Вам понравится завтрашний день

Прошло два дня. Тодд избегал возможных случайных встреч так же, как делал это и сам Трэвис. Последнему бы стоило наоборот — догнать и успокоить бедного парня, как можно скорее, чем тот решит накрутить себя самыми страшными вариантами событий. Но Трэвис решил, что лучшее решение в данной ситуации — уйти с головой в работу. В его же случае это значило, что его ждал рояль. С композицией, которую он должен будет исполнить перед высшим обществом, он так и не определился. Сал сидел напротив Трэвиса на невысоком стульчике, перебирая страницы какой-то старой толстой книжки с настолько серьезном видом, что Трэвису казалось еще немного и его лучший друг лопнет от перенапряжения. — Как тебе Прелюдия до мажор? — спросил Сал с надеждой поглядывая на собеседника. — Нет. — Почему сразу нет? — Нет. — Хорошо, — смирился протезник. — Значит не Бах. Может Моцарт? Трэвис показательно скривился.  — Соната 35 до мажор? — продолжал настаивать бархатистый голос. — Нет. — Баллада номер 1? Это Шопен. — Нет. — Ты вообще знаешь эти произведения?Или просто от скуки морщишь нос?  (Салу Фишеру недолго оставалось верить в возможности своего друга). — Я выбираю по названию. И все просто ужас. Зачем так много цифр? — Ты же понимаешь, что косить под дурочка сейчас плохая идея? — Сал громко закрыл книгу, немного задумавшись. — Или… о боже, ты не шутишь! Вот и зачем тебя сюда занесло?!  — Чтобы скрасить твои серые будни, — ляпнул блондин, совсем не смутившись способом выбора композиции, которая повлияет на всю его жизнь. — Спасибо тебе большое за теперь уже не серые будни, — закатил глаза Сал, ворчливо высказывая другу накопившиеся недовольства. — Вместо того, чтобы тренировать свои произведения я тут с тобой сижу и интеллектуально деградирую! — Может монетку подбросить? — предложил Трэвис со скучающим видом, проигнорировав возмущения друга. — Какая замечательная идея, — Сал театрально сложил руки в восхищенном жесте. — Орёл — ты наконец-то серьезно сядешь за выбор композиции, решка — я попрошу Пыха сделать выбор за тебя.  — Не надо Пыха, — серьезно отрезал Трэвис. — Трэвис! — (после каждого такого «Трэвис!» Сал обычно взрывался нравоучениями). — Композицию надо выбрать прямо здесь и сейчас. У тебя совсем не осталось времени!  Трэвис качал головой в знак согласия на каждое слово, совсем не замечая летевший в его сторону подзатыльник.  — А ну прекрати придуриваться!  Парень совсем не понимал, что сейчас он сделал не так, но решил, что  с таким Салом лучше не шутить. Даже обиженно поджатые губы не произвели на протезника никакого впечатления. Где-то со стороны окна прошелся раскатистый гром. Дождь лил второй день подряд, почти не переставая. Трэвису показалось, что в связи с последними событиями погода лучше всего передавала суть уже произошедшей трагедии.  А может, все еще было впереди? На следующий день Трэвиса сняли с ансамбля. Мисс Маккласки считала, что ансамбль без рояля — настоящее упущение, но рояль в сочетании с Трэвисом — уже угроза. Он так и не понял угроза чему: маленькому ансамблю или всей музыкальной индустрии в целом. Без сольной партии в их дружном коллективе у мальчика было всё меньше шансов на хорошую рекомендацию, а это уже угроза ему самому. Но никакие уговоры и слезы не подействовали на непоколебимую женщину, даже когда к Трэвису присоединился Сал, ползая на коленях. Мисс Маккласки решила, что сядет за рояль сама, отрезая последний аргумент в пользу Трэвиса. Последний же решил, что разницы между сольной партией в ансамбле и его личным соло, совершенно никакой — он прекрасно справится и без них. Мисс Маккласки уверила Трэвиса, что впечатление тот произведет в любом случае (и зачем-то мерзко ухмыльнулась).  За все то время, что Трэвис пробыл здесь, он так и не смог понять: почему отец выбрал пансион именно с творческим уклоном? Безусловно, времени на раздумья у них не было — выпуск не за горами, но неужели отцовские деньги могли решить финансовые проблемы только творческих пансионов? Неужели отец не смог в здравом уме оценить способности своего сына? Трэвис написал письмо.  Ученикам строго запрещалось и близко подходить к почтовой сумке, но никто толком не следил. Все прекрасно понимали, как только прийдет ответное письмо некому мистеру Фелпсу, (а учителей с такими инициалами в пансионе не было), то этот самый мистер Фелпс из музыкальной группы получит не просто предупреждение, а самый настоящий выговор с угрозами последственного исключения! Но исключение Трэвису не грозило. Поэтому он рискнул. Письмо, адресованное отцу, содержало в себе непонимание. Простая просьба объяснить свое решение перетекла в крайнее негодование и чуть не переросла в упреки! Слава богу, Трэвис умел держать себя в руках, правда только в письменной форме. Ответ пришел вечером того же дня и содержал в себе следующие строки: Признаться честно, я крайне озадачен, что в твоей голове зародились такого рода вопросы. Не беспокойся о будущем, сын мой. Оно предрешено. Учеба в данном заведении не больше, чем простая формальность. Всего три предложения. Три роковых предложения! Трэвис боялся, что отец не оставит мысли сделать из единственного сына священника маленькой церквушки на окраине города. Сколько бы он не бунтовал, не грозился отцу, что покинет дом, лишь бы никто не диктовал о долге единственного сына — продолжить семейное дело. Вести за собой тысячи заблудших душ! Быть в ответе за каждую! Та самая дорога, которая свела бы его в могилу к тридцати годам, как сводила когда-то более старшее поколение Фелпсов. Сама мысль, что отец даже не думал о возможности сына поступить в университет, больно отдавала в груди. Делам священника отец прекрасно обучил бы его сам. Иначе как объяснить, что уже к шести годам Трэвис мог свободно диктовать отрывки из Библии, не умея даже писать?  — Меня это все достало, — Сал ворвался в музыкальный зал, как гром, что тревожил уши учеников уже второй день подряд, и в не очень хорошем настроении, грубо хватая Трэвиса за рукав любимого розового свитера. Трэвис хотел возмутиться, но поймав злобный взгляд голубых глаз принял решение заткнуться. Появление Сала было сейчас очень не вовремя. Так выдергивать Трэвиса из тревожащих мыслей умел только он. Сжимая роковое письмо в левой руке, Трэвис постарался незаметно переложить его в карман, что ему, на удивление, удалось. Сал помаячил перед глазами знакомой Трэвису книжкой, а затем раздраженно проговорил:  — Я сейчас закрываю глаза, открываю эту ненавистную мне книгу на первой попавшейся странице, указываю пальцем в случайную строчку и, — Сал пристально посмотрел, открывая Трэвису свой насмешливый взгляд, — мой дорогой друг, эта случайная строчка и будет твоей композицией. Смотря на своего обезумевшего друга, Трэвис принял решение, что ноги его в этом искрившимся яростью пространстве больше не будет. Как только Сал прикрыл глаза, Трэвис тут же воспользовался возможностью покинуть музыкальный класс, потянув за собой вовсе не бесшумные звуки. Что удивительно, так это то, что Сал не стал догонять, возможно восприняв это действие оскорбительным. Трэвису ни в коем случае не хотелось его обидеть, но доверять выбор обезумевшему — равнялось быть безумцем самому. Надо было хорошенько все обдумать. Трэвис не хотел быть священником. Трэвис не может выбрать композицию! А значит он никуда не поступит! И… станет священником! От такого заключения хотелось вылететь в распахнутое настежь окно, что так притягивало ощутить свободно гуляющий ветерок. Стоило лишь взглянуть на потемневшие облака и  не долго думать, чтобы догадаться, какую погоду следует ожидать в дальнейшем. Трэвис погрузился в раздумья (скорее в самобичевание) настолько, что совсем не заметил приближавшуюся широкую фигуру. — Мистер Фелпс, — раздался басистый голос совсем рядом, — философствуете или просто бездельничаете? Перед Трэвисом стоял и смотрел на него стальными глазами учитель истории — мистер Гилмор. Старый, толстый итальянец, что так горячо обожал свой предмет, показался Трэвису огромным и внушительным — так грозно он на него смотрел! Парень поторопился объяснить учителю, что вовсе не тратит времени зря и усиленно думает над выбором композиции. —  И как же долго вы уже над этим размышляете? — поинтересовался мистер Гилмор, переводя взгляд на выглядывающий вид из окна. — Вы только посмотрите на эти розы, мистер Фелпс! Разве растет в этом саду что-то прекраснее их? — Уже очень и очень долго, — ответил Трэвис поникшим голосом, даже не заметив, как опустил голову ниже, явно стыдясь своей неопытности.  Второй вопрос был проигнорирован — Трэвису очень тяжело давалось поддерживать диалог с теми, кто крупнее его в два раза (конечно, не в буквальном смысле). — Ну это же совсем никуда не годится! — воскликнул мистер Гилмор, явно разочарованный ответом. — Пойдемте же за мной!  Не успел ответ, к которому, пожалуй, примешивался легкий отказ, слететь с губ Трэвиса, как учитель схватил его за руку с поспешностью, столь характерной для всех его движений. — Куда мы идем? — торопливо поинтересовался Трэвис, чтобы в случае чего непредвиденного успеть придумать, куда сбежать. — В музыкальный класс конечно же! Нам нужен рояль! — сердито ответил мистер Гилмор, как человек, вынужденный объяснять очевидное. В классе никого не было, что неудивительно, ведь запись Трэвиса еще не закончилась, но как же он надеялся, что Сал все еще там, сидит обиженный, но там. Оставаться наедине с учителем истории не хотелось — с какой легкой готовностью он спешил на помощь, с такой же легкостью и взрывался гневными тирадами. Мистер Гилмор восхищенно покрутился вокруг рояля, присвистывая от нахлынувшего возбуждения.  — И правда совсем новый предоставили! — все сыпал комплиментами черную лакированную коробку мистер Гилмор, шумно присаживаясь на стул. — Англичане и немцы, — провозгласил он с негодованием, — всегда презирали итальянцев за их неспособность заниматься серьезной музыкой. Англичане постоянно твердят о своих ораториях, а немцы постоянно твердят о своих симфониях. Разве все мы позабыли его бессмертного друга и земляка Россини? Разве «Моисей в Египте» не является божественной ораторией, которую можно петь на сцене, вместо того чтобы холодно исполнять ее в концертах? Знаком ли ты с музыкой оперы «Моисей в Египте»? Послушай и ты убедишься, что ничего более божественного и великого не было создано ни одним из смертных! И, не ожидая согласия своего ученика или отказа, не спуская с него своих стальных глаз, он начал оглушительно колотить по клавишам и петь с громогласным, безудержным восторгом, останавливаясь только для того, чтобы с неистовым пылом объявить Трэвису название музыкального отрывка: «Хор египтян во мгле кромешной, мистер Фелпс!»... «Речитатив Моисея перед скрижалями с заповедями»... «Молитва израильтян при переходе через Красное море». Ага! Ага! Разве это не божественная музыка? Разве это не потрясающая музыка?  Рояль ходил ходуном под его мощными руками, а он сам пел во все горло своим мощным басом, отбивая такт огромной ножищей. Было нечто ужасное, нечто свирепое и дьявольское в его бурном ликовании по поводу собственной игры и пения и в торжестве, с которым он наблюдал произведенное на Трэвиса впечатление, тогда как он сам все дальше и дальше отступал к двери.  Наконец Трэвису удалось освободиться не собственными усилиями, но благодаря мисс Маккласки. Она открыла дверь музыкального класса и сердито крикнула:  — Что это за адский грохот?! Мистер Гилмор  сейчас же встал из-за рояля.  — Увы, там, где мисс Маккласки, гармонии и мелодии конец, — сказал он. — Муза музыки, мистер Фелпс, в отчаянии покидает нас, и мне, старому, толстому учителю, придется излить остаток своего энтузиазма на открытом воздухе! — Он величественно вышел за дверь и, засунув руки в карманы, начал вполголоса исполнять в коридоре речитатив Моисея, пока мисс Маккласки кричала ему в след что-то нравоучительное. Трэвис еще раз взглянул на рояль. Мистер Гилмор исполнял совсем неподходящие Трэвису произведения и даже иногда фальшивил, но играл их с такой пылкостью, с такой страстью, которой ему действительно можно было позавидовать. Наверное, недостаточно играть произведение с идеальной отточенной техникой, он просто обязан найти такую композицию, что откликнется в его душе так, что никакая техника не станет рядом с его эмоциями, которые он просто обязан передать.  Развернутая книга, оставленная Салом, так и манила взглянуть на содержание ее пожелтевших страниц. Глаза тут же нашли привычного Трэвису Шопена. Да, это точно должен быть Шопен. Он взял несколько аккордов.  Первое время пальцы летали по клавишам со странной лихорадочной энергией. Временами они изменяли ему: торопливо бегали по клавишам, как если бы играть было им в тягость. И все же, как ни менялось то настроение, которое они передавали в музыке, они повиновались ему, не ослабевая ни на минуту. Трэвис все пристальнее вглядывался в ноты. Его пальцы нерешительно скользнули по клавишам, прозвучала фальшивая нота, он хотела поправиться, сбился и бросил играть. Но как же хорошо он начал! — Неплохо, — Сал возник из ниоткуда, заставив Трэвиса вздрогнуть от неожиданности. — Играю? — Чувствуешь. Играешь ты как всегда. — Не очень? — Скорее сумбурно. Как будто куда-то опаздываешь ей богу. — Ну это я исправлю! Согласись, она идеальная, — под «идеальной» Трэвис подразумевал композицию, которую выбрал по первым же нотам, не удосужившись рассмотреть остальных кандидатов. Сал кивнул, опуская голову ниже. По неблизкому расстоянию было трудно понять, что выражали его глаза. — Ты так и будешь там стоять? — предпринял он попытку подозвать друга поближе. Сал медленно прошелся до середины зала. — Как она называется? Трэвис взял толстенную книгу в руки, морщась и пытаясь прочитать название. — Фантазия фа минор, ор. 49, — Трэвис оторвался от сборника, уставившись на Сала с волнующим его вопросом. —Почему она так называется? — Потому что это ее название, — попытался объяснить Сал совершенно очевидные, как ему казалось, вещи. — Но почему именно такое? — не унимался Трэвис. — А почему небо голубое? — саркастично парировал Сал. — На твой вопрос есть объяснение! Просто… я не помню какое. Но оно хотя бы есть!  Сал тяжело вздохнул. — Лучше бы больше играл и меньше болтал ерунды! — Мне больше нравится болтать ерунду, — пробормотал Трэвис поникшим голосом, когда речь снова зашла о неминуемом будущем. — Да и мотивации совсем никакой. — Ты можешь никуда не поступить. Разве недостаточная мотивация? Трэвис печально усмехнулся, нервно перебирая пожелтевшие страницы. — Отец уже обо всем позаботился. Буду служить при нашем храме. — Не знал, что ты мечтал стать священником, — Сал подошел совсем близко, возвышаясь над Трэвисом.  — Не мечтал, но так проще. Не в плане экзаменов. Спорить с отцом себе дороже. Сал молчал с две минуты, делая скучающий вид, а затем медленно наклонился, поравнявшись с Трэвисом. — Папочку боишься?  Трэвис опешил, забыв даже как моргать. — Жестокий ты человек, Салливан Фишер, — проговорил Трэвис, делая особый акцент на имени друга. — Ничего тебе больше не буду рассказывать! Наступила тишина. Можно было не стараться прислушаться — на улице хлестал дождь точно из ведра. Трэвиса уже тошнило от звука падающих капель, которых изредка заглушал шум раскатистого грома. А ведь сейчас не сезон! В этом месте даже погода не поддавалась достойной логике. — Хорошенько прислушайся, Трэвис, погода тоже на тебя злится. Наверняка священник из тебя такой же, как и музыкант — никудышный. Раньше Трэвис бы точно бросился с кулаками на развязавшего язык оппонента, но какая-то невидимая сила удерживала его на месте, не позволяя даже открыть рот для возражений. Может, потому что возражений то и не было, а может Трэвис и вовсе не мог да и не хотел ссориться с Салом. Наверное, тот все таки обиделся, что Трэвис утаивает от него секреты и даже иногда избегает. Трэвис ведь ему так и не рассказал, почему Тодд шарахается от него за три версты, напряженно молчит в общем кругу друзей, а оба они выглядят так, будто и не знают друг друга вовсе. Сал должен был заметить — что-то изменилось, что-то с его друзьями не так. — Я все еще хочу поступить. Так что хороший из меня музыкант или нет решать уж точно не сейчас, — твердо сказал Трэвис, обрадовавшись, что голос его не предал. — Но ты говорил тебе не хватает мотивации. Разве не стоит сначала разобраться с этим? — О, ты предлагаешь мне что-то интересное? — Трэвис воодушевился, успокаиваясь, что Сал всё еще с ним и не собирается его бросать. — Я еще ничего не предлагаю. Но мне не нравится с каким темпом ты идешь к своей нелегкой цели. Знаешь, я бы с тобой поспорил. Не знаю правда на что именно. Надо что-то настолько ужасное, чтобы ты сидел за роялем и днем и ночью. Чтобы даже не ел и не спал! От недавнего спокойствия не осталось и следа. Слишком рано радовался Трэвис, что Сал не собирался его бросать.  — Это не очень продуктивно знаешь ли. Как же я буду играть исхудавшим телом? Костями бить по клавишам предлагаешь?  Звук будет просто отвратительным! — стал возмущаться Трэвис, показывая, как слова о жестокой мотивации задели его больше, чем слова о том, какой он никудышный музыкант. — Я утрирую, — раздраженно проговорил Сал. — Ладно. Тогда что-то более приятное. Предположим, если ты идеально выступишь… — Давай без «предположим» и «если»! — поспешно перебил его Трэвис. — Хорошо. Когда ты идеально выступишь я сделаю что-нибудь приятное для тебя. — Это что же? Все что угодно? Сал, у меня богатая фантазия, — Трэвис и сам не заметил, как совсем неуместно у него заиграли брови. Когда он останется наедине и вспомнит об этом — как же ему будет стыдно за этот необдуманный жест! — В рамках разумного, естественно, — тихо пояснил Сал. Трэвис представил, как за маской покраснело лицо и должно быть уши тоже. Жаль, что густая копна волос не давала ему ничего разглядеть. И тут в голове возникло давно волнующие желание. — Снимешь протез?