Вам понравится завтрашний день

Трэвису здесь не нравилось. С первого звона колокола, который доносился с часовой башни, напоминая учащимся сделать утреннюю рутину, до последнего звука колокольчика, который несся по всем кельям на руках у мисс Флоренс, предвещая отбой. Вот, например, сейчас Трэвис снова слышит звон. Назойливый, требовательный, раздражающий. Еще в полусне, только-только открыв глаза, Трэвис пытается нащупать предмет, что известил бы его, насколько велик масштаб сущего ада. Часов нигде не было. Силы небесные, ну и трезвон! Нагнувшись, Трэвис решил, что найти часы будет легче, если он хотя бы откроет глаза. Да, это действительно помогло. Вот они, часы, стоят там же где и всегда, показывая… пять утра! У Трэвиса перехватило дыхание от негодования, а может, и от беспомощности. На его памяти это был первый колледж с подобным расписанием. Конечно, в заведении, где не испытывают необходимости в настольных лампах и мягких стульях всего можно ожидать, но в пять утра! Он перевел глаза на распахнутое окно, где еще виднелся залитый рассветом сад, и убедился уже окончательно, что все происходящее не шутка. Это действительно теперь его распорядок дня на ближайшие полгода. Трэвис задумался каково это, жить с таким расписанием с начальных классов. Ему самому-то повезло оказаться здесь всего лишь на выпускной год (и то неполностью), но Трэвис точно знал, что здесь есть младшие классы. Вчера вечером мисс Флоренс виновато объяснила, что не успела привести келью Трэвиса в порядок, что там творится полный, как она выразилась, кавардак. Поэтому Трэвиса временно поселили в комнату для гостей. Уже тогда Трэвис взял отца за руку, незаметно подводя того к главному выходу, смотря своими глубокими карими глазами прямо в душу, умоляя поскорее покинуть здание, что так беспардонно зовется пансионом для мальчиков. Но отец был непоколебим. Мисс Флоренс лишь успокаивающе похлопала Трэвиса по плечу, пока тот смотрел вслед уходящему отцу, что совсем не печалился, покидая любимого сына на целых полгода. Горничная сопроводила Трэвиса до его временного жилища, вежливо пожелала спокойной ночи, но ничего не сказала про подъем в пять утра! Как же это было непрофессионально! Сейчас, сидя в пустой комнате с опущенной головой, Трэвису хотелось биться ей об стену. Но вместо этого, он отыскал первое попавшееся перо, Слава Богу хоть что-то есть в этом… (Трэвис еще не придумал, как грубо обозвать пансион.) Листа бумаги, кстати, нигде не было, и парню ничего не оставалось, как вырвать лист из своего и так тонкого альбома, чтобы написать следующее: Многоуважаемый отец,  Я уважаю Ваше решение, но я буду очень признателен, если Вы обдумаете его ещё раз и заберёте меня из этого ужасного места. Уму непостижимо, но подъем здесь начинается в пять утра! Мне даже не выделили собственной кельи! Искренне Ваш сын  Трэвис Фелпс  Но Трэвис его не отправит. Он не настолько глуп и прекрасно осознает, насколько бесполезные вещи эти письма. Еще бесполезнее они становятся, когда знаешь, кто будет их получателем. Мистер Фелпс, по нескромному мнению своего сына, не отличался особой человечностью, всегда был холоден и воспитывал мальчика строжайшем образом. Когда Трэвиса с огромным скандалом выгнали из школы, не разрешая доучиться всего несколько месяцев, мистер Фелпс наглядно показал сыну, как и без того хмурое лицо может быть еще мрачнее. Где-то со стороны окна послышался мужской голос: — Моррисон! Эй, Моррисон!  Сон мгновенно слетел с Трэвиса. Казалось, что отчаянные вопли раздаются в его комнате. Потом он вспомнил, что его окно выходит во двор. Трэвис аккуратно выглянул наружу, стараясь не привлекать внимание. Уж больно любопытна стало, кто этот Моррисон и в чем он провинился. Но в саду никого не оказалось. Все такое же раннее туманное утро, а голос все доносился: — Чувак, ты же обещал! Я в таком отчаянии! Трэвис по прежнему никого не видел, но в голове все никак не унималось, что это за идиот орёт под его окном в пять утра. — Сукин ты сын, Моррисон, — сделал заключение чужой голос и больше не давал о себе знать. Трэвис искренне посочувствовал этому парню, что с таким отчаянием пытался докричаться до своего, наверное, друга, но увы, здесь был лишь Трэвис. Немного подумав и оценив обстановку за окном, Трэвис сообразил, что двор довольно маленький, и разговор между обитателями комнат через распахнутые настежь окна — естественный способ связи. А значит крики с мольбой о помощи были предназначены вовсе не его комнате. — Чего тебе, Джонсон? — рыжая голова высунулась почти рядом, и Трэвис понял, что комната Моррисона располагалась по соседству. — Ты обещал, забыл? Тодд, я умоляю тебя. Ты — моя последняя надежда.  — Прекрати свои кривляния. У меня у самого еще ничего не готово. — Ложь! У тебя не может быть не готово!! — Послушайте, кто-нибудь, — произнес кто-то из студентов, — бросьте чем-нибудь в Тодда, и пусть Ларри прекратит кричать. В дверь робко постучали и Трэвис подпрыгнул на месте. Стало стыдно от осознания, что его чуть не поймали за подслушиванием. Но он почти сразу догадался, что это мисс Флоренс наконец-то решила ввести его в курс дела. Трэвис с большим сожалением оторвался от окна и поплелся встречать нежданную горничную. Пожелав доброго утра, она озвучила план на день, от которого у Трэвиса случился второй шок за только что начавшееся утро. В половину шестого начало утренней молитвы, в шесть часов завтрак, за которым почти сразу надо обязательно явиться в музыкальный класс. Пансион славился тем, что помимо обязательных дисциплин в программу входят дополнительные занятия музыки и не только. Основные занятия начинаются в восемь и длятся до двух часов. Потом снова в музыкальный класс. Трэвису в первый день приезда дали заполнить анкету, в которой он должен был указать группу. Всего их три: класс музыки, искусства и театра. Трэвис, к своим семнадцати годам, не преуспел ни в чем. Поставив галочку наобум, даже не посмотрев куда, сегодня он, с большим сожалением, открыл для себя, что состоит в классе музыки. Немного подумав, Трэвис решил, что в принципе весь этот пансион — одно огромные сожаление. В прошлой школе стоило вести себя лучше, чтобы никогда не оказаться здесь. Но время повернуть нельзя, поэтому Трэвису больше ничего не оставалось, как сделать вид, что он потомок Джорджа Огастуса (Трэвис без понятия кто это, но было время, когда он ухаживал за первой скрипачкой школы, которая вечно называла ему какие-то сложные имена.) Мисс Флоренс проводила Трэвиса до душевой комнаты, параллельно показав где находится столовая и куда спускаться на молитву. Немного постояв у двери, где раздавались громкие мужские голоса, Трэвис вдруг осознал, что прямо сейчас ему предстоит увидеть остальных студентов. Конечно, Трэвис не привык робеть, но почему-то именно сейчас появилось желание сбежать. Но, открыв дверь, парень быстро понял, что никто не обращает на него внимания, полностью занятые утренним спором. Трэвис не стал долго стоять в проёме, быстро прошмыгнув в самую дальнюю кабинку, чтобы его точно никто не побеспокоил. — Я тебе еще раз повторяю — у меня ничего не сделано. Только дата написана и строка «Домашнее задание». — И как же нам быть, Тодд? Трэвис узнал эти голоса, и искренне удивился, как они все еще спорят на одну и ту же тему. Неужели им не надоело?  — Как быть тебе не знаю, но у меня есть один талончик на пропуск домашнего задания. И я им наконец-то воспользуюсь. — Да ты издеваешься! Почему не сказал мне об этом раньше? Ты просто невыносимое черствое животное, вот ты кто! — А ну прекрати вопить! — произнес с чувством еще неизвестный Трэвису голос. — Ларри, ну разве ты не сам виноват? Надо было раньше думать. Сейчас уже поздно кого-либо обвинять. Трэвису понравился этот голос, говоривший очевидные, но правильные вещи. — О Салл, дружище, брось мыло. Я забыл своё, — крикнул кто-то еще. И так на протяжении всего времени Трэвис слушал чужой вопль, доносившейся, казалось, со всех сторон, как будто его намеренно окружили. День еще не успел начаться, а у него уже раскалывалась голова. Подумать только, ведь этот вопль будет преследовать его до самого выпуска. Спустя всего пять минут дверь душевой резко отворилась и в комнату влетел ураган: — О боже, о боже, о боже! Проспал! Совсем проспал! Почему меня никто не разбудил?! Ох как же плохо, плохо-то мне. Ну хоть бы кто подумал, как плохо мне без соседа по комнате!  — Пых, успокойся. Еще есть время, просто долго не засиживайся здесь, — ответил другой голос, спокойный, резко контрастирующий с необыкновенной эмоциональностью голоса Пыха. — Я уже дважды опаздывал на молитву. Во второй раз мисс ДиЛаурентис так странно на меня смотрела. Не хочу вспоминать этот ее взгляд. Трэвису не понравилось, что голос этого Пыха как будто приближался к его кабинке. И Трэвис не прогадал, потому что Пых остановился в кабинке по соседству. А за ним, как по команде, последовали еще, как минимум, двое. Дело дрянь, теперь Трэвис не выйдет отсюда незамеченным.  — Пых, ты бы меньше болтал и больше делал, ну ей богу, вечно ты так. — Ты подожди, сейчас он начнет рассказывать какой мистический сон ему на этот раз приснился. И даже не заметит, что слушатели уже давно ушли. — А вот и не начну! Вы никогда меня не слушаете. Эй, а там кто рядом? — Не знаю. Может, Нил? — Нет, я тут вообще-то, — раздался крик с другого крыла. — Это ты, Филипп? — Нет, я Трэвис. Воцарилась Тишина. Трэвису показалось, что это идеальный момент, чтобы наконец-то показать себя, но нет… Трэвис как минимум голый. И да, он прекрасно понимал, что в душевой это нормально и у всех все одинаково, но… Но нет, Трэвис не выйдет. Потом раздался плеск, шлепающий звук от мокрых ног, и сбоку от шторки показались чужие кончики пальцев, что очень нагло лишили Трэвиса единственного укрытия, явив пухлое, но милое лицо. На чужом лице сначала отразился ужас, потом его залила яркая краска. Потом шторка вернулась в исходное положение, закрыв нагово Трэвиса, что держался довольно стойко, с достоинством выдержав такую наглость. С другой стороны раздался пугливый вопрос: — Ты кто? — Трэвис. А ты кто? — Я? Пых. — А я Трэвис, — вырвался нервный смешок. — Так странно, нам не говорили, что прибудет новый студент, — в замешательстве проговорил второй голос, и Трэвису определенно он нравился. Любопытство взяло вверх.  Слегка отодвинув штору, он явил всем присутствующим свой заинтересованный взгляд: — Это вышло… Незапланированно. Оглядев своих новый знакомых, Трэвис уставился на одного конкретного, совсем позабыв о приличии. О, это было очень… Трэвис совсем не может описать представшего перед ним молодого человека. Он таких никогда раньше не видел. Бывали, конечно, в его старой школе неординарные личности, но Трэвису всегда блевать хотелось при виде таких. А здесь… Пансион казался очень строгим заведением, где крашенные волосы, а уж тем более такого рода маскарад должен был вызывать массу негодований и немедленного исключения, если ситуацию нельзя исправить. Но видимо крашенные голубые волосы и наличие страшной маски на лице ни у кого, кроме самого Трэвиса, не вызывали бурной реакции. — Меня зовут Сал Фишер, а это, — Сал указал на рядом стоявшего парня, — Ларри… — Ларри Джонсон, очень приятно, — парень выхватил руку Трэвиса и стал активно ею трясти, очень крепко сжимая, от чего Трэвису показалось, что еще немного и не будет у него больше руки. — Так, а какой класс ты выбрал? — Похоже, что музыкальный, — Трэвис постарался высвободить уже наконец свою руку и вот, только-только у него это получилось, как ее перехватил не пойми от куда взявшийся рыжий парень, которого Трэвис и так уже знал. — Тодд Моррисон. Из нас четверых только Сал с музыкального, ходи с ним и точно не потеряешься.  — О, я с радостью покажу тебе здесь всё! Класс. Трэвис очень рад, что из стоявших здесь, кажется, нормальных парней, именно это чудо-юдо будет его сопровождать.  Трэвис уже открыл рот, чтобы отказаться, ведь естественно, лучше он потратит силы на поиски нормального друга, чем будет таскаться с этим. Не хватало ему еще, чтобы кто-то вроде него ошивался рядом. Но ему не дали сказать и слова, выдернув Трэвиса из душевой, чтобы тот скорее одевался.  Утренняя молитва вот-вот начнется.  В общей суматохе Трэвис краем уха услышал вопли Пыха, похожие на визг чайки во время шторма. Он так опаздывает! А где его штаны? Похоже, что на этот раз Пых снова опоздает. И некая мисс ДиЛаурентис будет снова смотреть на него с укором. Но это уже не проблемы Трэвиса, которого подхватили цепкие руки голубоволосого странного парня, и подтолкнули к выходу. С шумом и громом студенты выбежали, оставив бедного Пыха наедине с ненайденными штанами и протестующим бульканьем воды, капающей с душа.  Молитва проходила в огромном зале, напоминающий зал для гостей. И снова никаких стульев. Студентов не много, скорее всего, здесь только старшие классы. Трэвис не был непросвещенным в духовные дела, как раз наоборот, он часто помогал отцу проводить воскресные службы, но почему-то именно сейчас юноша нашел себе занятие поинтереснее, во всю, не стесняясь, рассматривая своего нового знакомого. Почему никто не попросил его снять маску? От кого он прячется? Внезапная, наконец-то умная мысль пришла в голову Трэвиса. А если это и не маска вовсе, а… Да, это точно был протез. Волна огромного стыда вместе с сочувствием сейчас боролись в сердце юноши. Подумать только, он проявил жестокосердие к больному человеку! — Хочешь спросить? — Сал наклонился ближе, прошептав вопрос, от которого Трэвис снова почувствовал укол совести. Но Сал не стал дожидаться ответа. — Всё нормально, я привык, что люди пялятся. Я бы тоже пялился, — он усмехнулся, продолжая вгонять Трэвиса в краску от такой странной близости. — Это протез. Печальный случай с детства.  Трэвис хотел искренне выразить сочувствие, но, как он уже понял, Сал очень любил то ли читать мысли и знать все наперед, то ли просто перебивать: — О нет, только не слова сожаления. Прошу, избавь. Трэвис с радостью избавит, почувствовав облегчение. Конечно, вопросы к парню у него еще остались, но он скорее откусит себе язык, чем спросит у него еще хоть что-нибудь, тем более про волосы.  Время молитвы подошло к концу и радостные студенты, обгоняя друг друга, отправились в единственное хорошее место этого пансиона. Трэвису еще только предстоит оценить местное меню, но он был уверен, что сегодня не быть ему привередой, проглатывая ложку за ложкой отвратительной на вкус каши, казавшейся в начале пресной, но терпимой.  Сидя за общим столом, и не выдержав больше пытку мерзкой жижей, Трэвис принялся за свое любимо дело — наблюдать. Уже знакомые ему лица сидели совсем близко, позволяя рассмотреть их получше. Трэвис давно гордился своей способностью определять характер человека по чертам его лица и теперь готов был держать любое пари, что не ошибется. Ему, например, никогда не приходилось встречать человека, брови которого начинались бы у самой переносицы и взлетали вверх к вискам, и не обнаружить, что он отличается несговорчивым характером и склонен к интригам. Или например, большой нос, с маленькой горбинкой у основания — это всегда признак творческого, принципиального человека. У Ларри как раз такой нос. А вот пухлые щеки Пыха и круглое лицо прекрасно выдавали в нем вечно торопливую, но неуклюжую и забывчивую личность. У Сала же лица не было. Но ведь именно вокруг лиц, как например у Ларри, или Тодда, или даже Пыха создавались истории.  Но какая же история может быть у Сала?