взаимодействия, которые, в свою очередь, массой обладают. Что, если для связи двух u-кварков и одного d-кварка использовать Z-бозон? Такая частица самостоятельно существовать не сможет, ей понадобятся внешние факторы для поддержания жизни. Но даже в таком случае, не факт, что подобная модель сможет хотя бы на бумаге обрести вменяемый вид! Поправочка: уже обрела. Эта теория противоречит изначальным законам физики, но отрицательную плотность тоже раньше считали чем-то из разряда фантастики, а теперь все космические корабли только благодаря ней и летают. Когда другие кричат «невозможно!», Рацио спокойной говорит «сейчас, только кофе допью». Он не привык сдаваться только потому, что так до него никто не пробовал. Если соединить uud кварки с помощью Z-бозона, то получится «тяжёлый нестабильный протон», как Веритас называет его в собственных расчётах. Или можно взять udd кварки и W-бозон — в таком случае получается «тяжёлый положительно заряженный нестабильный нейтрон». Нестабильные они, потому что вне внешнего поля, держащего все составляющие вместе, самопроизвольно распадаются за считанные фемтосекунды. А если для расщепления достаточно просто выключить поле, то синтез кварков при помощи уже глюонов будет сопровождаться колоссальным выбросом энергии. На выхлопе — привычные стабильные протоны и нейтроны, никаких отходов или космического мусора. Обыватель скажет, что Рацио придумал как добывать энергию «из воздуха», что противоречит фундаментальному закону сохранения энергии, на что учёный лишь тяжело вздохнёт и скажет: «Твой человеческий мозг слишком слаб, чтобы он в принципе мог понять такую сложную теорию. Я не противоречу логике и не ищу лазейку — я заставляю физику работать так, как она не умела до этого. Я открываю науке новые горизонты тем, что превращаю невозможное в рутину». Всё гениальное просто только для гениев. — Что делаешь? Погрузившись с головой в размышления, он даже не услышал, как к нему сзади подкрались. Рацио вздрагивает и инстинктивно оборачивается на незваного гостя, коим, разумеется, оказывается Авантюрин. Он стоит, склонившись над плечом доктора с ехидной ухмылкой, которая свидетельствует только об одном — это не случайность, а чётко выверенный план. Рацио тут же мрачнеет: он так заботился о чужом комфорте, специально старался вести себя достаточно громко, не подходил со спины, чтобы, не дай Эоны, не стриггерить его ПТСР и не напугать бедное сигонийское сердце, а ему чем ответили?! Как у Авантюрина вообще наглости хватает каждый раз ему в душу плевать! — А я уж обрадовался, что не увижу тебя сегодня. — Слова брошены колко, с вновь накатившей злобой. — С какой стати? Я, вообще-то, с понедельника по пятницу работаю. — Тогда ты опоздал. Сильно опоздал. — Рацио смеряет его хмурым взглядом, из-за которого с милого личика спадает вся спесь. Теперь он поджимает губы и выпрямляется, продолжая держать зрительный контакт. — Ещё раз такое повторится, и мне придётся доложить начальству о твоём непозволительном поведении. — Серьёзно? Наябедничаешь Яшме? Сам мне постоянно про детский сад говоришь, а тут вон, пожалуйста… — Авантюрин фыркает и заводит руки за спину, выглядя искренне озадаченным. — Вообще-то, из нас двоих только ты сегодня опоздал. Я ещё до начала смены пришёл. Иначе откуда тут такой порядок, по-твоему? Специально решил убраться, сделать тебе приятно… Под конец монолога авгин совсем поник и отвёл взгляд: расстроился. От прежнего озорства не осталось и следа. Рацио на это никак не реагирует, пытаясь вернуться к прежним исследованиям, но сам факт чужого присутствия раздражает. Авантюрин больше не трогает его, не пытается завести диалог, да и в принципе ведёт себя тише воды, ниже травы, но почему тогда док не может сосредоточиться? Рациональной частью мозга он понимает, что проблема не в авгине, но злиться на собственное бессилие — морально тяжело, поэтому Веритас испускает ауру «не трогай, убью» в надежде, что скоро ему полегчает. Авантюрина хочется одновременно и обнять, и выбросить в окно. С момента осознания своего влечения чувства стали ярче и противоречивее, потому что теперь его бесит не сам факт их наличия, а то, что он не может получить больше. Ему нельзя просто подойти и сделать всё, что вздумается. Ох, а думается действительно много о чём. Буквы на экране плывут, веки закрываются сами по себе, и вот он уже не здесь. В голове крутится навязчивая мысль о холодных пальцах Авантюрина, которые Рацио мог бы накрыть своими ладонями, согревая, а потом немножечко сжать, чтобы авгин ойкнул и застенчиво улыбнулся. Он мог бы провести костяшками по острым скулам, задержаться на линии челюсти и подцепить подбородок, слегка запрокидывая его голову. Они бы встретились взглядами: его хмурый и его хитрый. Авантюрин бы смотрел на него снизу вверх, не моргая, гипнотизируя, подчиняя, и Веритас бы подыграл — посмотрел бы в сторону, смутился и нервно облизал губы. У гениального мозга есть одна отличительная особенность — прекрасная фантазия. Она помогает мыслить не только словами, но и образами, спасает при решении нетипичных задач, да и в принципе штука полезная. Но иногда, когда учёный заставляет себя не думать — что по природе невозможно — фантазия будто назло активизируется. И вот, теперь он уже не доктор Рацио, а дурачок Веритас, который в своих мечтах целуется с мужчиной, которого несколькими минутами ранее чуть не послал. Хочется хорошенько приложиться головой о стену, а лучше впасть в кому на пару месяцев — может, хоть так он сможет успокоиться. Потому что после детального представления текстуры губ Авантюрина мозг говорит: «Так, а когда на практике попробуем?»

Наверное, никогда.

Наверное?! То есть, всё-таки на-вер-но-е?

Вероятность мала, но никогда не равна нулю.

А что лучше: никогда не попробовать и жалеть всю жизнь или попробовать и, в случае неудачи, встать на ноги и идти дальше?

А если пожалеешь даже в случае успеха? Что, если это всё — сиюминутное помешательство?

Не попробуешь — не узнаешь!

Игра не стоит свеч.

В такой жизни нет удовольствия.

Я предпочитаю стабильность.

Нет. Это ложь. Я привык делать вид, что предпочитаю стабильность, но главная черта, отличающая учёного от обычного человека, — жажда знаний и страсть ко всему новому.

Авантюрин — не подопытный. Экспериментировать со своими чувствами на нём — бесчеловечно.

Мои чувства и так понятны, нет смысла препираться. Экспериментировать придётся с его реакцией.

И с моей ориентацией.

Почему это вообще вдруг стало проблемой?

Действительно…

Разговоры с самим собой — признак высокого интеллекта. Либо первые стадии шизофрении. Рацио склоняется к обоим вариантам. Голова снова гудит, требуя перерыва. Он сокрушённо вздыхает, откидывается на спинку стула и смотрит на часы. Прошёл всего час. Насколько нагло будет уйти на перерыв в одиннадцать утра? Весьма нагло, но всяко лучше непродуктивной игры в гляделки с монитором. Веритас поднимается, потягивается, щёлкая спиной, и покидает лабораторию с надеждой на лучшее. Ему надо просто сменить обстановку. В кафетерии немноголюдно и тихо, в самый раз, чтобы купить перекус, сесть где-нибудь в углу и загадочно смотреть в окно. Рацио с иронией подмечает то, как глупо, наверное, выглядит со стороны, но делать нечего: начал драматизировать — будь добр хандрить искусно. Он высыпает пакетик сахара в чай, мешает его палочкой и наблюдает за тем, как закручивается вода в чашке, вспоминая идиотские заголовки из научпоп газет о том, «Как лучше мешать чай, чтобы сахар растворялся быстрее?» Помимо в принципе бессмысленной темы ещё и вопрос поставлен некорректно, потому что ответ очевиден — быстро. Лучше мешать быстро. Вдруг стул напротив отодвигается и Веритасу даже глаза поднимать не надо, чтобы заранее тяжело вздохнуть. — Ты меня преследуешь? — Он смотрит на наигранно удивлённого Авантюрина с подносом в руках. — С чего ты это взял? Рацио демонстративно осматривает практически пустое помещение с кучей свободных столиков и приподнимает одну бровь. — Действительно. Диалог прерывается на какое-то время, пока авгин не съедает пару кусочков мяса из своей порции и не запивает это отвратительно чёрным кофе, от одного вида которого на языке у доктора горчит. Веритас упорно делает вид, что не замечает чужой изучающий взгляд. — Ну и? Может, всё-таки, расскажешь, почему ты сегодня такой… такой? — Какой? — Ну… — Он протяжно мычит, подбирая прилагательное. — Помятый. Рацио ожидал услышать «несносный», «злобный» или хотя бы «грубый», но… — Помятый? — Не пойми неправильно, просто я вижу, что причина твоего плохого настроения куда глубже, чем просто «не выспался» или «ты мне надоел». И не пытайся отпираться, будто ты всегда такой. — Веритас хочет возмутиться, мол ни черта Авантюрин про него не знает и вообще пусть лесом идёт, но только поднимает голову, как ему не дают и слова вставить. — Ты столько для меня сделал, позволь отплатить тем же. Пожалуйста. Если бы он только знал, как грязно играет: и как Рацио может прогнать его после этого? Авантюрин искренне беспокоится о его самочувствии, пропуская мимо ушей все колкости, льющиеся в свой адрес. Даже когда Веритас ведёт себя как козёл, напарник зрит в корень проблемы. Точнее, пытается, потому что, грубо говоря, он и является этой самой проблемой. Вот что на это ответить? — Я ценю это, но ты мне ничем не обязан. — Рацио. — Авгин накрывает его ладонь своей и что-то умирает внутри него в этот момент. — Это моё искреннее желание, ты… — Авантюрин запинается на секунду, его ресницы вздрагивают, а взгляд скользит куда-то в сторону. — Ты стал для меня дорогим человеком. У меня не так много друзей, ещё меньше тех, с кем я действительно могу поделиться самым сокровенным, но… — Его невероятной красоты глаза — самые прекрасные, что Рацио когда-либо видел — снова смотрят прямо в душу и добивают. — В твоём присутствии мне спокойно, и я хочу, чтобы ты так же чувствовал себя рядом со мной. Док считает удары сердца, отдающиеся глухим стуком прямо в черепной коробке. Вдох. Тук-тук-тук. Выдох. Тук-тук-тук. Да, он действительно влюбился по уши. Почему слова Авантюрина звучат, как признание? Это было признание? Авантюрин тоже к нему что-то чувствует? Что вообще происходит?! Рацио с самого утра был зол на свою «проблему», но стоило только этой «проблеме» погладить его по руке, как в голове остались только дебильные многоточия. Вместо того, чтобы дистанцироваться от Авантюрина во избежание развития чувств, он наоборот чуть ли не хвостом виляет от его слов поддержки. Влюблённые люди глупеют. Влюблённые гении вообще не мыслят. — Я… — Нужно срочно придумать причину, но врать Рацио не умеет, значит надо что-то относительно правдоподобное. — Я поругался с родителями. Ничего серьёзного, просто не хотел грузить тебя подобной темой. В теории, это даже даже не ложь: он действительно поссорился с мамой не так давно. Наверное, это лучший вариант, когда нельзя говорить правду. — Оу. — Кажется, ответ Авантюрина немного удивляет, но, в тоже время, успокаивает. — А не хотел делиться, потому что… ну… у меня семьи нет? В голове Рацио зажигается лампочка. — Да, не хотел, чтобы ты чувствовал себя неловко. Авгин сцепляет пальцы рук между собой, а учёный уже скучает по лёгкому прикосновению его перчатки: как мало, оказывается, человеку нужно для счастья. — Это не настолько больная тема для меня сейчас, уже нет. Я стараюсь хранить в памяти только тёплые воспоминания о них. Но спасибо за заботу, я полагаю? — Док бегает глазами по чужому лицу и, возможно, слишком резко пожимает плечами, говоря «не за что». — Ну, так что? Не расскажешь? Рацио набирает воздух в грудь, словно собирается разразиться длинной тирадой, мол «предки отстой», но говорит только одно слово. — Нет. — Ладно-ладно, я понял: не лезу, куда меня не просят. — Авантюрин капитулирует, поднимая руки в примирительном жесте. — Могу я хотя бы рядышком посидеть, доктор зануда? Он закатывает глаза, ощущая, как всё приходит в норму. Атмосфера за столом разряжается, дышать становится легче и чужая болтовня не вызывает прежней агрессии. Они ведут диалог на нейтральные темы, в ходе которого Авантюрин периодически отвлекается на свой телефон, чтобы ответить кому-то. Его лицо приобретает странное выражение: что-то между замешательством и скептицизмом. — По работе? — Рацио кивает головой на смартфон в позолоченном чехле. — А? А, ну, сложно сказать. Вроде и по работе, а вроде и нет. — Он встречается с вопросительным взглядом. — Есть одна очень влиятельная, но темпераментная клиентка, которая уже давно с отделом стратегических инвестиций сотрудничает. Раньше она работала с Агатом, но его не стало, и её решили отдать Сапфиру. Что ж… Они, мягко говоря, «не сошлись характерами». После этого её решили перенаправить к кому-то более гибкому в плане общения и, разумеется, под это описание попал я. Не знаю, как так сложилось, но мы сразу нашли общий язык: она оказалась очень приятной дамой. Она подписывала контракты с КММ от лица своей фирмы уже много раз и всегда просила именно меня в качестве посредника на переговорах. А я и рад: получаю процент с весьма крупных сделок. И вот, теперь она пишет, что была в отделе недавно, а меня не нашла. Интересуется, всё ли у меня в порядке. — Ты даёшь клиентам свой личный номер? — Нет, практически никогда. Но с этой долгая история, в общем — так вышло. Тем более, она не переходит границы профессиональной этики и очень вежлива. В отличие от некоторых, кстати. — Авантюрин ехидно лыбится. — Может вас познакомить, а? Возмёшь у неё пару уроков хороших манер, например. — Простите, господин Авантюрин, кажется, в моём расписании нет времени для подобного рода встреч. Хотя, вероятно, я смогу найти окошко в среду вечером после восьми. Вас устроит такое предложение? — Зовёшь на свидание или отбиваешь у меня клиентов? — Это исключительно деловое предложение в рамках профессиональной этики. Напарник улыбается и это заразительно: уголки губ Рацио сами по себе тянутся вверх. Вдруг телефон авгина издаёт звук и тот сразу же тянется его проверить. Предыдущие сообщения, кстати, приходили без звуковых оповещений. — О-о-о, а вот это уже точно по работе. — Он водит большим пальцем по экрану и с каждой секундой его брови поднимаются всё выше. В какой-то момент Авантюрин не сдерживает тихого восторженно восклика. — У меня для тебя отличные новости, док. — Твоё понятие «хорошо» имеет извращённое значение. — Нет, вот сейчас тебе точно понравится! — Он разворачивает телефон экраном к учёному и продолжает. — Помнишь, ты мне скидывал черновик своей статьи? Так вот, я сделал выжимку и прикрепил её к предложениям о сотрудничестве для разных компаний. Одна из них заинтересовалась и хочет послушать тебя в ближайшие дни. Новость действительно замечательная, если бы не одно «НО», из-за которого у Рацио, кажется, голова седеет. — А со мной посоветоваться, прежде чем моими знаниями распоряжаться, не вариант был? Ты же… Эоны, Авантюрин! — Он сжимает переносицу и шипит сквозь стиснутые зубы. — Ты отправил самый сырой из всех вариантов! Там неправильные гипотезы, неправильные расчёты, да даже теория отличается! Я уже сто раз поменял объект исследования и результаты экспериментов. Хотя, подожди, — глаза Веритаса широко распахиваются, — результаты у меня только для последнего варианта термоядерного синтеза, а с кварками вообще ничего нет. Я не могу сейчас ничего на практике сделать, там же радиация! Гамма излучение! Мне нужно… Мне нужна другая аппаратура, которой в моей лаборатории нет. Надо связаться с членами Гильдии, послать запрос в другой филиал… — Он тянется через стол, хватает авгина за плечи и встряхивает. — Почему ты мне раньше ничего не сказал?! — Я не думал, что всё так серьёзно. — Авантюрин не сопротивляется действиям дока, раскачиваясь вперёд-назад. — Конечно же всё серьёзно! Ты сам говорил, что от этого репутация зависит и моё честное имя! — Рацио наконец-то отпускает его и вскакивает из-за стола. — Сколько у меня времени? — Они спрашивали про пятницу, но, думаю, я смогу договориться на понедельник. — Неделя. Ясно. — Он приставляет кулак ко рту, хмурится и быстро бегает взглядом по полу. Спустя пару секунд тыкает пальцем в напарника. — На тебе все организационные вопросы. Выбери место, время и скинь мне на почту. Заранее, Авантюрин, заранее! А теперь мне надо в другой корпус. Не ищи и не пиши — буду занят. Веритас, бубня себе под нос что-то про чужую недальновидность, быстрым шагом покидает кафетерий и даже не оборачивается. И зря, ведь так он не видит того нежного взгляда, которым Авантюрин провожает его фигуру.