Курильские острова

На следующий день Анатолий Дмитриевич не мог сосредоточиться. Он слышал свой голос, объясняющий что-то про гражданское общество и правовое государство, но слова вылетали на автомате, а мысли кружились вокруг одного человека. Илья знает, что учитель видел фотографии. И сейчас ему так стыдно от этого. Учитель думает о том, что возможно зря это сделал, но он одновременно и понимал, что никогда бы не увидел таких чувств у Ильи. Он заставил себя доработать день. После звонка проверил журнал, переговорил с отстающими, разобрал стопку тетрадей. Обычная рутина, которая раньше успокаивала. Теперь же нет.. В среду уроков в 9 "Г" не было. Анатолий Дмитриевич чувствовал странное опустошение. Он смотрел на пустой коридор, на дверь класса, где завтра снова увидит Илью, и не понимал, чего хочет больше, чтобы завтра наступило быстрее или чтобы никогда не наступало. Четверг он ждал снова. С тем же болезненным, острым чувством. Но утро началось не с Ильи. — Анатолий Дмитриевич! Он обернулся. По коридору бежала Катя Соболева, староста одиннадцатого класса, его классного класса. Катя была хорошей девочкой: отличница, активистка, всегда причесанная, всегда с улыбкой, всегда со всему находит язык, смешно шутит, культурная, очень красивая и так можно до бесконечности... Анатолий знал её маму достаточно близко, она раньше работала в их школе учителем русского языка, но с недавних пор у неё дома случилась беда - она попала в больницу, и Катя теперь одна тащила на себе младшего брата. Анатолий Дмитриевич, как классный руководитель, старался быть внимательным. — Катя, привет. Как мама? — Спасибо, лучше. Её выписывают в понедельник. — Девочка запыхалась, поправила рюкзак. — Я хотела спросить... про выпускной. Мы собираем деньги на подарок учителям, но я не знаю, сколько обычно дарят классному руководителю... Анатолий Дмитриевич усмехнулся. — Катя, мне подарки не нужны. Переживете как-нибудь. — Ну нельзя же так, — замялась она. — Все дарят. Может, вы что-то конкретное хотите? Они остановились у окна, и Анатолий Дмитриевич, сам не замечая, задержался с ней дольше обычного. Спросил про брата, про оценки, про планы на поступление. Катя отвечала оживлённо, даже коснулась его локтя в какой-то момент. Он не заметил, что за ними наблюдают. Илья шёл по коридору с Димой. Увидел издалека учителя и Катю Соболеву. Учитель что-то говорит и улыбается. Улыбается по-другому, не так, как на уроках. Мягче, теплее, как с Илюшей. И Катя касается его руки. Илья остановился как вкопанный. У него земля из под ног ушла. — Э, ты чего? — Дима ткнул его в плечо. — Идём, звонок сейчас. — Иди. Я потом. Дима пожал плечами и ушел.. Илья смотрел на руку Кати. На её тонкие пальцы, которые лежали на локте Анатолия Дмитриевича. И внутри у него всё кипело. И этого чувства он ни разу не испытывал. Он никогда не думал, что сможет быть таким злым на человека, который просто дотронулся до его учителя. До ЕГО учителя. Он понял это только сейчас, в этот самый момент. Когда Катя наклонилась ближе к учителю. Когда засмеялась его шутке. Когда её пальцы чуть сжали ткань его пиджака. Илья хотел оторвать её руку. Не потому что она ему нравилась. А потому что она касалась того, кто нравился ему. Он перевёл взгляд на лицо Анатолия Дмитриевича. Красивое лицо, молодое, но взрослое. С легкой щетиной, с уверенной улыбкой, с добрыми глазами. Илья ловил себя на том, что смотрит на учителя каждый день. Илья никому об этом не говорил. Илья смотрел, как она заправляет прядь за ухо. Как улыбается. Как наклоняет голову. Вот же проститутка. Анатолий Дмитриевич должен был быть с Ильей, а не с этой девочкой. Илья почувствовал давление в груди. Ему хотелось выбежать из коридора. Или подойти и встать между ними. Или схватить Анатолия Дмитриевича за руку самому и сказать, что он придурок, раз хочет усидеть на двух стульях. Но Илья стоял на месте, потому что не знал, что сказать. Он ненавидел Катю за её смелость. За то, что она может просто дотронуться. А Илья просто боялся, между ними было больше, чем между Катей и Анатолием. Но Илья все равно боялая и переживал. Илья сжал зубы. Он смотрел на Анатолия Дмитриевича и хотел, чтобы учитель обернулся. Хотел, чтобы тот увидел его стоящим в пяти метрах. Если Анатолий его увидит, то сразу подбежит к нему или... Уже нет. После того, как учитель увидел свои фотографии в телефоне Семакина, то, по мнению Ильи, он начал испытывать к нему отвращение. Нашел девочку по-старше, по-лучше. Она была идеальной, а Илья брыкался. Возможно, между ними уже что-то было. Илья растроился и хотел уже плакать. И неосознанно Илья испугался своей ревности. Анатолий Дмитриевич наконец заметил его. Взгляд скользнул по фигуре напряжённой фигуре Ильи, и вернулся к Кате. — В общем, давай в понедельник на классном часе обсудим. Хорошо? — Да, конечно. Спасибо, Анатолий Дмитриевич! — Катя улыбнулась и убежала. Илья не двинулся с места. — Илья, — позвал учитель спокойно. — Звонок через минуту. Мальчик молчал. Смотрел исподлобья, как в первый раз, только теперь во взгляде было не бравада, а боль. Настоящая, живая, которую он не умел прятать. — Вы с ней.. — начал он и замолчал, сглотнув. А после сам не сказал, со злобой. До не пришло осознание, что это Анатолий её совратил, как Илью и Катя не виновата. Он все понял, Анатолий - бабник сраный, а Илья - молодец, что всё понял. Он обиженно цокнул. — Ничего! У меня урок, до свидания! Развернулся и пошёл в класс. Анатолий Дмитриевич проводил его взглядом. И внутри, вместо положенного учительского беспокойства, разлилось что-то тёплое, почти радостное. "Он ревнует, — понял историк. — Боже мой, он действительно ревнует". На уроке Илья не поднял глаз ни разу. Сидел на своём месте, смотрел в тетрадь, не шушукался, не шутил, не комментировал. Алиса пару раз пыталась заговорить с ним, но он ответил односложно и отвернулся. Анатолий Дмитриевич рассказывал про индустриализацию, и чувствовал на себе тяжёлый взгляд Ильи, который поднимался только когда учитель отворачивался. Как только их взгляды могли встретиться, мальчик тут же утыкался в парту. После звонка Илья собрался первым. Быстро, нервно закинул тетради в рюкзак и рванул к выходу, не глядя по сторонам. — Семакин, задержись, — сказал Анатолий Дмитриевич, когда мальчик уже взялся за ручку двери. Илья замер. Оглянулся. Из класса тут же все вышли. Конец уроков всё же. — Что? — голос сорвался на хрип. — Подойди. Илья не двинулся. Стоял у двери, сжимая лямку рюкзака так, что побелели костяшки. — Я ничего не буду делать, — сказал он. — Илья, — Анатолий Дмитриевич встал из-за стола. — Подойди, я сказал. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга. Илья - затравленно, исподлобья, как зверёк, зажатый в угол. Учитель - спокойно, но с той особенной теплотой, которую берег только для этого мальчика. — Да отстаньте! Илья тут же открыл дверь и выбежал из кабинета. Звонкими шагами он побежал по коридору, а затем по лестнице, оглядываясь. Анатолий Дмитриевич не пошёл за ним. Сидел в пустом классе и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Всё происходило быстрее, чем он ожидал. Намного быстрее. Мальчик уже не проверял границы - мальчик их переходил. Сам, добровольно. С таким жаром, от которого у взрослого мужчины кружилась голова. А потом Илья исчез. Не в прямом смысле, он ходил в школу, сидел на уроках, отвечал, писал контрольные. Но исчез тот Илья, который оставался после уроков по просьбе историка который краснел, который как-то обращал внимания на учителя. Он сидел на том же месте, постоянно всех отвлекал и разговаривал на уроке, не закрывая рта. Тыркал Алису и обзывал Арсения за его вес. Когда Анатолий Дмитриевич задавал ему вопрос, отвечал четко, по делу и тут же замолкал. Он ни смущался, ни улыбался, он никак не реагировал. На его лице было ни единой эмоции, когда с ним разговаривал историк. И главное - он больше не смотрел на учителя. Совсем. Ни разу за неделю. Анатолий Дмитриевич проверял это специально: стоял так, чтобы попадать в поле зрения Ильи, ходил между рядами, останавливался рядом с его партой. Ничего. Илья словно вычеркнул его из своего мира. Будто бы он специально не смотрел на него, специально старался увезти взгляд и не смотреть. Первые три дня Анатолий Дмитриевич держался. На четвёртый день он не выдержал. Он начал искать встречи. Специально выходил в коридор на переменах между уроками девятого "Г", делал вид, что идёт в учительскую или к директору. Видел Илью издалека, тот стоял у окна с другом или же с другими друзьями, громко смеялся и драконил своих одноклассниц. Анатолий Дмитриевич замедлял шаг, надеясь, что мальчик заметит его, поднимет голову, хоть как-то отреагирует. Ничего. Однажды историк задержался около кабинета русского языка, ожидая учительницу. Он стоял, листая журнал, проверял расписание. Тут же из класса вышел Илья и прошёл мимо в трёх шагах. Мог бы толкнуть плечом, мог бы сказать "Здравствуйте", мог бы хотя бы взглянуть. Ничего. — Здравствуй, Илья, — сказал Анатолий Дмитриевич сам, когда мальчик почти поравнялся с ним. Илья на секунду замер. Потом кивнул коротко, будто дёрнулся и ускорил шаг. Анатолий непонимающе смотрел вслед Ильи. Дома его ждала Марина. Она перестала задавать вопросы и в целом разговаривать с мужем. Просто готовила ужин, смотрела сериалы, иногда перекидывалась дежурными фразами про детей и работу. Анатолий Дмитриевич ловил себя на мысли, что ему плевать. Плевать на холод Марины, на её молчаливое осуждение, на то, что сын опять получил двойку, а дочь не пришла к ужину. Ему была важна семья и он любил своих детей, но не жену. Ему нравился Илья. Но Илья стал избегать его. И тогда Анатолий Дмитриевич принял решение, которое позже назовёт самым глупым в своей жизни. Он решил ждать. Пусть мальчик сам сделает первый шаг. Пусть сам признается в том, что сохранял фотографии и что делал с ними, в том, что ревновал к Кате, в том, что скучал по учителю. Анатолий Дмитриевич не хотел быть тем, кто навязывается. Не хотел чувствовать себя развратником, который охотится за ребёнком. Пусть Илья сам придёт, сам захочет и решит. — Я не буду его трогать, — сказал он своему отражению в зеркале ванной, опираясь руками на раковину. — Пусть подумает. Пусть поймёт, чего хочет. Если он вернётся, значит, это судьба. Если нет... Он не договорил, но понимал, что никак повлиять на это не может. И ожидание оказалось пыткой. Каждый день он входил в класс и надеялся увидеть в глазах Ильи тот самый страх, стыд и желание, которые видел там раньше. Но Илья сидел с каменным лицом, отвечал на уроках, как робот, и после звонка исчезал быстрее всех. Анатолий Дмитриевич усмехался этому и понимал, какой же Илья глуповатый ребёнок. — Илья проснулся за час до будильника. Лёг на спину, уставился в потолок, где трещина от люстры разветвлялась на три тонкие линии. В детстве он представлял, что это карта реки. Он как-то пережил четверг и пятницу. Смог отстраниться от Анатолия Дмитриевича и перестать обращать на него внимание, но сможет ли все оставшиеся года? Конечно же нет! Но Илья был уверен, что сможет. Илья перевернулся на бок, натянул одеяло до подбородка. Мать уже гремела на кухне кастрюлями. За стенкой всхрапывал отчим. Мысли о том, как учитель истории поправляет очки, все чаще вытесняли его из мира. Но за теплом этих фантазий сразу же приходило: что бы сказал отчим? Илья представил это с пугающей натуральностью. Сначала была бы эта его пьяная тишина, хоть он и не выпивал никогда. Отчим никогда не орал сразу, он любил растягивать удовольствие. Он бы отложил газету, медленно поднял тяжёлый взгляд из-под нависших бровей, и этот взгляд уже кричал бы: "Ты мне не сын". "Воспитывать тебя надо", — прохрипел бы он голосом, прожаренным сигаретами. Илья знал эту фразу наизусть. За ней следовало либо короткое, хлёсткое движение ремня, когда отчиму было лень, либо долгая, изощренная пытка словами. Он бы тыкал пальцем в грудь Ильи, расписывая его извращенную натуру, сравнивая с никчёмным отцом и обещая сдать в детдом туда, где таких, как ты, учат жизни. Илья грязный, тем, что совратился Анатолием Дмитриевичем. Но детдом был бы ещё милостью. Хуже, если бы отчим просто вышвырнул его на мороз, заорал на всю квартиру: "Убирайся! Ты мне больше не сын!" И мать, забившаяся в угол кухни, не посмела бы вымолвить ни слова. Илья зажмурился, пытаясь прогнать образ. Демон. Это слово было слишком мягким для человека, который за пять лет превратил их уютную двушку в казарму страха. Илья ненавидел все: то, как отчим шумно дует в чай, как отбрасывает в сторону тапки, и особенно, как тот обращается с мамой. Комок подступал к горлу каждый раз, когда за ужином отчим начинал цедить сквозь зубы: "Что за хуйню ты приготовила?" — и мама, вздрагивая, начинала оправдываться. А иногда все было хуже. Случайно разбитая чашка, недостаточно горячий ужин, просто не тот взгляд... И тишина взрывалась глухим ударом. Мама, закрываясь локтем, уже не плакала, она просто старалась как можно быстрее стать маленькой и незаметной. А Илья сидел, впиваясь ногтями в ладони, ненавидя себя за то, что его четырнадцатилетние кулаки бесполезны против взрослого мужика. Все, что он мог это потом, когда отчим засыпал под телевизором, замазать маме синяк тональным кремом и сказать: "Я всё равно его когда-нибудь убью". Это желание нельзя было назвать детским и мама всегда кричала на Илью, за то что он слишком жесток к людям. За то что потом начал эту жестокость - "шутками". Она вздыхала и каждый раз уходила мыть посуду. Ей было всё равно. Она смирилась давно, ещё года три назад, когда перестала ждать ласки и начала просыпаться с мыслью не о радостях дня, а о том, как бы не разозлить мужа. И глядя на её пустые, потухшие глаза, Илья понял страшную вещь: он повторяет её судьбу, только в другую сторону. Он тоже не сможет как все. Потому что, пока одноклассники шушукались о какой-нибудь девочке с параллельного класса, Илья ловил себя на том, что ждёт не перемены, а урока истории. Когда учитель садился на край стола и начинал рассказывать о древних цивилизациях, мир переставал болеть. Голос мужчины, его терпение, его уважение и ласка, которой так нехватало Илье всю его жизнь. Это было ненормально, он был больным человеком. Любить человека, который старше на семнадцать лет - просто ужас. "Шлюха", — бросил бы отчим. "Больной", — захихикали бы в школе. Илья понимал, что никогда не сможет пригласить учителя на чай или просто поздороваться без того, чтобы сердце не ухнуло в пятки. Он обречён любить эту тайную, невозможную любовь, пока она не сожжёт его изнутри. Нормальной любви у него не будет никогда. Любовь - это то, из-за чего в их доме делают больно. Илья понимал, что он также сильно симпатичен Анатолию Дмитриевичу и что его посадят, если кто-то узнает об этом, даже если Илья скажет, что ему нравилось. "Я не буду на него смотреть, — сказал он себе, когда зубы застревали в жёсткой щетине зубной щётки. — Просто не буду. Он для меня никто. Просто учитель" Он повторял это за завтраком, натягивая джинсы, завязывая шнурки. До школы он шёл медленно и к тому же - один, хотя обычно нёсся сломя голову со своими друзьями, потому что вечно опаздывал. Сейчас специально задерживал шаг, разглядывал лужи после вчерашнего дождя, провожал взглядом машины. Лишь бы не прийти раньше времени. Лишь бы не столкнуться с ним в коридоре до звонка. Первый урок был не его. Второй - русский. Третий - алгебра. На четвёртом, перед самой историей, Илья сидел на подоконнике в конце коридора и смотрел на часы. Четыре минуты до звонка. Можно успеть прогулять? Нет, заметят. Мать поставят в известность. А мать в последнее время стала ещё сильнее контролировать Илью. Жалобы на него были очень частые и если сейчас он прогуляет, то ему точно дома конец. Когда прозвенел звонок, он вошёл в кабинет последним. Илья попытался скрыться в толпе. — Здравствуйте, садитесь. Голос Анатолия Дмитриевича. Обычный, спокойный, как всегда. Илья начал рисовать в тетради и тыркать Алису, чтобы показаать ей свой очередной "ШЕДЕВР". Но во время этого Илья чувствовал кожей, затылком, каждым нервом, что учитель смотрит. Не всё время, но периодически. Взгляд скользил по классу и задерживался на нём, проходился по Илье полностью. Раньше Илья ловил эти взгляды. Сейчас же - стиснул зубы и заставил себя глядеть в окно. За окном было серое небо и шел дождь. — Семакин, какие причины свертывания НЭПа ты знаешь? Он услышал свою фамилию и вздрогнул. Поднял глаза, случайно, по привычке, и тут же пожалел. Анатолий Дмитриевич стоял у доски, мелок в руке, и смотрел прямо на него. Не строго, не как учитель. А очень тепло и ласково, как смотрел на него раньше, он мягко улыбался. Илья тут же отвел взгляд и мысленно пожалел, что придумал этот сценарий с "игнорированием Анатолия Дмитриевича". Он резко перевёл взгляд на стену над плечом учителя. — Не знаю, — и пожал плечами, будто дал достойный и правильный ответ. — Илья, ну это же очевидно. Мог бы сказать самое простое, например кризис или дефицит товаров. — Я вам говорю, что я не знаю. В классе кто-то хихикнул. Анатолий Дмитриевич помолчал пару секунд и спросил другого. Илья выдохнул, но облегчения не почувствовал. Потому что всё равно продолжал ощущать на себе этот взгляд. После звонка Илья вылетел из кабинета первым. Его окликнул Арсений. — Илья Сергеич! Чо у нас щас? — Я не знаю!! — протянул он, крича с другого конца коридора, пытаясь перекричать гул в школе. Арсений ахнул и решил просто пойти за Алисой, которая всегда всё (не) знала. Илья залетел в туалет, который, в отличии от женского, был всегда пуст. Он заперся в кабинке, сел на закрытый унитаз и уронил голову в ладони. Ладони были холодными и мокрыми, то ли от воды, то ли от пота. Он не разобрал. Голова очень сильно болела и хотелось просто остаться в туалете до конца уроков. "Что со мной не так? — спросил он себя в который раз. — Почему я не могу просто забыть?" Потому что это невозможно, ответил ему внутренний голос. Потому что каждое утро, когда ты открываешь глаза, первая мысль о нём. Потому что ты засыпаешь и видишь его лицо. Потому что когда он рядом, у тебя внутри всё переворачивается. Илья зажмурился. Из глаз ничего не текло, он не плакал, он не позволял себе плакать из-за кого-то. Он вспомнил как в четверг историк просмотрел его галерею, как узнал что он теперь всё знает. Илья закрыл лицо ладонями и глухо застонал. Фотографии... Зачем он их сохранял? Почему всё ещё не удалил? Те десятки фотографий, которые он сохранял в тайне, которые пересматривал ночами, когда мать думала, что он спит. Он вспомнил как на выходных чувствовал себя последним подонком, но рука, вопреки здравому смыслу, сама потянулась к экрану телефона. В полумраке комнаты лицо Анатолия Дмитриевича на снимке казалось почти осязаемым. Этот строгий взгляд, эта едва заметная, понимающая улыбка. Илья закусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови. Пальцы дрожали, когда он перелистывал кадры, где учитель поправлял очки или просто смотрел в окно во время урока. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Пальцы Илья скользнули вниз, под домашние штаны. Сжали себя сквозь тонкую ткань, и он едва не вскрикнул от того, насколько резким был этот контраст. Он прикрыл глаза, и перед глазами тут же возник образ, тот, как они с Анатолием Дмитриевичем обжимались в лаборантской. Из груди вырвался рваный, сдавленный звук. Мальчик начал двигаться, пытаясь нащупать тот самый ритм. Каждый толчок отзывался в голове пульсирующим образом учителя. Ему казалось, что если он сейчас закроет глаза еще крепче, то почувствует запах его парфюма. Дыхание стало совсем тяжелым, со свистом вырываясь из легких. Илья судорожно вцепился в одеяло другой рукой, сминая его в кулаке, пока его тело прогибалось в спине. Илья почти не дышал, чувствуя, как мир вокруг сужается до невыносимого удовольствия. В голове стоял гул. Он представлял, как Анатолий Дмитриевич сейчас, вместо того чтобы просто стоять рядом, наклоняется к самому уху и шепчет что-то запретное, что-то, от чего по коже бегут мурашки. Движения стали быстрее, почти отчаянными. Илья чувствовал, что находится на самом краю. Сердце, казалось, сейчас проломит ребра. И вдруг резко тело выгнулось дугой, и он замер, судорожно хватая ртом воздух. Всё закончилось так же внезапно, как и началось, оставив после себя лишь жгучее чувство стыда, которое тут же накрыло его с головой. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и чувствовал себя совершенно разбитым. И после этого дня он пытался себя сдерживать еще сильнее, подавлять это чувство возбуждения и желания. Он чувствовал себя очень грязно, будто бы его принуждали к тому, что он не хочет. Хоть это и было в эту субботу, позавчера, но будто бы он занимался этим час назад, на глазах у историка. Илья продал бы душу, чтобы Анатолий Дмитриевич бы никогда не узнал о его тайнах. Илья сжал кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Он не мог ненавидеть учителя. Он мог ненавидеть только себя за слабость, за эти дурацкие чувства, за то, что не может перестать. Просто взять и перестать. Илюша знал, что у Анатолия семья, дети и ему нельзя рушить семью взрослого человека, но он не знал, как сможет сдерживать себя еще два года. Семакин просто мечтал о том, чтобы эти чувства пропали и исчезли, чтобы Анатолий Дмитриевич сможет жить в любящей семье, со своей, может быть, любимой женой и быть счастливым. И весь оставшийся день, когда с Ильей разговаривали, он старался быть таким же, как и раньше. У него спрашивали про историю, почему он так себя повел, но он отнекивался, мол, устал, не хотел отвечать. Глупее отмазки не придумаешь, но ему надо было что-то сказать. Все знали, что он любил историю, как предмет. Ему нравилось, он отвечал и был отличником (на это предмете), но в последнее время он будто специально старается скатится в двойки. На следующий день Илья решил составить план и ему придерживаться. План был таков: школа - дом - уроки - сон. И никаких лишних вещей и действий. Он даже телефон перестал листать перед сном, потому что в галерее удалил все фотографии. Все. В понедельник вечером сидел и со слезами нажимал на корзину. Сначала удалил одну, потом другую, потом десятую. Рука дрожала. Свободного места стало на гигабайт больше. Возможно это не так уж и плохо. Теперь сможет скачать какую-нибудь еще более глупую игру для деградации. На русском в этот день он молчал. К счастью, во вторник и среду не было ни истории, ни обществознания. Это был для него моральный временный отдых. Алиса повернулась к нему. — Ты чего такой грустный? — Отстань, — сказал он, "внимательно" слушая учителя. — Обиделся что ли? — Да заебала, отвали. Алиса обиженно замолчала. А Илья перевел взгляд на окно. Господи, какой же он жалкий. Решил грубить друзьям, только потому что настроения не было. Отказал всем друзьям в гулянках и прочих делах, только потому что не хотел отставать от своего плана. На перемене Арсений и Дима утащили его в столовую. Илья взял чай и пирожок, но пирожок был сухой, а чай горький. Он смотрел на друзей, которые болтали про игру и девчонок, стараясь что-то спрашивать у Ильи, но он ничего не говорил. — Ты сегодня странный, — заметил Димка, когда они вышли из столовой. — Ты с кем-то поссорился? Или влюбился? Илья вздрогнул. — С чего ты взял? — Ну, ведёшь себя как, — Димка понизил голос. — Как девчонка. Только вздыхаешь всё время. — Нахуй иди, — огрызнулся Илья и ускорил шаг. Но Дима попал в точку. Илья действительно вздыхал. Постоянно не замечая того, набирал полную грудь воздуха и выдыхал с каким-то стоном. Мать спросила вчера, не болит ли грудная клетка. Он сказал, что просто устал. Он устал от этих мыслей, от бессонницы, от чувства, которое нельзя назвать, от стыда, от страха, от надежды, от того, как внутри разрывается сердце всякий раз, когда он слышит шаги в коридоре и думает: "А вдруг это он?" И вечером, дома, он сидел в телефоне, листал ленту и наткнулся на пост Анатолия Дмитриевича, в нем была его фотография и ещё какая-то приписка. Илья выключил телефон и откинул. Экран треснул. Мать за дверью спросила, что случилось. Он ответил случайно уронил. Среда. Это был также выходной для его нервной системы. Весь день Илья ходил по школе, как по минному полю. На большой перемене он увидел Анатолия Дмитриевича в столовой. Тот сидел с молодой учительницей английского, пил кофе и о чём-то разговаривал, улыбаясь. Илья замер у входа. Вилка в руке сжалась так, что побелели костяшки. Он смотрел, как учитель поправляет очки, как делает глоток, как наклоняет голову, слушая собеседницу. Ничего особенного. Язык тела не выдавал ничего лишнего. Но Илья всё равно представлял на месте англичанки себя. Как они сидят вдвоём, пьют кофе, и учитель улыбается ему. — Илюх, ты чай будешь? — спросил Дима. — Не хочу. Илья развернулся и ушёл из столовой, хотя жутко хотел есть. После школы Илья не пошёл домой. Забрел в парк, сел на скамейку у пруда, где кормил уток в детстве. Было холодно, ветер продувал куртку, но ему нравилось. Этот холод будто бы выбивал из него все лишнее. Он зажмурился. К нему подлетел Арсений, Дима и Леша. Они позвали его пойти с ним вместе. Обычно они абсолютно всегда вместе, только почему-то сегодня Илья убежал от них. Но Семакин не был против, он был даже рад, что сможет как-то развеется и прийти в себя. Четверг План ему не понравился, он решил, что не будет избегать, не будет прятать глаза. Будет как все. Станет таким, каким был раньше. Ведь к нему пришло осознание. Если он ревновал Анатолия, то значит он ему правда нравится и не сможет это исправить. Он лежал полночи и думал об этом, думал, как поступать дальше и что же далеть. Первый уроком, была любимая физра. Второй, ненавистная физика. Третий - история. Илья вошёл в кабинет и сел за парту. Перевёл взгляд на учительский стол. Анатолия Дмитриевича ещё не было. Зазвенел звонок. Дверь открылась. Учитель вошёл. Илья почувствовал, как всё внутри сжалось. Он опустил глаза в тетрадь, но потом поднял, как и ожидалось, Анатолий Дмитриевич смотрел на него. Их взгляды снова встретились, как встречались раньше, неделю назад. Одна секунда. Две. Три. Илья не отвёл глаз и Анатолий Дмитриевич улыбнулся той самой, своей любимой улыбкой. После этого Илья отвел взгляд первым. Не выдержал. Весь урок он сидел, сжимая ручку, и не слышал ни слова из того, что говорил учитель. Он опять, как в тот самый день, вел себя на уроке, как придурок. В целом, как обычно, но сегодня на истории он опять решил подраконить Анатолия Дмитриевича. Как было до ревности. И Илья сам для себя решил, что стоит поговорить с учителем. Надо решить этот вопрос, иначе он умрет. После звонка Илья не выбежал. Собрался медленно, специально копался в рюкзаке, дожидаясь, пока все выйдут. А потом подошёл к столу. — Анатолий Дмитриевич. Учитель поднял глаза. — Да, Илюш? — Я... — Илья замолчал. Сглотнул. Опять эта форма имена, как же она нравилась Анатолию, раз он произносил её так часто. — Я бы хотел с вами поговорить после уроков. Анатолий Дмитриевич чуть приподнял бровь и улыбнулся. — Пожалуйста, — сказал он наконец. — Я только с радостью. Илья развернулся и почти выбежал из кабинета. В груди разрывалось что-то огромное, светлое и страшное одновременно. И весь оставшийся день он ходил с мыслью, что сдался. Сдался под этой улыбкой, руками, запахом и глазами. Не смог выдержать этого давления со стороны учителя, который ничего не делал с ним всю неделю. И сдался не в смысле - подойдёт и признается. В смысле - перестанет бороться с собой. Перестанет запрещать себе чувствовать. Если он хочет близости и общения с учителей, то он сам пойдет к нему навстречу и не будет стесняться этого, как было вчера или ещё раньше. Он шёл по коридору, и сердце колотилось так сильно, что было больно. Уже был конец дня и Илья стоял перед кабинетом истории и резко открыл, без стука открыл дверь. Он ойкнул и поздоровался с учителем, а после подошёл к нему. — Слушайте, ну это вообще не дело, — бросил он, присаживаясь на край парты прямо перед учителем. Голос звучал по-мальчишески прямолинейно. — Мы неделю как чужие люди. Я вообще не понимаю. Анатолий Дмитриевич замер с ручкой в руке. Он действительно ждал. Ждал, когда этот упрямый мальчишка сам сделает шаг навстречу. — И в чём же дело, Илья? — спокойно спросил он. — В том, что мне просто не по себе, — честно признался Илья. Илья ковырял край парты, стараясь не смотреть на учителя. В горле встал ком. Он уже несколько дней прокручивал в голове ту сцену в коридорес как Катя Соболева смеялась, как она коснулась плеча Анатолия Дмитриевича, и как он просто улыбнулся ей в ответ. Это было невыносимо. — Слушайте, — начал он, и голос предательски сел, — я просто видел вас с Соболевой. Вы так с ней общались, будто. Он осекся, почувствовав, как щеки начинают пылать. Илья закусил губу, боясь сказать то самое слово. Он чувствовал себя идиотом, ревнующим взрослого человека к девочке/девушке. Анатолий Дмитриевич замер. Он прекрасно всё понимал. Он ждал, когда мальчик сорвется и сам ему признается, что ревнует. — С Соболевой? — переспросил он, намеренно делая голос максимально спокойным и мягким. — И что же тебе показалось странным в нашем разговоре, Илюша? — Да при чём тут вообще Соболева! — Илья почти выплюнул эти слова, резко выпрямляясь. Его злило собственное бессилие. Он чувствовал, что если сейчас не выговорится, то просто упадет. — Вы так на неё смотрели... Слишком вежливо.. Блин... Слишком... — он запнулся, не находя подходящего слова, и просто отмахнулся. — Короче, это выглядело так, будто вам вообще плевать, что я тут сижу и вообще я существую. Он замолчал, тяжело дыша. Илья понял, что ляпнул лишнего, и теперь его лицо полыхало от стыда. Он ждал, что сейчас учитель либо рассмеется, либо отчитает его за такую глупость. Но Анатолий Дмитриевич не смеялся. Он медленно встал из-за стола и сделал шаг к парте. Его взгляд стал более обволакивающим. — Так ты ревновал, Илья? Илья замер, словно его ударили током. Он хотел было съязвить, отшутиться, сделать вид, что это какая-то глупая шутка, но слова застряли в горле. Его выдавал все, и покрасневшие уши, и то, как он судорожно вцепился пальцами в край парты. — А что.. разве это не смешно? — хрипло выдавил он, глядя куда-то в сторону. — Вы же взрослый человек, а я... это вообще ненормально, да? Он ждал нравоучений, но Анатолий Дмитриевич лишь сделал еще один шаг. Теперь он стоял совсем рядом, и Илья чувствовал исходящее от него тепло. Учитель медленно протянул руку и коснулся кончиками пальцев щеки мальчика, ведя вниз, к подбородку. — Это не смешно, Илья, — тихо сказал учитель. — Это очень честно. И мне это даже нравится. Илья сглотнул, не в силах отвести взгляд от Анатолия Дмитриевича. Его сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно на весь кабинет. Илья затаил дыхание. Парень хотел было отстраниться, сделать вид, что ему просто неловко, но тело предательски не слушалось. — Что значит "нравится"? — пролепетал он, чувствуя, как по телу разливается странная, пугающая слабость. — Разве учитель и ученик могут заниматься таким? Анатолий Дмитриевич не ответил сразу. Он не убирал руку, наоборот, его ладонь переместилась на плечо Ильи, мягко. — А я и не говорю, что это правильно с точки зрения школьных правил, — тихо произнес он, наклоняясь к самому лицу мальчика. Его дыхание коснулось губ Ильи. — Но разве правила могут запретить человеку чувствовать то, что он чувствует? Ты ведь тоже это чувствуешь, верно? Ту пустоту, когда мы не общаемся? Илья вздрогнул. Он все ещё пытался сохранить остатки самообладания, хотя внутри все просто переворачивалось. Ему было страшно, но в то же время чертовски приятно, что он не один в этом безумии. — Да какая к черту пустота, — буркнул он, хотя по глазам было видно, что он врет. — Просто... раздражает все это. И вы, и Соболева эта, и то, как всё вокруг.. Он не стал вырываться из его рук, но и не подался навстречу. Анатолий Дмитриевич чуть отстранился. Он не стал давить, не стал пытаться поцеловать его или сделать что-то более решительное. Он просто оставил руку на плече Ильи, давая ему пространство, чтобы тот мог выдохнуть. — Успокойся, — с заботой сказал учитель. — Я не скажу тебе ничего плохого. И Соболева... она просто ученица, Илья. Ничего больше. Илья шумно выдохнул, наконец-то немного расслабляя плечи. — В общем... я не собирался это говорить. Думал, само пройдёт. А оно не проходит, — голос Ильи сорвался, и он замолк, лихорадочно соображая, как спастись. Он посмотрел на Анатолия Дмитриевича, тот стоял так близко, молча, с этим своим пронизывающим спокойным взглядом, который сейчас только добивал. Илья почувствовал, что всё, край. — Слушайте, ну я... я пойду! — буркнул он, резко выхватывая рюкзак. Но прежде чем развернуться, он сделал что-то совершенно безумное. Приподнялся на носочках и чмокнул Анатолия Дмитриевича в щеку, мимолетно, отчаянно, как будто спасаясь от пожара. Илья развернулся на пятках и, не оглядываясь, вылетел из кабинета, едва не сбив дверь. В ушах стоял гул. "Боже, что я только что сделал?!" — эта мысль билась в голове. Он почти бежал по пустому коридору, чувствуя, как лицо горит, а ноги становятся ватными. А в кабинете наступила тишина. Анатолий Дмитриевич остался стоять на том же месте, так и не шелохнувшись. На его лице не было ни тени возмущения или шока. Напротив, уголок губ едва заметно дрогнул в довольной, почти понимающей улыбке. — Ну надо же... — тихо, почти про себя произнес он, глядя на закрытую дверь. — Какой же нежный... Он поправил пиджак и вернулся к столу, но взгляд его все ещё был устремлен в пустоту, словно он продолжал видеть этот нелепый и отчаянный жест. Весь вечер Илью просто колбасило. Он не мог ни есть, ни смотреть телевизор, ни даже просто лежать, внутри всё буквально вибрировало от стыда. Ему казалось, что он совершил какое-то преступление. В один момент он чувствовал дикий прилив адреналина, а в другой хотелось просто провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этого спокойного, выдержанного лица Анатолия Дмитриевича. Он был уверен, что завтра будет "ад".