Вам понравится завтрашний день

Сал переваривал услышанное наверное минут десять. Так казалось по ощущениям. Что этот балбес от него хочет? Чтобы он показал те куски мяса, которые должен был называть лицом? И главное за что? За то, что он, между прочим, должен делать без всяких там желаний с его, Сала, стороны! И кто только тянул его за язык? «Я сделаю тебе приятно». Сал поверить не мог, что эти слова прозвучали из его то рта. С таким успехом можно было сразу сказать «Я твой. Делай что хочешь».  Сал взглянул на Трэвиса еще раз. Тяжелым, осуждающим взглядом, чтобы тот скорее исправился, извинился и сказал, что подумает еще. Но Трэвис смотрел в ответ, улыбался во все тридцать два, а в глазах ни намека на раскаяние! И ведь глаза эти такие большие, яркие, слепят так, что казалось наступила долгожданная солнечная погода, только не на улице, а здесь, прямо в музыкальном зале. Тут Сал сдался. — Ладно. Покажу. — Вот и отлично! А теперь иди, мне надо тренироваться! — воскликнул Трэвис, показательно отгоняя его рукой и отворачиваясь к роялю. — Твое время уже вышло, Трэвис. Ты все проболтал! — Сал старался придать голосу как можно больше порицания.  — Как вышло? Тогда я… приду сюда ночью. Не буду спать и есть. Буду тренироваться днем и ночью! — А как же твое нытье, что это не продуктивно? — Так я утрирую! — вспомнил Трэвис, недавно сказанную фразу Сала. Сал закатил глаза. Как с ним вообще можно было спорить? Вскоре минул месяц. Сал бы соврал, если бы сказал, что хотел вдаваться в детали прошедших дней. Трэвис действительно упорно трудился. Проводить время вместе за стенами музыкального класса едва получалось, ведь пару кинутых формальных фраз за утренним или обеденным столом не имели никакого значения. На переменах Трэвис учил ноты. В свободное от записи время готовился к письменным экзаменам. Больше они с Салом не общались. Дни до письменных экзаменов можно было сосчитать по пальцам. И Сал их считал в предвкушении первого экзамена по математике. Когда же до него осталось каких-то три дня, в их с Пыхом комнату кто-то постучался. — Сал, можно тебя? — Трэвис стоял на пороге с опушенной головой и потупленным взглядом. Сал в который раз за свою жизнь был благодарен протезу, что сейчас скрывал наплыв волнительных эмоций, что так странно его окатили. С виду непоколебимый и решительный, он последовал за Трэвисом. — Куда ты меня ведешь? Скоро отбой. — Мы быстро. Кажется, у меня стало получаться, — Трэвис радостно ответил, ускорив шаг по направлению к музыкальному классу. — Еще бы у тебя не стало получаться. Ты с этим роялем чуть ли не в обнимку сидишь, — Сал пытался придать голосу более веселые нотки, но прозвучало как-то до глупого печально, как будто ему, Салу, вообще было до этого дело.  Трэвис проигнорировал фразу друга, ныряя в музыкальный зал, как к себе домой. В это время он должен быть закрыт, но видимо учителя больше не закрывают тренировочные залы в преддверии приближающихся экзаменов. Последнее время, в пансионе никто не следит за передвижениями учеников во время отбоя. Мисс Флоренс больше не ходит на цыпочках, прислушиваясь, что происходит в комнатах и не выискивая больше нарушителей порядка. Трэвис придвинулся ближе к инструменту и положил свои пальцы на клавиши, позволяя мышечной памяти сделать всё за него.  Мелодия разнеслась по залу, окутывая каждую колонну и залезая в каждую вазу, чаруя своим звучанием. Она мягко проникала в уши, убаюкивая разум, вплетаясь в сам кровоток, охватывая всё тело. Сал невольно притих не в силах оторвать взгляд. Что-то теплое разлилось в груди, как будто сама мелодия проникла прямо туда, во внутрь, заставляя невольно краснеть и теряться. — Эй, отомри, приятель, — насмешливый тон Трэвиса прозвучал неожиданно, как будто не было этих нескольких минут восторга от разливающейся музыки. Сал не заметил, что впал в подобие транса, засмотревшись. Он встрепенулся. — Что? Трэвис склонился, залившись смехом. — Совсем плохо, что тебя парализовало? — спросил тот после паузы. Но Сал всё ещё не мог перестать смотреть на него, широко раскрыв глаза. Что это черт возьми было? *** Первый экзамен. Начало в 9:00. За завтраком атмосфера была не самая приятная: кто-то слишком много паниковал; кто-то почти не ел, поглощая страницы учебника в надежде повторить материал, что в данной суматохе вряд ли бы получилось; кто-то жаловался на недосып; кто-то просто молча наблюдал за общей картиной, усиливая тревогу в груди.  К последним относился Сал Фишер. Переводя взгляд на своих друзей у Сала возникало чувство крайнего недоумения. Трэвис выглядел так бодро и радостно, с аппетитом уминая подгоревшую кашу, будто это не он вчера вечером спрашивал у Сала таблицу умножения. Тодд Моррисон, наоборот, мрачно поглядывал на тарелку, даже не думая притрагиваться к вилке, будто это вовсе не он лучший ученик пансиона и гордость миссис Катерик, учительницы математики. На Ларри можно было не смотреть. Тот разложился на обеденном столе, досматривая десятый сон, что ему ночью не дал досмотреть Трэвис, расспрашивая какие теории там существуют в этих, как высказался сам Трэвис, «квадратиках и кружочках». О том, что существуют такие фигуры, как трапеция и параллелограмм они с Ларри умолчали. Не хватало еще больше травмировать нежную психику будущего святоши. Уже сидя в аудитории, получая свой первый экзаменационный лист, Сал неожиданно расслабился. В субботу он, как и остальные выпускники, идет на вечеринку в честь окончания экзаменационной недели. И это ощущение предстоящего праздника не могло не радовать. Даже несмотря на то, что целую неделю ему придется сильно поднапрячься. Сал оглядел студентов. Все усерднейшим образом писали. Лица были сосредоточенные, но не очень встревоженные. Ларри, не отрываясь, писал, водя носом по бумаге, высунув язык; заканчивая одну строчку и начиная другую, он машинально вздыхал. Тодд имел самоуверенный и независимый вид, как будто он писал приглашения на вечеринку в честь своего дня рождения; Лицо Трэвиса под блондинистыми волосами было бледным, но на губах играла легкая улыбка. Тодд первый собрал исписанные листки и сколол их скрепкой. Потом он перечитал странички, время от времени делая поправки, положил стопку на стол, несколько секунд посидел, отдыхая, впитывая в себя красоту сада, потом тихо поднялся, прошел вперед и положила свою работу на стол перед мисс Катерик. — О-о-о-ой, катастрофа! — завопил Пых. — Кто-нибудь уже закончил? А у меня еще полторы задачи впереди! — Тсс-с, мистер Кохэн, — сказала мисс Катерик, как того требовал долг. Пых одарил ее сияющей улыбкой и продолжил, не отрываясь, писать. Стюарт и Нил сдали свои работы сразу вслед за Тоддом. И вот горка листков перед мисс Катерик начала быстро расти. За пять минут до конца отведенного на экзамен времени в аудитории оставались только два студента: Трэвис, который, по-видимому, слишком много спал, чтобы быть хорошим студентом и у которого был несчастный вид барахтающегося изо всех сил человека, и невозмутимый Сал, который все еще что-то усердно писал. За две минуты до звонка оставался лишь Трэвис; похоже, он был в замешательстве, в отчаянии; он в спешке листал свои странички, что-то вычеркивал, исправлял, добавлял. Раздавшийся пронзительный трезвон положил конец его нерешительным действиям; чему быть, того не миновать. Он поспешно собрал свои листки, и отнес их на стол мисс Катерик, хорошо зная, что звонок означает требование немедленно появиться в музыкальном зале и что мисс Маккласки не сочтет даже такое тяжелое испытание, как письменный экзамен, достаточным оправданием опоздания. Несмотря на то, что Трэвиса выгнали с ансамбля, на занятиях он по прежнему обязывался присутствовать, как вкопанный. Иногда ему даже перепадало похвастаться своими недавними музыкальными успехами, и мисс Маккласки обещала обдумать свое решение еще раз. Сал все это время нервно дожидался Трэвиса за пределами класса и думал, что тот вылетит из класса в таком же паническом шоке, в котором пребывал до звонка. Однако Трэвис удивил его, искренне улыбнувшись и еще более искренне воскликнув: — У-у-фф! Это было ужасно, — и, глубоко вздохнув, подхватил Сала за руку, чтобы они успели в музыкальный зал. *** Ужин в Нортвуде считался самым официальным мероприятием в распорядке дня. Присутствие на ужине строго только в школьной форме. Но по субботам, когда многие получали «увольнительную», обстановка бывала гораздо более свободной. Студенты садились, где им хотелось, и в пределах допустимого надевали на себя то, что им хотелось. А в этот вечер атмосфера была еще более неформальной, чем обычно, потому что многие отправились праздновать конец экзаменационной недели где-нибудь в другом месте, а оставшиеся собирались праздновать здесь же, после ужина. Судя по доносящемуся отовсюду шуму, беготне туда и обратно с чайниками в руках, вечеринка у Ларри была в этот вечер в пансионе не единственной. В коридорах пахло кофе, и когда двери открывались и закрывались, волны смеха и болтовни прокатывались и замирали. Даже младшие, похоже, праздновали. Они не могли еще отмечать получение Места, но могли радоваться тому, что их первые выпускные экзамены позади.  А что же Сал? Сал переживал по поводу вечеринки больше, чем переживал всю эту неделю. А неделя была долгая, мучительная и полная одиночества. Трэвис пропал в музыкальном классе сразу же, как его перо закончило писать последнее предложение в последний день экзамена. И больше его Сал не видел. Было страшно, что даже сейчас Трэвис решит не идти на вечеринку, и будет неудивительно — так он сросся с этим уже ненавистным Салу роялем. И казалось бы, какой Трэвис молодец, взялся таки за ум! Но не доводить же все до фанатизма! Даже подойти к этому святоше было страшно. Сразу доносились крики: «Сал, иди погуляй добрых несколько часов!» И Сал пропадал с Ларри. Но что-то было не то.  С Ларри привычно спокойно, весело, бесконечно уютно. Но как же различалось проводимое с ними время. С Трэвисом было что-то еще, такое волнующее, даже странно окрыляющее чувство. Может потому что к Ларри он давно привык, а Трэвис в его жизни появился недавно? Но Сал знал, что подобная догадка была глупой и легко оспоримой, Ларри ведь тоже был когда-то «новым» в его жизни. Не родились же они в конце концов сразу привязанными друг к другу! И Сал не видел, как Ларри произнес первые слова или сделал первый шаг. А еще к Трэвису хотелось прикоснуться. И почему-то Сал заострял на этом желании особое внимание. Салу пришлось дважды постучать в дверь Номера Десять, прежде чем раскрасневшийся Ларри открыл дверь и впустил Сала. Собравшиеся вокруг радостно поприветствовали. Сал окинул комнату взглядом, в поисках конкретного человека. Второй хозяин комнаты предсказуемо отсутствовал. Но вовсе недолго. Не успел Сал кинуться парочками фраз с веселившимися одногруппниками, как дверь распахнулась, явив нового запыхавшегося гостя, а если быть точнее, то второго зачинщика вечеринки, в чьей комнате они и находились. Не успел Сал толком поздороваться, как Трэвис схватил его за рукав и со вздохом сказал: — До чего же они бывают шумными! Да не только они — весь пансион, кажется, стоит на ушах! Заниматься просто невозможно! — продолжал негодовать Трэвис, сильнее сжимая руку напротив, чему Сал вовсе не сопротивлялся, упиваясь представившейся возможностью. — Может тогда сбегаем к мисс Дэвис за кофе? — предложил Сал, который сам не настаивал здесь находиться. Цель найти Трэвиса была выполнена сама собой, а значит больше им тут делать нечего. — В такую даль? — сказал Трэвис только лишь с целью поныть, уже ведя Сала в сторону двери. — Поверить не могу, что ты до сих пор называешь деревню далью: до нее ведь рукой подать. Думаю, мисс Дэвис сегодня закроется позже, чем обычно, а если нет, то мы можем просто побродить по деревне. И обязательно наткнуться на какую-нибудь таверну, — Сал заговорщически подмигнул.  — Ты бы хотел в таверну? — удивленно спросил Трэвис. — Не знаю. Не доводилось там бывать. Да и не хотелось. Но сегодня особенный случай, разве нет? — Думаю, что особенный, — Трэвис положительно кивнул. — Тогда мисс Дэвис уже точно закрылась. Ведь уже так поздно, — Сал театрально покачал головой. Спускаясь по лестнице до Сала и Трэвиса доносились фразы, вернувшихся со спектакля студентов и учителей, что решили культурно отметить конец экзаменов. Под разливающийся смех двух парней, что спешили совсем не в театр, учителя только многозначно переглянулись, решив, что те отправились на прогулку и потому не стали задавать много вопросов. Холодный ветер укутал почти сразу, не давая и минуты, чтобы расслабиться. Пришлось бежать, поэтому всего через каких-то десять минут оба парня уже, запыхавшись, стояли у дверей в таверну. Тяжелая вывеска, раскачивающаяся на проржавевшем крюке над входом, гласила «Джордж и Дракон». Трэвис подхватил Сала за руку, ступая во внутрь почти сразу, даже не думая робеть. Самому же Салу эта идея с каждой минутой казалась все хуже.  Шум здесь стоял невообразимый: пьяные песни перемеживались с горловым смехом, звоном кружек и криками спорящих о политике.  — Смотри, там есть свободный столик, — указал Трэвис на место подальше от барной стойки.  У этого места было главное преимущество в виде расположения в углу, где грубо сколоченный стол тонул в непроглядной тьме. Прекрасный выбор, чтобы скрыться от чужих пьяных глаз. Только они уселись, как стали рассматривать обстановку, указывая друг другу о том или ином госте. За одним столом коротают вечер заезжие торговцы в потертых плащах, обсуждая цены на шерсть. В углу, уткнувшись носом в кружку, дремлет усталый возница. У очага сидит компания молодых повес в шелковых камзолах, играющих в кости и отпускающих соленые шутки. Сал долго прислушивался к ним, но только убедился, что такого юмора он совсем не понимает. В отличии от Трэвиса, который нашел в них родственную душу, еле сдерживая смех. — А это случайно не наш священник? — удивился Сал, незаметно указывая на деревенского священника, который прихлёбывал эль, делая вид, что не замечает происходящего вокруг разгула. Трэвис в свою очередь, указал на хорошо знакомого им мистера Гилмора, учителя истории, что флиртовал с какой-то юной особой, которая явно была не против такого общения. — Я закажу нам эль, никуда не уходи, — сказал Сал, направляясь к барной стойке. Трэвис и не собирался никуда уходить. Но только до того момента, когда до его уха донеслись пьяные возгласы за полуприкрытой ширмой, где шла карточная игра на гинеи — азартная и жестокая, где проигрывают состояния и наживают смертельных врагов.  Так себе вообразил Трэвис.  Но вовсе не ошибся. Оказавшись возле стола собравшихся азартных мужчин он сам не заметил, как оказался втянут в игру. — Сколько же тебе лет малец? Чем платить будешь? — спросил старенький, потрепанный, но повидавший мир мужчина, покуривая трубку. Трэвис не растерялся, выкладывая на стол все свои сбережения, которые получилось накопить за работу в воскресной школе, где кроме чтения псалтыря и утренних и вечерних молитв ему больше ничего не доверяли. — Не густо, — потер лоб бородатый мужчина, который совсем немного напоминал Трэвису опаснейшего пирата, но стоило ему оголить свои золотые вставные зубы в хитром оскале, сомнений больше не оставалось, — но для первой ставки сойдет. Началась карточная игра. Трэвис знал, что не обойдется без шулерства. И знал, что они не воспримут его всерьез, что было ему ой как на руку.  Сал, вернувшись с двумя большими кружками эля, казалось, совсем не удивился пропаже. Но потом он вспомнил в каком месте они находились, и паника, что не собирались сегодня никуда выходить, вдруг выпрыгнула прямо в сердце, колотя и пробивая тревогу.  «Может он вышел покурить», — стараясь успокоиться предположил Сал. «Но он же не курит!» — пронеслось следом. Бегая по всей таверне и заглядывая за каждый столик, как умалишенный, Сал ловил на себе косые взгляды бармена, чья фигура была массивной и внушительной, а взгляд пробивал на холод от которого часто ломались кости. Сал хотел уже выйти на улицу и поискать там, как за ширмой раздался размашистый звук, которым оказался со всей силы воткнутый нож в середину стола. Из ширмы выбежал Трэвис, что резко схватил Сала за руку. По напуганным глазам Трэвиса и доносившемуся за ширмой возмущенному басу, Сал понял, что нужно делать ноги немедленно, но Трэвис первым делом направился за их столик, одним глотком выпивая содержимое сразу двух кружек, что Сал недавно принес. — А вот теперь бежим, — скомандовал Трэвис, утаскивая его за собой. Как только они оказались на улице торопливый шаг превратился в бег. Обернувшись, Сал заметил, что за ними действительно была погоня. Двое внушительного размера мужчин неслись на них так, будто Трэвис только что признался им, что украл их жён, дома и детей. Бежать им пришлось не долго, из-за большого количества алкоголя, что недавно выпили эти громилы, они быстро выдохлись, поэтому дальше Сал и Трэвис шли в одиночестве спокойным шагом. — Ох, прекрати так на меня смотреть! Изначальная моя цель была вполне безобидной, — не выдержал больше сурового взгляда своего спутника Трэвис. — Когда это карточные игры не на жизнь, а на смерть стали безобидными? — не обошелся без колкостей Сал. — Я лишь хотел немного подзаработать. — И как? Заработал? — саркастично спросил Сал, уверенный, что Трэвис оставил там все свои сбережения. — Да, и весьма недурно! — похвастался Трэвис, выворачивая карманы с двумя наполненными мешками с самыми настоящими монетами. — Это все ты? — глаза Сала заметно увеличились.  Он даже несколько раз проморгался, чтобы убедиться: точно ли то, что он видит происходит на самом деле. — Сначала все шло гладко, — начал Трэвис свой рассказ, — но под конец я совсем расслабился и слишко явно потянулся к сброшенной колоде. Мой косяк. Говорила мне бабка при храме не терять голову от денег и доводить все до конца, но это был мой первый большой улов, конечно я не мог не растеряться! — Так ты жульничал? — Сал презренно уставился, переваривая услышанное. — Сал, ну кто в таких заведениях играет честно? Карточные игры — это в первую очередь мастерство обмана. Тут уж кто на что горазд.  — И у тебя был такой примитивный способ? — Сал скучающе закатил глаза, не веря, что Трэвис вообще смог взять несколько партий. — Что ты! Обижаешь! Я же говорю, что это только под конец. Ты не подумай, у меня большой запас знаний в этой области, меня хорошо обучали. — Этому еще и обучают? Трэвис, тебе напомнить, что тебе оставили место священника?  — Какого же ты обо мне мнения! Я обязательно покаюсь в содеянном мною грехе в это же воскресенье! Пойдем лучше я угощу тебя чем-нибудь. Все таки по моей вине ты остался без эля.  Предложение показалось Салу очень заманчивым, поэтому всего через каких-то пару минут они дошли до кофейни мисс Дэвис, что вовсе и не собиралась закрываться этой ночью, ожидая гостей из Нортвуда, прекрасно зная, что у тех закончились экзамены.  Только они вошли в помещение, как Сал заметил  знакомые лица. Тодд и Нил сидели за дальним столиком, мило улыбаясь друг другу. Сал не стал привлекать их внимание, прекрасно понимая, что беспокоить их сейчас будет лишним. Трэвис почему-то резко сник. — Сал, давай в другое место, — попросил он тихо. — Куда же в другое? Разве есть еще в деревне работающие в это время кофейни?  Трэвис досадно покачал головой, присаживаясь за столик, подальше от Тодда и Нила. Салу такая перемена настроения была непонятна. — Я уже совсем отчаялась вас сегодня увидеть, — призналась мисс Дэвис, принимая у них заказ. Трэвис мягко улыбнулся, стараясь изо всех сил, чтобы больше не показывать своего настроения. — Можно я спрошу прямо? — осторожно спросил Сал, когда мисс Дэвис скрылась из вида. Дождавшись, когда Трэвис положительно кивнет, он продолжил: — Ты поссорился с Нилом, да? Или с Тоддом? Или с обоими? Я уже давно это заметил. Вы стали меньше друг с другом взаимодействовать. И вечно какие-то напряженные.  Трэвис снова кивнул, пряча глаза за первой попавшейся в руки газетой. — Трэвис, у тебя как в дешевом спектакле газета перевернута. Трэвис мигом вернул газету в правильное положение. — Неужели все настолько плохо? — снова спросил Сал, теряя надежду продолжать этот разговор. Трэвис резко откинул газету в сторону. — Не просто плохо, а ужаснее не бывает! Я провинился перед обоими и просто невообразимо, как сильно! Только я хочу подойти, попросить прощения, как какая-то неведомая мне сила превращает мой язык в камень и я даже слова не могу обронить! — Трэвис хотел бы говорить громко, но то и дело поглядывая на дальний столик понижал тон голоса. — И как же ты провинился? — Сал никак не мог себе представить, что же такого натворил Трэвис, чтобы даже обычного извинения было недостаточно. — Я не могу сказать.  Мисс Дэвис принесла им крепко заваренное кофе и совсем свежие булочки с сыром. Сал горячо ее поблагодарил. Трэвис прибывал в молчании еще добрых две минуты, но не выдержав, осторожно поинтересовался: — А вот как бы ты отреагировал, если допустим… ну ты бы… если… Сал терпеливо ждал внятного предложения, приподнимая протез и наслаждаясь первым глотком кофе. — Ну… если бы совершенно случайно увидел, как… как я стою с каким-то парнем. — Ну? Стоишь, а дальше что?  — Ну в не том смысле, что просто стою! Ну я с ним допустим. Прямо с ним. Сал положил обратно надкусанную булочку, прикладывая ладонь ко лбу Трэвиса. — Вроде не горячий. Немного подумав, Сал вдруг вспомнил: — Точно, ты же пьян! — глаза Сала засияли от пришедшей ему на ум разгадке такого странного поведения, не хватало только торжественного «Эврика!»  — Да подожди. Ты ответь. Вот я и парень. Мы…, — Трэвис вдруг скривился, — …вместе. — Что вместе? Стоите вместе? — усмехнулся Сал. Раскрасневшийся Трэвис его очень забавил. — Не стоим! Целуемся мы, ясно? — гневно выкрикнул Трэвис, невольно обращая на себя внимание соседних столов.  Рядом лежавшая газета тут же оказалась на его лице, скрывая недавний позор, а в особенности красные щеки. — Ты с кем-то целовался? С кем? — Сал вдруг заметно помрачнел.  — Да не я целовался! — Трэвис многозначительно повел несколько раз глазами в сторону Тодда и Нила, что были во всю заняты своими делами. До Сала наконец-то дошло.  Сначала внезапный шок охватил сознание, но стоило Салу прокрутить в голове их только что состоявшийся с Трэвисом диалог, как он тут же залился смехом. Трэвис выглянул из под своей газеты, во всю уставившись на Сала. Тодд и Нил тоже обратили на них внимание. — Прекрати умоляю тебя! — Трэвис принялся трясти друга за плечи, тяжело вздыхая от переполнявшего его ужаса. Сал наконец-то пришел в себя, уже тихо, но все еще посмеиваясь над реакцией Трэвиса. — Не вижу ничего смешного, — Трэвис показательно забрал у Сала его уже откусанную последнюю булочку, надменно засовывая ее в рот. Сал на это лишь закатил глаза. — На этом всё? Ты видел целующихся Нила и Тодда, а дальше? Почему они злы на тебя? — Ты не ответил на мой вопрос. — Поцелуй — это просто поцелуй. Что такого? — Хочешь сказать, что ты действительно не видишь в этом ничего такого? Сал нахмурился. Он никогда о таком не задумывался. Тщательно прислушиваясь к своему разуму он пытался найти хоть что-то, что напоминало бы ужас или осуждение, но ничего подобного в голове Сала не было. Поэтому он утвердительно кивнул головой. Трэвис снова поник. — Похоже, во всем Нортвуде я один такой идиот, — высказал он свое умозаключение, с которым Сал вряд ли бы поспорил. — Тебя возмутило, что они целовались?  — Они два парня. Мне показалось это диким. — И дай угадаю, ты им это высказал? — Только Тодду. А еще сказал, что у меня якобы есть доказательства их поцелуя. Тодд расценил, что я буду его шантажировать. У меня не было таких мыслей, но со стороны все выглядело именно так. Сал тяжело вздохнул. Ему вдруг стало интересно, поцелуй он сейчас Трэвиса, как бы он отреагировал? Ну, он бы точно сбежал. А потом избегал бы его до самого выпуска.  — Дела обстоят не очень. Но все поправимо. Через несколько дней выпуск, а извиниться надо обязательно. Мы что-нибудь придумаем, я помогу, — Сал пересел на сторону Трэвиса, мягко похлопывая того по плечу.  Успокаивающие речи не произвели на Трэвиса должного впечатления, но он не отодвинулся. Остаток вечера они так и просидели, прижавшись друг к другу, обсуждая последние новости, которые они так и не успели высказать из-за отсутствия должного момента. Поговорили так же и о будущем. Пьяный язык Трэвиса расплетался направо и налево. Так, Сал добрые полчаса выслушивал, как Трэвис не хочет разлучаться с его душевным другом, Салом Фишером, и что как он уже ненавидит этот дурацкий выпуск и не менее дурацкие получения Мест после показательных выступлений, которые разлучат их по разным углам Англии. Слушать это было до боли приятно, но разве можно всерьез воспринимать чей-то пьяный язык? *** Вернувшись к себе в комнату, Сал обдумал все, что случилось, заглянул в свое сердце, проверил его чувства и попытался суровой рукой вернуть в безопасную крепость здравого смысла те, что заблудились в безграничных просторах воображения. Вызванный на суровый суд свидетельница Память дала показания о надеждах, желаниях, чувствах, которые он лелеял с первого появления Трэвиса в Нортвуде, о состоянии его духа в последние две недели; затем выступил Рассудок и в свойственной ему спокойной манере просто, не приукрашая и не преувеличивая, изложил, как Сал отворачивался от подлинной реальности и упивался фантазиями. После чего он вынес следующий приговор: «Большего идиота, чем Сал Фишер, свет не видывал; ни одна глупая любительница слезливых мелодрам не объедалась так сладкой ложью, не упивалась отравой точно нектаром». «Он этого никогда не поймет, — подумал он, — да и разве я наделен силой нравиться ему?» Его изувеченное лицо; предстоящая долгая разлука; неспособность Трэвиса поверить в ту любовь, которую он не привык видеть; их юношеское, еще несозревшее мышление; отец Трэвиса, его возможно будущее призвание в качестве священника; и еще много-много, что указывало бы, как Сал глуп, что вообще позволил себе найти эти самые чувства так поздно, да и если бы рано — еще много и много таких «не в этой жизни». *** Во время вечеринки студенты старались не вспоминать об еще одном важном, волнительном событии, которое ждет их уже сегодня. Показательные выступления. За время своего пребывания в пансионе Сал каждый следующий день все легче просыпался по утрам. Когда дикий звон колокола в 5.00 впервые взорвался и разбудил его, он, как только он стих, повернулся на другой бок и снова заснул. Однако постепенно привычка начала вырабатываться. Спустя несколько лет он не только не засыпал после ранней побудки, но в последние день-два в каких-то еще дремлющих глубинах души появилось ощущение момента, когда этот звонок должен прозвенеть. А утро Показательного выступления вообще можно назвать историческим, потому что он проснулся до рассвета. Его разбудил легкий холодок, чувство, которого он не испытывала с самого детства. Оно было связано с днями, когда в пансионе выдавали награды. Сал всегда получал какую-нибудь награду. Никогда ничего выдающегося, увы — второй по французскому, третий по рисованию, третий по пению, однако его обязательно как-то отмечали. Иногда ему приходилось и выступать — сыграть, например, прелюд Рахманинова на большой сцене. Отсюда и холодок внутри. И вдруг сегодня, столько лет спустя, он снова испытал это ощущение. Долгие годы любая дрожь в этой области тела появлялась только как результат несварения желудка, если к несварению можно отнести слово «только». Теперь же, поскольку он разделял эмоции, испытываемые окружавшей его суматохи, он разделял волнение и ожидание с удвоенной силой. Сал сел в постели и посмотрел в окно. Погода была пасмурной, серой, лежал холодный туман, но позже он поднимется, и день может оказаться великолепным. Стояла абсолютная тишина. Все застыло в предрассветном сумраке, только школьная кошка осторожно переступала по мокрым от росы камням, тряся попеременно лапками, как бы протестуя. Трава отяжелела от росы, и Сал, который почему-то любил мокрую траву, посмотрел на нее с удовольствием. Тишину разорвал звон колокола. Кошка, как будто внезапно вспомнив о безотлагательном деле, подпрыгнула и умчалась прочь. Стоны, зевки и вопросы о погоде понеслись из окон всех келий, окружавших двор, но никто не выглянул: встать было так кошмарно трудно, что этот момент оттягивали до последнего. Сал решил одеться и выйти, не дожидаясь своего соседа, чтобы окунуться в серое росистое утро, прохладное, сырое, целительное. Он пойдет посмотрит, как выглядят лютики без солнца. Он кое-как умылся, надел на себя все теплое, что у него было, накинул на плечи плащ, вышел в пустынный коридор и спустился по безлюдной лестнице. У двери во двор он остановился почитать объявления на студенческой доске; среди них были и таинственные, и загадочные, и понятные. «Студентам напоминают, что родителей и посетителей можно проводить в спальное крыло и клинику, но нельзя в фасадную часть дома». «Младшим напоминают, что в их обязанность входит обслуживать гостей, во время чая и помогать прислуге». И совершенно отдельно, заглавными буквами: «ДИПЛОМЫ БУДУТ ВЫДАВАТЬСЯ ВО ВТОРНИК УТРОМ В 9 ЧАСОВ» Идя к крытому переходу, Сал представлял себе дипломы в виде пергаментных свитков, перевязанных лентами, которые расскажут всем, где провели их обладатели свои студенческие годы и как закончили. День обещал быть потрясающим. *** Когда гости направились в сад к стоявшим вокруг плетеным стульям, Сал пошел вместе со всеми. Своего отца он не стал дожидаться: тот скорее всего опоздает, либо и вовсе не явится на очередное важное событие в жизни сына. Он стоял и смотрел, достаточно ли стульев для всех, и тут его поймал Трэвис, который воскликнул: — Сал! Вот ты где! А я гоняюсь за тобой. Я хочу познакомить тебя с моим отцом, — он повернулся к мужчине, который уже уселся, и сказал: — Отец, смотри. Я наконец-то нашел своего душевного друга. Почти все время здесь я провел с ним. Мистер Фелпс был, совершенно очевидно тем, кого называют «руководитель». Гладкая чистая кожа, отлично сшитый костюм, вид очень обеспеченного человека и общая аура мебели красного дерева и рядов чистых блокнотов на столах. В общем, совсем не смахивал на священника бедной церквушки на окраине города. — Мне нужно переодеваться. Я улетаю, — проговорил Трэвис и исчез. Сал остался стоять на месте, понимая, что упустил единственный шанс сбежать вместе с Трэвисом. Ему оставалось только во всю проклинать своего друга, что так беспардонно сбросил на него своего отца, который к тому же еще не в самом прекрасном настроении.  Мистер Фелпс посмотрел на только что представленного молодого человека, и сказал: — Ну вот, теперь, когда я вижу тебя во плоти, могу ли я спросить кое о чем, что мне до смерти хочется узнать. Скажи, пожалуйста, как тебе это удалось? — Что удалось? — неудоменно спросил Сал, похлопывая глазами. Стоять перед этим человеком было до боли волнительно!  — Произвести впечатление на моего сына, — пояснил мистер Фелпс. — Не пойми меня неправильно, но никто еще не оказывал на него настолько сильного влияния. Каждый вечер он присылал мне письма, с полным протестом того, что я ему приготовил после выдачи дипломов. Безусловно, он и до этого не проявлял желания в продолжении нашего священного дела, но никогда не пытался мне ничего доказывать. И уж тем более не питал надежд получить хорошее Место! — под конец мистер Фелпс не выдержал сдержанного тона, повышая голос. Сал замялся. Разве в Нортвуде можно писать родителям письма? И неужели Трэвиса настолько волнует, что же прячет Сал за маской? В груди завязался узел нежданного гадкого волнения, которого не было ни утром, ни до этого разговора, хотя казалось бы — важное событие намечается. Сал пожал плечами, игнорируя внимательный брошенный взгляд в свою сторону. А что еще он мог сказать? Он не хотел робеть, но слушать от Трэвиса про своего отца и видеть его вот так, прямо перед собой, это же совершенно разные вещи! И ведь совсем не так он представлял себе знакомство с его отцом!  Погодите…  зачем он вообще представлял? Раздались звуки музыки, и перед высокой стеной рододендронов появились младшие в пестрых шведских национальных костюмах. Начались народные танцы. Сал попрощался с мистером Фелпсом, торопясь за сцену, чтобы закончить последние приготовления. Ноги несли его быстро, подальше от страшного места, где случился главный позор всей его жизни.