Курильские острова

Он заметил Илью Семакина ещё два года назад. Тогда мальчишка только перешёл в восьмой класс. У них с пятого класса, как только ввели историю, была красивая, молодая учительница истории, но к большому сожалению она уволилась. И поэтому им поставили Анатолия Дмитриевича, который уже имел огромный опыт в преподавании. И даже сам историк был этому отчасти рад. В какой-то момент он заметил Илью. Он был высокий, с вечно взлохмаченными волосами и взглядом исподлобья. Ничего особенного. Анатолий Дмитриевич за 10 лет работы повидал сотни таких. Чуть нагловатые, чуть ленивые, но не глупые. Они приходят в сентябре, сидят на задних партах, шушукаются, списывают, а к весне либо выравниваются, либо скатываются в троечники. Семакин изначально себы преподнес, как бунтаря и шутника. Он постоянно с кем-то разговаривал на уроке, отвлекал Алису или других своих друзей. Постоянно комментировал лекцию Анатолия Дмитриевича, что, по правде, самого историка забавило. Но между его шутками всегда читался неподдельный интерес. Все изменилось на втором уроке в том же сентябре. Анатолий Дмитриевич рассказывал про Смутное время, про Лжедмитрия, про поляков, про народное ополчение. Обычная лекция, которую он читал на автомате. И вдруг он поймал себя на том, что смотрит в конец класса, где сидел этот мальчик. Илья не спал, не смотрел в телефон, не рисовал в тетради. Он слушал. По-настоящему, с каким-то живым, почти голодным вниманием. И когда Анатолий Дмитриевич рассказал, как Марина Мнишек узнала своего мужа-самозванца по родинке на щеке, Илья усмехнулся, не издевательски, а заинтересованно, как будто история вдруг его резко заинтересовала. Анатолий Дмитриевич тогда впервые думал об этом мальчишке и стал подмечать некоторые детали в его внешности и характере. К зиме он уже знал, где сидит Семакин, не глядя в журнал. Знал, что тот отвечает всегда с ленцой, будто делает одолжение, но отвечает по делу. Знал, что он краснеет, когда ошибается и это почему-то его бесило. Не сам факт ошибки, а эта мальчишеская, милая беззащитность, которую Илья сам в себе, наверное, ненавидел, но Анатолий её обожал. Анатолий Дмитриевич тогда ещё не понимал, что происходит. Ему казалось, что это просто профессиональный интерес. Учителю свойственно выделять способных, но ленивых учеников, ничего странного. Но однажды, в феврале, случилось то, что он запомнил на всю жизнь. Он проверял тетради дома, вечером. Жена смотрела телевизор в соседней комнате, на кухне что-то кипело на плите. Дети были в своей комнате. Обычный унылый вечер. Анатолий Дмитриевич открыл тетрадь Семакина, писал он аккуратно, без помарок, хотя почерк был мальчишеский, резкий. Половины конспектов, конечно же, не было. Он этому никак не удивился, за то его очень заинтересовали поля, на которых были различные рисунки. Анатолий Дмитриевич усмехнулся, и уж было потянулся за красной ручкой, чтобы написать замечание: "Не рисуй на полях!", как тут резко передумал, мысли загрузили его голову. Ему вдруг захотелось узнать, что этот мальчик делает сейчас. Спит уже? Покушал ли он? Сидит в телефоне? Ссорится с матерью? Думает о чем-то своём, подростковом, о чем взрослые даже не догадываются? Он поймал себя на этой мысли и испугался. Хотелось поскорее выкинуть эти мысли из головы и забыть его. Он захлопнул тетрадь и больше к ней не возвращался до утра. И пытался больше не зацикливаться на таких мелочах, тем более которые касаются Ильи. Весной он попытался взять себя в руки. "Это просто возраст, — говорил он себе. — Кризис среднего возраста. Мужчина за тридцать, молодость резко закончилась, так еще и жена перестала радовать. Любой бы спутал." Он никак не проводил время с женой - Мариной в последнее время. Это уже нельзя было назвать любовь или хотя бы симпатией. Они общались о работе, так как имели одинаковую работу, только та работала в другой школе; о детях, кто сегодня повезет их в школу; что на ужин и тому подобное. Так тут ещё и этот, школьник. Анатолий решил забыть его, как минимум подавить это чувство "любовью" к жене. Он начал уделять больше времени семье. Водил Марину в кино, пытался говорить с сыном, с которым у них крайне расходились интересы, также и с дочкой. Они примерные ровесники Ильи, но с ними он никак не мог наладить контакт. Так и с женой было ничем не лучше. Всё было правильно. Всё было нормально. ... Всё было нормально... Но эта нормальность трещала по швам при малейшем напряжении. Однажды вечером Анатолий попытался поговорить с сыном, Данилой, про учебу. Сын учился в его же школе и отец знал, что парень начал скатываться по предметам. И Анатолий, как заботливый отей, хотел узнать что же случилось, почему Данил так сильно испортился? Разговор вышел скомканным: Анатолий повысил голос, Данила огрызнулся и ушел в комнату, хлопнув дверью. Марина, сидевшая на кухне, услышала это и холодно сказала: — Прекрасно. Ты три недели пытаешься "наладить контакт" и первый же серьёзный разговор закончился криком. Что дальше? Ремень? — Я просто хочу, чтобы он не позорил меня перед коллегами, — устало ответил Анатолий. — Ах, вот оно что. Не о нем, а о себе любимом. Ты вообще когда-нибудь думал не о том, как ты выглядишь со стороны? — Марина отложила телефон. — Данила не игрушка, чтобы ты уделял время по расписанию. С детьми либо ты есть, либо тебя нет. А тебя не было полгода. — Я сейчас здесь. — Слишком поздно и слишком наигранно, Толя. Я смотрю на тебя и чувствую фальшь. Ты улыбаешься, как по инструкции, целуешь меня в щеку, без любви и каких-либо чувств. Я сама понимаю, что нас связывают только дети и ничего более. Но что случилось? Почему ты так резко меняешься? На работе какие-то неприятности? — Марина сделала неожиданную паузу и отвела взгляд в пол. По ней было видно, что она не хотела этого говоритью. — Может быть, у тебя другая любовь? Анатолий вздрогнул и почему то сразу вспомнил Илью, после слова "любовь". Илья, тот самый школьник, о котором он приказал себе забыть. И сам Анатолий пытался убедить себя в том, что в его возрасте любви быть не может, тем более "с первого взгляда". Марина не знала ничего, но чутье у неё было звериное. — Я не изменщик, а примерный семьянин. Ты сама выдумываешь, — глухо сказал он. — Вот и я о том же. Ты даже пытаешься казаться тем, кем не являешься. — Она встала из-за стола. — Я устала играть в благополучную семью. Можешь завтра не водить меня в ресторан. Терпеть не могу сидеть рядом с человеком, который думает о чем-то своём, а на меня смотрит как на пустое место. Она ушла в спальню и закрыла дверь. Анатолий остался сидеть на кухне, сжимая в пальцах давно остывший чай. В голове билась одна мысль: "Я стараюсь. Почему же всё только хуже?" Но где-то глубоко он знал ответ, любовь не включается по щелчку, а симпатию нельзя вылепить из остывших чувства, когда внутри уже поселился другой образ. Анатолий Дмитриевич решил закончить с этим. Так и закончилась весна. Каждый вторник и четверг, когда в расписании стояла история у 9 "Г", он просыпался с чувством, похожим на предпраздничное волнение. А летом, на каникулах, он почти забыл всё это, как минимум ему так казалось. А потом наступило первое сентября. Анатолий Дмитриевич стоял на линейке, щурился от солнца, слушал директорскую речь, как вдруг услышал знакомый голос: — Дима, да отвали ты, нормально всё. Он обернулся. Илья стоял в десяти метрах, в белой рубашке, непривычно приглаженный, но всё равно растерзанный, галстук съехал набок, рукава закатаны. Он что-то говорил друзьям и смеялся, запрокидывая голову, и солнце падало на его шею, и Анатолий Дмитриевич понял, что никуда не делось, а стало только сильнее. Он продержался ещё полгода. В конце осени он старался держать дистанцию. Вызывал Илью не чаще других, смотрел на него не дольше, чем на любого ученика, ни разу не остался с ним наедине. Он запретил себе даже думать о нём дома. Но теперь и само тело желало его. Учитель вдруг начал замечать то, чего раньше не видел. Как Илья часто поправляет чёлку; как обижается на любые оскорбления со стороны Алисы, хотя сам минуту назад говорил и по хуже; как вкидывал неуместные оскорбления во время урока своему другу; как закусывает губу, когда пишет контрольную; как краснеет, вот это особенно, когда случайно отвечает неправильно. У него была какая-то уязвимость во всём теле, во всех жестах, которую сам Илья, наверное, считал слабостью и старательно прятал за грубоватой манерой говорить. Анатолий Дмитриевич был взрослым человеком. Он понимал, что это - болезнь. Не в переносном смысле, а в самом прямом. Что нормальный мужчина его возраста не должен смотреть на шестнадцатилетнего мальчика и чувствовать, как внутри разливается тепло. Что если кто-то узнает, то конец карьере, семье, всему. Он начал невзначай дотрагиваться и касаться Ильи. Касаться его рук, плечей или иногда задерживать на нем взгляд, который замечал и сам Илья. После этого он уже не мог остановиться. Он начал наблюдать. Выяснил, с кем Илья дружит, кто ему нравится из девчонок (никто, насколько можно было заметить), как он проводит время после школы. Он знал, что это уже за гранью, знал, что если бы кто-то из коллег узнал, то его бы уволили в тот же день, но он продолжал. Зимой, когда весь класс писал годовую контрольную, Анатолий Дмитриевич сел за учительский стол и принялся делать вид, что проверяет журнал. На самом деле он исподтишка смотрел на Илью. Тот сидел, наклонившись над листом, и иногда замирал, задумавшись, и начинал крутить ручку в пальцах. Длинные пальцы. Худые запястья. Анатолий Дмитриевич почувствовал, как у него пересохло во рту. Он вышел в коридор, сделал несколько глубоких вдохов и чуть не закурил, хотя бросил пять лет назад. Тогда он дал себе слово: всё. Никаких больше взглядов, никаких прикосновений. Он учитель, он взрослый, он отвечает за этих детей. Он не имеет права. Слово,кстати, продержалось три дня. Весной он понял, что больше так не может. Решил действовать. Всё-таки он не сможет продержаться так ещё целых два года, так как Илья до 11 класса, он когда-нибудь точно сорвется. Не сразу, не грубо. Он просто начал сокращать дистанцию. Проверял работу Ильи, наклоняясь чуть ближе. Пару раз "случайно" коснулся его плеча, проходя между рядами. Однажды, когда Илья остался после урока сдать долг, Анатолий Дмитриевич спросил, просто спросил, без намека. — Как дела дома, Илья? Ты какой-то бледный в последнее время. Мальчик тогда ответил односложно, но не отшатнулся. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел куда-то в сторону. И Анатолий Дмитриевич заметил, как дрожат его ресницы. Тогда он впервые назвал его по имени. Просто попробовал, как звучит. Мальчик поднял глаза. И в них было что-то такое, от чего Анатолию Дмитриевичу захотелось схватить его за плечи, прижать к себе, зацеловать и он едва сдержался, потому что дверь в кабинет была открыта. Он сдержался, но решил, что в следующий раз, когда представится возможность, он проверит, как далеко готов зайти Илья. И как далеко готов зайти он сам. Так и произошел тот первый резкий контакт. Шлепок по заднице, который был скорее просто шуткой. Как он пытался дотронутся до Ильи, когда объяснял ему историю один на один. Тогда была первый вспышка, Анатолий Дмитриевич будто бы сошел с ума, после того дня. Те чувства, которые он испытывал невозможно было описать словами, он удалил свою некую жажду, которая длилась около полутора лет. Потом день в лаборантской добил его окончательно. Анатолий Дмитриевич ждал этого момента две недели. Он специально не трогал Илью, не подходил близко, не смотрел долго. Он давал мальчику пространство, чтобы тот сам начал сомневаться, сам захотел подтверждения. И когда Илья начал грубить на уроке, когда несколько дней он молчал, то Анатолий Дмитриевич понял: это оно. Мальчик проверяет границы. Хочет реакции. И учитель дал эту реакцию. Не криком и не наказанием. А возможно, даже лучше, чем это. Анатолий Дмитриевич знал, что Илья боялся его и не был готов к такому, но с каждым разом он хотел действовать немного сильнее, чем в прошлый. Давать ему немного недель, на то чтобы он смог успокоиться и все осознать, Илья же подросток. Он хотел подготовить его, чтобы все было по согласию и никто не был против. Нельзя было скачать,что он насытился после этого дня, но и то что он хотел большего - тоже. Анатолий Дмитриевич не был сумасшедшим и хотел сначала подготовить Илью к чему-то большему. За два года он успел забыть, каково это - хотеть. По-настоящему, до дрожи, до потери контроля. Его брак давно стал рутиной, а тут вдруг этот мальчик с его руками, с его неожиданной красой, с его взглядом, от которого внутри всё переворачивалось. Он не хотел быть плохим. Он просто хотел чувствовать себя живым. И когда Илья, стоя в лаборантской, прижатый спиной к шкафу, не оттолкнул его руку, когда сам подался вперёд, когда сжал край его пиджака, Анатолий Дмитриевич чуть не застонал от облегчения. "Он мой, — подумал он. — Пока ещё не осознал, но уже мой". А потом Илья выскочил в коридор, и Анатолий Дмитриевич остался один в душной комнате, пахнущей пылью и бумагой. Он медленно выдохнул, поправил очки, пригладил волосы. — Илюша, — прошептал он одними губами. — Ты даже не представляешь, как давно я этого ждал. Он вышел в коридор ровно в тот момент, когда прозвенел звонок. Илья уже ушёл на русский язык. Анатолий Дмитриевич посмотрел ему вслед, на его напряжённую спину, на то, как он на ходу поправляет воротник рубашки. Анатолий улыбнулся спокойно, и пошёл к себе в кабинет, готовить материалы к следующему уроку. Дома его ждала Марина, остывший ужин, очередной сериал. Всё как всегда, всё серо. Но внутри, глубоко в груди, жило новое, острое, почти болезненное чувство. Предвкушение. Четверг он ждал с таким чувством, с каким наркоман ждет следующую дозу. Он преподавал обществознание и историю, а в четверг как раз было обществознание и зловещая контрольная. Анатолий сидел в учительской, перебирал распечатанные варианты, и вдруг его пальцы замерли. "Он опять напишет на 3, — думал Анатолий Дмитриевич. — По истории у него пятёрки, а по обществознанию - твёрдая тройка". И со вздохом он достал чистый лист, напечатал ответы на самые сложные вопросы. Не на все, только на те, которые вытянут на четвёрку. Аккуратно, мелким шрифтом. Сверху написал: "Если не уверен - сверься, но не пиши под копирку". Он не знал, зачем это делает. Чтобы помочь? Чтобы купить ещё большее расположение? Он положил лист с ответами в стопку раздаточного материала для всего класса, между двумя обычными листами. Когда девятый "Г" зашёл в кабинет, Анатолий Дмитриевич уже сидел за столом, поправив очки, с каменным лицом. Первая часть перед контрольной на его уроке, это конечно телефоны. У всех это было отработано до автоматизма, а Илья видимо не учится на ошибках и хочет второй шлепок по заднице. Он объявил сбор, не глядя в сторону Семакина, так как знал, что тот единственный не сдаст. Мальчик не сдал телефон. Анатолий Дмитриевич сразу это понял, когда тот единственный, кто не подошел его сдать. Он медленно поднял глаза. Илья сидел на третьей парте, сжав карман джинсов, и смотрел в тетрадь с таким видом, будто повторял материал в пустой тетради. "Ах, ты решил побороться", — подумал Анатолий Дмитриевич, и внутри у него разлилось тёплое, почти нежное чувство. — "Какой же ты...". — Семакин, телефон на стол. Голос звучал грубо. — Я.. — Илья поднял глаза и просто не мог лгать Анатолию Дмитриевичу. Если раньше он врал с каменным лицом, то сейчас.. После всего что было, он просто не мог. — Не хочу. — Семакин, телефон на стол положил. Перехочешь. Он знал, что Илья не сдаст и будет тянуть урок до конца. Даже если сдаст, то найдется второй телефон, следом третий. — Я не сдам, — сказал Илья. В классе стало тихо. Анатолий Дмитриевич медленно подошел к нему. Он не торопился. Пусть все видят, пусть все запомнят, какой Семакин бунтарь. А потом, когда никто не будет смотреть, историк заберёт его бунт себе, как сувенир. — Прости? — Я не сдам телефон, — повторил Илья, и голос его дрогнул. — Это моя собственность. Вы не имеете права. Класс замолчал. Анатолий Дмитриевич почувствовал на себе тридцать пар глаз. И взгляд Ильи самый тяжёлый из всех. Десять лет работы научили его одному: если ученик открыто идёт на конфликт, значит, ему что-то нужно. Либо внимание, либо помощь, либо границы. Он никогда не умел угадывать с первого раза. — Илья, — тихо сказал он, остановившись рядом с партой. Он наклонился, понизил голос так, чтобы слышал только мальчик. — Не надо при всех. Отдай телефон, и мы забудем. Но Илья упрямо мотнул головой. И тогда Анатолий Дмитриевич, сам не понимая, что делает, быстро засунул руку в карман джинсов мальчика и вытащил телефон. — Я верну его после урока, — объявил он классу. Илья закричал что-то про обыск и ордер. Анатолий Дмитриевич не слушал, взял листы с вопросами и раздал всему классу, Илье конечно, он раздал вместе с листочком, на которых были ответы. Потом он обратно уселся за стол и наблюдал за реакцией Ильи, которые косился на Анатолия Дмитриевича и слегка улыбался. Всё-таки помог. Учитель также улыбнулся и перевел взгляд на телефон Семакина. Тот лежал на столе и манил его. Он знал что так нельзя делать, это личное пространство, но он не будет делать ничего ужасного.. Просто посмотрит, что же любит сохранять в галерею его любимый ученик. Телефон разблокировался, на удивлением пароль был ещё более абсурднее, чем он думал. На рабочем столе были обычные иконки Telegram, галерея и так далее. Анатолий Дмитриевич зачем-то открыл галерею. Просто от нечего делать. Полистал. Скриншоты домашних заданий, видео из тик тока, фото какой-то девчонки из параллельного класса. Скукотища. Он уже хотел закрыть, как вдруг палец сам собой пролистнул дальше. И он замер. Его собственная фотография. Школьная фотография с сайта, с прошлогоднего Дня учителя. Он стоит в актовом зале, в рубашке, нелепо улыбается. Анатолий Дмитриевич помнил этот снимок, тогда ему сказали, что вышло неудачно, и хотели переделать. Но Илья его сохранил. Учитель пролистнул дальше. Ещё одна. Тоже с сайта, его портрет для школьной газеты. Он в очках, серьёзный, смотрит в камеру. Дальше. Фотография с линейки первого сентября, он стоит на фоне школы, разговаривает с завучем. Кто-то снимал издалека, и качество плохое, но Илья сохранил и это. Учитель пролистнул дальше. Ещё одна. Он у доски, пишет мелом дату. Спина, закатанные рукава рубашки, лёгкая сутулость. На этот раз снято тайком, но по всей видимости не с его места. Скорее всего эту фотографию ему кто-то отправил. Дальше. Дальше. Дальше. Анатолий Дмитриевич перестал дышать. Фотографий было много. Своё лицо он знал только по зеркалу в ванной, усталое, бледное, с мешками под глазами. А здесь, на Ильиных снимках, оно было другим. Живым, интересным, красивым. Мальчик словно искал что-то в его лице и находил. Анатолий Дмитриевич сидел, держа телефон в руке, и чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он не мог поверить в то, что нравится Илье, может быть также сильно, как и Илюша учителю. Его руки невольно слегка подрагивались. Он сжал зубы, сдерживаясь. Руки дрожали. Он закрыл галерею, положил телефон экраном вниз на стол и уставился в стену над доской. Там висел портрет Петра Первого. Масло, позолота, равнодушные глаза. Анатолий Дмитриевич смотрел на портрет, но видел только чёлку, сосулькой свисающую на лоб, и красные уши, и длинные пальцы, нервно крутящие ручку. Он посмотрел на Илью. Одну секунду. Самую короткую, какую смог. Но этого хватило, мальчик сидел, уронив голову, но чувствовал взгляд. Илья медленно поднял глаза. Их взгляды встретились. В Ильиных глазах был ужас, он понял, что учитель всё видел. И в этом ужасе читалось ещё кое-что: СТЫД. Илья прекрасно понимал, что Анатолий Дмитриевич видел все фотографии. Что тебе теперь он знает, а может уже был уверен, что Илье он симпатизирует. Анатолий Дмитриевич ничего не сказал. Он просто чуть-чуть улыбнулся краешком губ. Той самой улыбкой, которой обычной улыбается только для Илюши. Теплой, доброй, без осуждения. А потом отвернулся и уставился в журнал, делая вид, что проверяет оценки. Но карандаш в его пальцах дрожал так сильно, что он не мог написать ни одной цифры. И он просто сидел, сжимая грифель, и смотрел в одну точку. Сердце всё ещё колотилось. В конце урока он собрал работы. Илья подошёл последним, положил листок с ответами на стол. — Я не всё списал. Только то, чего не знал. — Я и не думал, что ты спишешь всё, — с улыбкой ответил Анатолий Дмитриевич. — Ты очень умный мальчик. Илья ухмыльнулся и быстренько вышел из кабинета, да бы снова не попасться на провокации учителя. Тот же слабо вздохнул и посмотрел вслед Ильи, а после перевел взгляд на листок с ответами, на котором было написано: "Спасибо большое, Анатолий Дмитриевич." Анатолий Дмитриевич улыбнулся. Долго смотрел на эту фразу, провёл пальцем по карандашным буквам, чувствуя лёгкую шершавость. И после целую минуту просто сидел и смотрел, как свет из окна падает на аккуратные буквы, выведенные Ильиной рукой. Солнце уже клонилось к закату. Почерк был непривычно ровным, с нажимом, каждая черточка выведена так, словно Илья боялся ошибиться. Обычно он писал как курица лапой своим причудливым и странным почерком. Но здесь будто другой человек водил ручкой. Будто Илья на одном дыхании, выводил каждую букву и перечитывал перед тем, как написать следующую. Это было заметно по лёгкому наклону, по одинаковому расстоянию между словами, по тому, как старательно выписано "Анатолий Дмитриевич" — с большой буквы, с уважением, даже с какой-то нежностью. Учитель вдруг чётко представил, как мальчик склоняется над листом, высунув кончик языка от усердия, как сжимает ручку, как хмурится, стараясь не вылезти за строчки. И сердце сжалось от этой картинки, тёплой, живой, совершенно непозволительной. "Почему ты такой? — подумал он устало, и мысль была не злой, а скорее беспомощной, умоляющей. — Такой хороший... Зачем ты это пишешь? Зачем стараешься? Я же не заслужил". Он вдруг осознал, что за последние два года никто - ни жена, ни сын, ни дочь, ни коллеги, не написал ему "спасибо". Спасибо были дежурные, формальные, на автомате. А это... Это было нежное. Это был Илья, который не умел красиво говорить, который грубил, огрызался, прятал глаза, но взял и написал. Написал красиво. Написал так, как не писал никогда. Учитель положил лист на стол, расправил пальцами уголки, которые чуть загнулись. Потом перевернул его. На обороте ничего не было. Он открыл ящик учительского стола, где всегда лежали самые важные бумаги. Там хранились грамоты, благодарственные письма, какие-то методические разработки, которые он писал, но так и не закончил. И отдельная папка, синяя, потёртая, с завязками. В ней он собирал работы, которые считал особенными. Лучшие сочинения, самые интересные ответы. То, что заставляло его улыбаться. Он аккуратно, как драгоценность, положил Ильин лист в эту папку. Поверх сочинения Алисы о Наполеоне, которое она писала полгода назад. Рядом с рефератом Димы про Первую мировую. Но лист Ильи лежал теперь сверху. Самый важный. Он закрыл папку, завязал тесёмки и сунул её обратно в ящик. Потом запер ящик на ключ. Ключ положил во внутренний карман пиджака. Вечером дома он сидел на кухне один. Квартира была тихой, только из комнаты Данилы доносились приглушённые звуки стрелялки и голоса в наушниках. Дочка закрылась в своей комнате, слышно было, как она иногда хихикает, переписываясь с подружками. Обычный вечер в семье, где все живут отдельно, но под одной крышей. И это нельзя было назвать семьей. Анатолий Дмитриевич всегда мечтал о прекрасной и любимой жене и детях, но в итоге он сам все разрушил. Можно сказать, вдвойне. Даже если так, то он пока не хочет разводится с Мариной, ему казалось, что когда-нибудь это сможет наладиться и его точно полюбят его дети. Жена ушла к подруге. "Подышу свежим воздухом", — бросила она на прощание, даже не взглянув на него. Анатолий Дмитриевич кивнул, хотя она уже не смотрела. Он понимал, что ей просто не хочется находиться с ним рядом. Потому что от него веет холодом, потому что она чувствовала, что что-то не так. Что он изменился координально и это заметно за километр. И она могла признать то, что это измена или ещё что-то, но не могла с ним развестись. Анатолий Дмитриевич налил себе чай. Чай был крепкий, горьковатый, он всегда пил без сахара. Смотрел в окно. За окном уже стемнело, фонари горели жёлтым светом, по мокрому асфальту проезжали машины, разбрызгивая лужи. Напротив, в соседнем доме, горели окна. Ему бы хотелось побыть с Ильей сейчас. В голову постоянно лез этот парнишка. О его ручках, нервно крутящих ручку. Он поставил кружку на сушилку, вытер руки. Посмотрел на часы на стене, половина одиннадцатого. В это время он проверял тетради и не доходил даже до половины, либо же занимался чем-то другим, но сегодня хотелось лечь пораньше. Он пошёл в ванную, почистил зубы. Он разделся. Лёг в постель. Простыни были холодными, пахли порошком и почему-то пылью. Он отвернулся к стене, чтобы не видеть пустое место Марины. Она вернулась через час, он не спал, слышал, как щёлкнул замок, как она прошлёпала в ванную, как долго шумела вода. Потом она вошла в спальню, бесшумно разделась в темноте и легла на свой край. От неё пахло чужими духами, подруга, наверное, угостила. Или просто в гостях надышалась. — Спокойной ночи, — тихо сказал он в темноту. Ответа не было. Только молчание и лёгкий шорох простыни — это она отвернулась к стене. Ни "спокойной ночи", ни даже вздоха. Анатолий Дмитриевич закрыл глаза. "я схожу с ума, — сказал он себе в который раз. — Это точно. Нормальные люди так не живут. Нормальные люди не думают о школьниках, лёжа в постели с законной женой". Но он больше не чувствовал себя нормальным. И, кажется, не хотел возвращаться в ту серую, плоскую реальность, где всё было "правильно" и "как у всех". Потому что в той реальности он был мёртв. А сейчас - жил. Болел, мучился, ненавидел себя, но чувствовал. Каждую секунду. Каждым нервом. Он перевернулся на спину, уставился в потолок. Глаза привыкли к темноте, и он различал трещину на штукатурке, похожую на молнию. Марина тихо посапывала на своём краю. Где-то за стеной Данила всё ещё играл в компьютер. Он закрыл глаза и провалился в сон.