Вам понравится завтрашний день

Выступление состояло в основном из номеров театрального и музыкального классов. Художественный класс представили гостям свою галерею еще до входа в сад, где стояла сама сцена. Галерея картин начиналась с главных ворот Нортвуда и продолжалась до самой сцены. Трэвис оценил несколько картин Ларри по пути. Правда для такого солнечного дня они казались довольно мрачноватыми, что было в духе Джонсона. Студенты закончили показывать первую пьесу, и напряжение немного сошло с лиц театралов, они начали успокаиваться. Аплодисменты, которыми наградили их после выразительной игры, разорвали тишину, согрели атмосферу и сделали все более человечным. — Какие прелестные парни, — сказала дама с лорнетом, похожая на вдовствующую герцогиню (кто теперь пользуется такой штукой? Вряд ли это чья-то мать) и, повернувшись, спросила конфиденциальным тоном у рядом сидящей учительницы, что ставила театральные номера: — Скажите, ведь их отбирали? — Не понимаю, — пробормотала та. — Я хочу сказать, здесь все-все Старшие? — Вы думаете, это только лучшие? О нет, здесь вся группа. — Правда? Совершенно замечательно. И такие хорошие. Просто удивительно. Она что, думала, что всем, у кого веснушки или кривые зубы, дали по полкроны, чтобы они убрались на время отсюда? — изумился Трэвис, что сидел позади нее. Старшие поставили три пьесы, поэтому Трэвис еще не торопился за кулисы. Когда подошло время для второго выступления, на сцене появились Тодд, что был в странном костюме, напоминающий Трэвису священную рязу, а точнее ее очень недостоверную копию, и Нил, что был в более исчерпывающим костюме пастуха. Трэвис отчаянно надеялся, что Тодд не потеряет сознание. Парень был не просто бледный, он был зеленым. Его напарник, Нил, попытался начать их общую сценку, но увидев, что Тодд не готов, остановился подождать его. Но Тодд стоял посреди сцены, как вкопанный, не в состоянии пошевелить ни одним мускулом. Нил послал ему отчаянно-призывный взгляд, однако Тодд продолжал стоять будто парализованный. Что-то было сказано ими друг другу без слов, и Нил стал играть свои действия и реплики, играть превосходно, что в данных обстоятельствах заслуживало особой похвалы.  Мертвая тишина и всеобщий интерес, к несчастью, сделали неудачу Тодда слишком очевидной, и вызвали к нему, стоявшему без движения, сочувствие, смешанное с удивлением. Бедняжка, думали зрители, он заболел. Несомненно, это следствие перевозбуждения. Бедняжка, бедняжка. Нил закончил реплики и вопросительно посмотрел на Тодда. Все силы Тодда были сконцентрированы на том, чтобы удержаться на сцене, пропустить все свои реплики, но собраться в последний момент. Тодд перестал стоять в оцепенении, резко обратился к Нилу, явно импровизируя. Взрыв аплодисментов приветствовал их.  Как и всегда, англичан растрогало мужественное поведение при неудаче, а давшийся легко успех вызвал бы лишь вежливое одобрение. Присутствующие выражали одновременно и свое сочувствие, и свое восхищение. Они поняли, как велико было чувство долга, удержавшее на сцене Тодда, как будто внезапно пораженного параличом. Однако сочувствие не дошло до Тодда. Трэвис сомневался, слышал ли он вообще аплодисменты. Он жил в своем мире, который был сплошной пыткой, жил, недосягаемый для утешения. Трэвис не мог смотреть на него. Шквал следующего номера перекрыл неудачу и положил конец драме. Тодд занял свое место рядом с другими и выполнил все с мастерством живого исполнения. Последнюю пьесу он старался изложить лучше всех и от того, что делал Тодд, захватывало дух, и при этом все было замечательно, красиво и живо. Он совсем не волновался, и ему удавалась самая отчаянная роль. И когда студенты закончили с этой пьесой и запыхавшиеся, сияющие, выстроились, как в начале, в одну шеренгу на полу, гости поднялись, как один человек, и приветствовали парней одобрительными возгласами. Трэвис, сидевший на втором ряду у самого края, вышел оттуда первым и успел увидеть, как Тодд приносил учительнице театрального класса извинения. Она остановилась, а потом двинулась дальше, как будто ей это было совсем не интересно, или как будто она не хотела слушать. Однако на ходу она как бы случайно подняла руку и дружеским жестом слегка похлопала Тодда по плечу. — Вы видели, как я провалил свою роль? — спросил Тодд светским тоном приближающихся Трэвиса и Сала, что появился за спиной блондина совсем неожиданно.  Это удивило Трэвиса, он думал, что парень постарается избежать этой темы. — О, дорогой, мы так волновались за тебя, что покрылись испариной, — сказал Сал. — Что случилось? У тебя закружилась голова? — Нет, — заявил Нил, подходя к ним сзади и беря Тодда под руку, — просто это его способ привлекать внимание. Этот парень отличается не слабыми эмоциональными ролями, а великолепными мозгами. Никто из нас не догадался придумать подобный трюк, — и как бы в знак одобрения он пожал локоть Тодда. Нил был все еще в грязном костюм пастуха и, казалось, испускал сияние; с такой любовью и восхищением он смотрел на парня, которого держал под локоть. — В любом случае, я рад, что все кончилось. Сейчас гостям будут подавать чай, это прекрасная возможность для вас, чтобы собрался силами. Желаем вам удачи. — Тодд улыбнулся исключительно Салу, так ни разу не посмотрев в сторону Трэвиса. И они оба ушли. — Вот как, — произнес Сал, глядя на удаляющихся парней. — Наверно, это лучше, чем если бы его охватило желание учить аборигенов в Черной Африке или что-нибудь в таком духе. Он мне как то обмолвился, что хотел быть учителем. Боюсь теперь ему дорога в большой театр. Трэвиса как будто окатило водой. Ему предстоял последний рывок в светлое будущее и ему ни в коем случае нельзя оплошать. Тодд забрал у него возможность вызвать жалось у зрителей — второй раз такой трюк уже не прокатит. Трэвис посмотрел на Сала. Тот, казалось, вовсе не волновался. Обычно, если Сал переживает, то у него мелко подрагивают пальцы рук. Сейчас же они мирно покоились, показывая всю его невозмутимость. — Тебе не стоит переживать, Трэвис, — обратился к нему Сал. — За последний месяц ты трудился даже больше, чем Тодд зубрил историю Англии за целый год. Трэвис попытался выдавить улыбку, уходя глубже в темноту кулис, чтобы собраться духом. Начинались выступления с сольных номеров, чтобы прогреть публику к их маленькому ансамблю. Трэвис выступал первым. Мисс Маккласки решила, что еси он облажается, то к концу всех выступлений гости про него забудут. Как же Трэвису не хотелось, чтобы его забывали! Садясь за свой уже родной рояль, в голове была только его излюбленная молитва: «Будет что будет. И пусть отец не сильно разочаруется. Аминь.» Лиц гостей Трэвис видеть не мог, а точнее специально их игнорировал, но почувствовал, как внезапно тишина стала пустой. Пустой и мертвой. Такова разница между летней тишиной, наполненной щебетом птиц, шелестом листьев, шорохом ветра в траве, и застывшей тишиной арктической пустыни. А потом, как раз в тот момент, как пальцы Трэвиса дрогнули над клавишами, издавая неприятный случайный звук, сквозь мертвую пустоту донесся первый слабый свистящий шепот — они повторяли фамилию. — Трэвис! — говорили они. — Трэвис! И Трэвис, ощутив теплый воздух на солнце, вздрогнул. Звук их голосов напомнил ему шуршание крошечных льдинок, которые злой ветер гнал по ровному снегу. Он даже вспомнил, где он видел такие льдинки и слышал их шорох: эту Пасху он провел вместе с Салом далеко в городе; они опоздали на автобус в Нортвуд, оказались далеко от пансиона, и им пришлось долго идти пешком под свинцовым небом и злым ветром сквозь ледяной мир.  Вот и сейчас, находясь под залитым солнцем на сцене, Трэвис почувствовал себя очень далеко от дома, и небо показалось ему таким же свинцовым, как в мартовскую бурю в горах Шотландии.  На какой-то момент ему захотелось быть дома, в своей маленькой гостиной с его ничем не нарушенным мирком, которого не касаются страх перед выбором Места и не задевают оценивающие взгляды гостей. Он подумал, не изобрести ли какой-нибудь предлог, который позволит ему прямо сейчас сбежать со сцены. Однако, он ведет себя сейчас как ребенок. Заиграли первые ноты, отточенные до идеала, как в принципе и вся остальная композиция. Трэвис вспоминал все больше приятных моментов, стараясь вложить в игру больше чувств и эмоций, а там где есть чувства — там есть и техника. Трэвис с трудом вспомнит и вряд ли когда-либо расскажет внукам, что было после того, как он последний раз нажал на клавишу, кончая мелодию, не вспомнит он ни тишину, что встретила его, ни аплодисментов, что горячо проводили. Но на всю жизнь запомнит, как после почти двух месяцев беспрерывной подготовки, у него запутались руки там, где не путались никогда до этого. Что ж, видимо играть идеально — способность для таких же идеальных. А Трэвис никогда не был идеальным. Вчера он, например, не поделился с соседом последней маковой булочкой. Может та фальшивая нота была его кармой за лишнюю съеденную сладость? Трэвис уже никогда не узнает. Но когда Сал в дружеском жесте приобнял его за плечи и проговаривал утешительные слова, Трэвис точно не жаловался. Сам Сал выступил просто превосходно, Трэвис даже бы сказал идеально. Ни одной фальшивый ноты, а столько эмоций было вложено в скрипку, которую сам Сал, между прочим, не очень то и любит. Интересно, как же он тогда играет на гитаре? Трэвис просто обязан найти где-нибудь гитару и взять с Сала слово, чтобы тот показал свою игру! Выступление с ансамблем прошло без происшествий. Трэвис не напортачил и все остались довольны (как будто из всех ребят проблемы были только у него!) Аплодисменты были громкими, а гордость лилась через край. Трэвис надеялся, что отец забыл его оплошность во время первого номера и насладился их общим выступлением. Спускаясь со сцены, краем глаза Трэвис заметил, как отец ему улыбается. Наверное, ему показалось. Отец никогда не улыбался, так зачем же делать это сейчас? *** — Получается, ты не снимешь протез? — спросил Трэвис, когда они с Салом ушли прогуляться подальше от Нортвудской суеты. — Сниму, — ответил Сал без раздумий. — Но я ведь не сыграл идеально. — Думаю, ты сделал это не специально. Они остановились, смотря друг на друга: Трэвис неуверенно, Сал с интересом поглядывал, то на друга, то на свою уже грязноватую обувь. — Вроде, тут больше никого нет, — сказал Сал скорее с надеждой, не удосуживаясь даже повертеть головой по сторонам. Когда послышались звуки щёлканья застежек, Трэвис от неожиданности прикрыл глаза. Неужели ему можно? — Не жмурься так сильно, я не страшный, — Сал улыбнулся такой очаровательной улыбкой, что Трэвис невольно затаил дыхание. — Ну, может, только чуточку. Но Трэвис вовсе не испугался, нет! Скорее он до сих пор не мог поверить, что Сал доверился ему. Красное лицо напротив, не от смущения, а от многочисленных шрамов и ран, сейчас смотрело с мольбой, чтобы Трэвис сказал хоть что-нибудь. Любое слово сейчас было лучше, чем такое молчание, от которого Салу становилось не по себе. Но что Трэвис мог сказать? Он только и делал, что бегал глазами по лицу своего друга, стараясь запомнить каждую мелочью, каждую ранку, что так живописно начинались, например на подбородке и заканчивались в районе носа. Что уж было говорить про нос, то на его месте торчал оголенный хрящ. Ах, как жаль, что он не был художником! — Красивый, — выпалил он, чтобы больше не мучать Сала ожиданием. Трэвис почувствовал, как предательски краснеет смуглая кожа. — Ну то есть, я не то имел ввиду. Точнее это не значит, что ты некрасивый, — Трэвис вздохнул. — В общем нет, ты все таки красивый. Сал облегченно рассмеялся, радуясь, что Трэвис не испугался его лица за маской. Зрелище было не из приятных, Сал это прекрасно усвоил. Даже медсестры в детской больнице приходили поглязеть на него и все, как один, с ужасом вздрагивали. Особо глупые даже смели тыкать в него пальцами с очень непрофессиональными лицами. Трэвис не разделял веселого настроения своего друга, смущенно отводя взгляд и делая вид, будто у него есть дела по важнее. Например, эти высокие зеленые деревья он видел явно впервые. — Что-то случилось? — спросил Сал с переживанием в голосе. Трэвис нахмурился. Он уставился на белку, которая бегала вокруг дуба. — Не знаю, — тихо сказал он. — Иногда я чувствую себя неуютно. Когда-то я был как все, но сейчас... не знаю. Наверное, я должен соответствовать, но у меня не получается. Сал уставился на него. — Понимаю, — он вздохнул. — Родители всегда такие правильные, идеальные. И... если ты не оправдываешь их ожиданий, у тебя все наперекосяк. Но я думаю, что они только с виду безупречные, а на самом деле у каждого свои тараканы в голове. Мой отец не приехал сегодня, прикрываясь работой, но я то знаю, что он просто не хочет меня видеть. Он перевел взгляд на Трэвиса, и у него затряслись поджилки. Ему казалось, что все мысли и секреты отпечатались у него на лбу самым крупным шрифтом, как газетные заголовки, и Сал легко читал их. Отец Трэвиса вечно диктовал ему, как жить, но отец Сала вовсе не присутствовал в жизни сына. Казалось бы, что из этого хуже? — У меня в душе полная дисгармония, — тихо сказал Трэвис. Сал посмотрел на него так, словно не верил своим ушам: — И что тебя беспокоит? Прямо над головой раздался раскат грома. Трэвис сунул руки в карманы совсем летних шорт. «Меня беспокоит то, что я не знаю, кто я и чего хочу», — хотел он сказать, но вместо этого посмотрел в глаза Сала и выпалил: — Я люблю грозу. — Я тоже, — ответил он. И тут он медленно наклонился и поцеловал его. Мягко и осторожно, словно шепотом. Когда он отстранился, Трэвис коснулся пальцами губ, как если бы на них еще остался поцелуй. — Что это было? — прошептал он. — Не знаю, — сказал Сал. — Я не должен был?… — Нет, — прошептал Трэвис. — Мне приятно. Первое, о чем он подумал: я целовался с парнем и не проломил ему череп от злости.» А следом промелькнула догадка, что, возможно, его странности были связаны как раз с тем, что подобные мысли лезли ему в голову. — Сал? — прервал их чей-то голос. Перед ними стоял Тодд, уставший после долгой встречи со своими родителями. В руках у него был сложенный зонт, вероятно, гром прозвучал не просто так и скоро вновь хлынет дождь. — Что вы там делаете? — Он посмотрел с недоверием. — Пойдемте под крышу. Скоро нахлынет. — О, — Сал быстро вернул протез на место и по доброму посмотрел на Трэвиса. — Ты идешь? — Чуть позже, — робко произнес он в ответ. Он боялся, что, если пойдет прямо сейчас, у него подкосятся ноги. Почему-то его не покидало чувство, что Тодд все видел. — Ладно. — Сал на мгновение задержал на нем взгляд. Он словно хотел сказать что-то еще, но передумал и поспешил к Тодду. *** Утром он чувствовал себя хуже, чем когда-либо. Трэвис не знал, как относиться к тому, что произошло вчера. Все было как в тумане. Ему хотелось верить, что поцелуй с Салом был ошибкой, что он сможет объясниться с Тоддом, и все будет как прежде. Но мысленно Трэвис постоянно возвращался к тому, что почувствовал вчера. Ему казалось, что до вчерашнего вечера он и не знал, каким бывает настоящий поцелуй. Но ведь он уже целовался и не раз! Но в Трэвисе не было ничего, ничего, что позволило бы говорить о нем как о парне, который хочет парня. Он, как и все парни, рассматривал издания интересного характера с невероятно горячими англичанками, представлял, как целует самую популярную девчонку школы и оборачивался вслед за особо короткой юбкой. И ведь он когда-то встречался не просто с девочкой, а с первой скрипкой школы. Целовал ее, водил гулять, залезал под юбку. Он поцеловал только одного мальчика, и то это было вчера, и это было не в счет. Но даже если отнестись к этому по-другому, все равно это ничего не значило, верно? Он разломил ржаной хлеб пополам и запихнул в рот кусок. В голове пульсировала боль. Ему хотелось, чтобы все вернулось к тому, как было. Чтобы он мог быть довольным собой и своей жизнью, не испытывать никаких эмоциональных потрясений. Да, ничего особенного вчера не произошло. Сал был потрясающим и все такое, но они просто поддались настроению, взгрустнули — каждый по своей причине. Но они не геи. Ведь так?