Третьим будешь?

Истмийские игры начинались через три дня, и Коринф гудел, как улей, в который бросили камень. Город, и без того шумный и многолюдный, теперь напоминал растревоженный муравейник: улицы были забиты повозками, паланкинами и пешеходами, которые прибывали со всей Эллады, от Македонии до Лаконии, чтобы посмотреть на состязания атлетов и колесниц. В гавани теснились корабли под парусами всех цветов, которые только можно было вообразить: пурпурные финикийские, синие критские, жёлтые родосские, – и их капитаны ругались на десяти языках одновременно, не поделив места у причалов. Владельцы постоялых дворов заламывали такие цены, что даже зажиточные афиняне качали головами и шли ночевать в палатки за городской стеной. Торговцы жареными орешками и сушёными фигами сбивались с ног, обслуживая толпу, а уличные певцы и фокусники работали без перерыва, потому что зрители, приехавшие на игры, были щедры на мелочь и падки на развлечения. Кроули и Азирафель сидели в таверне «У солёной оливы» и наблюдали за этим хаосом через открытую дверь. Вернее, Азирафель наблюдал, а Кроули развалился на скамье, вытянул ноги и делал вид, что всё происходящее его совершенно не касается. В руке у него была чаша с вином: местным, коринфским, потому что финикийское с пряностями закончилось ещё вчера, а новую партию не завезли из-за наплыва гостей. – Ты только посмотри на это, – говорил Азирафель, оживлённо жестикулируя, – Люди со всей Греции! Атлеты, поэты, философы! Говорят, что в этом году в беге на стадий участвует спартанец, который тренировался в горах Тайгета и может обогнать ветер! И ещё будет поэтическое состязание, я слышал, что Пиндар собирается читать новую оду, посвящённую победителю прошлых игр. Представляешь? Пиндар! В Коринфе! – Я не люблю Пиндара, – пробурчал Кроули, – Слишком много эпитетов и пафоса. И вообще, он однажды сравнил мои глаза с глазами василиска, а я не василиск. Я демон! Это разные вещи. – Ты читал Пиндара? – Я читал всех, кто меня оскорбляет в стихах. У меня список, Пиндар там не один. Азирафель хотел возразить, что василиск – это скорее комплимент в контексте поэтической традиции, но не успел. Дверь таверны распахнулась с такой силой, что одна из створок слетела с петли и повисла, жалобно поскрипывая. В проёме стоял Арес. Бог войны выглядел ещё более внушительно, чем во время учений. На нём был бронзовый панцирь, отполированный до зеркального блеска, и поножи с рельефными изображениями сражающихся гоплитов. Шлем с высоким гребнем сиял так ярко, что Азирафель невольно прищурился. За плечом у него висел меч в ножнах, а в руке он держал бронзовую табличку, исписанную мелким, убористым почерком. – Вы! – рявкнул он, указывая на ангела и демона, – Мне сказали, что вы разбираетесь в правилах! Это правда? Азирафель моргнул. – В правилах? Каких именно? Есть много разных правил: гостеприимства, стихосложения, петтейи... – Петтейя – это не важно! – перебил Арес, – Важны правила колесничных бегов! Завтра начинаются заезды, и я заключил пари, крупное, с Гермесом. Он утверждает, что его колесница, с гнедыми конями из Фессалии, победит мою колесницу с вороными из Фракии. Я утверждаю обратное. Ставка – право выбирать музыку на следующем олимпийском пиру. Ты не знаешь, какой ужас: слушать лиру Аполлона на протяжении всего вечера, потому что Гермес считает это «атмосферно». – Я думал, Гермес – бог торговли, а не колесничих, – заметил Кроули. – Он бог всего, что движется! Торговля движется, дороги движутся, колесницы тоже движутся! Он считает, что раз он покровитель путешественников, то автоматически разбирается в бегах. Но я – бог войны, а колесничные бега – это стратегия! Скорость, тактика, захват внутренней дорожки – это всё военные навыки! Я должен победить. Но он выставил какие-то дополнительные условия, и теперь мне нужны независимые наблюдатели. Азирафель и Кроули переглянулись. Тот самый безмолвный обмен: «Почему каждый раз, когда мы просто хотим спокойно посидеть в таверне, появляется кто-то с Олимпа?», – «Не знаю, но, кажется, это уже традиция». – Наблюдатели? – переспросил Азирафель осторожно, – Мы должны наблюдать за колесницами? – Именно! – Арес шагнул к столу и швырнул на него бронзовую табличку. Таблица звякнула о дерево, и с неё посыпались крошечные искры, кажется, бог войны был настолько взвинчен, что его доспехи наэлектризовались, – Каждый из вас будет следить за одной колесницей. Ты, – он ткнул пальцем в Азирафеля, – будешь следить за колесницей Гермеса. Ты, – палец переместился на Кроули, – за моей. Ваша задача: записывать нарушения, каждое, даже самое мелкое. Если колесничий выехал за линию – записываете. Если подрезал – записываете. Если кони перешли на галоп раньше сигнала – записываете. У вас будут восковые таблички и стилосы. В конце заезда сравним записи и определим победителя. Всё честно, прозрачно и по правилам. – А что нам за это будет? – спросил Кроули, не притрагиваясь к табличке, – Просто так мы не работаем. – Выгода будет, – пророкотал Арес, – Если моя колесница победит, я велю Гефесту выковать для вас именной меч: один на двоих, с двойным лезвием и гравировкой на клинке: «Азирафель и Кроули – почётные воители, соратники Ареса». Это большая честь! Я никому не дарил мечей уже двести лет. Последний, кому я дарил, был спартанский царь Леонид, и он, правда, погиб при Фермопилах, но это не из-за меча. Меч был отличный, крепкий, до сих пор где-то лежит, персы, кажется, его забрали как трофей, но это неважно. Важно то, что у вас будет меч с вашими именами и моей гравировкой. И все узнают, что вы под моим покровительством! Азирафель побледнел, Кроули поперхнулся вином. – Меч, – повторил он, откашливаясь, – С нашими именами, который увидят все? – Именно! – просиял Арес. – И наши ведомства, – добавил Азирафель слабым голосом, – Если они узнают, что у нас есть меч с надписью «соратники Ареса»... – А что такого? – нахмурился Арес, – Это же честь! Вы будете почётными воителями. Я бы на вашем месте гордился. – Мы на нашем месте пытаемся не привлекать внимания, – сказал Кроули, – Это наша основная стратегия уже несколько тысяч лет. Меч с нашими именами – это полный провал стратегии. – То есть вы отказываетесь? Кроули открыл рот, но Азирафель наступил ему на ногу под столом. – Мы согласны, – сказал ангел, натянуто улыбаясь, – Просто мы надеемся, что колесница Гермеса тоже имеет шансы, равные и в честной борьбе. – В честной борьбе моя колесница победит, – отрезал Арес, – И меч будет ваш. Готовьте стену в доме, меч большой, он займёт полстены. Азирафель медленно повернулся к Кроули. – Ты понимаешь, что если он победит, у нас в доме появится вещественное доказательство нашей связи с Олимпом? – прошипел он. – Понимаю. – И что любой, кто его увидит: любой ангел, любой демон, любой проверяющий, – сразу поймёт, что мы заодно с Аресом? – Понимаю. – И что нам конец? – Понимаю. Поэтому я надеюсь, что Гермес выиграет. – Я тоже, – сказал Азирафель, – Впервые в жизни я желаю победы Гермесу. А если победит колесница Гермеса? – повысил голос ангел. – Тогда Гермес сам решает, что с вами делать, но он настроен благодушно. Он вас любит; он говорил что-то про «счёт» и про то, что вы его «оплатили историями». Я не вникал. Кроули взял табличку и пробежал глазами по строчкам. Почерк был аккуратный, явно не Ареса, наверное, Эрида записывала. Правила были подробные: двенадцать кругов, четыре колесницы в заезде, запрет на касание колесницы противника, запрет на пересечение линии разметки, запрет на использование магии и божественного вмешательства (последнее было подчёркнуто дважды, и рядом стояла приписка: «Это касается Гермеса»). Всё было довольно разумно. – Ладно, – сказал он, откладывая табличку, – Мы согласны. Но у меня вопрос: почему ты вообще позвал нас? Ты бог войны. У тебя есть жрецы, оракулы, целый штат помощников. Почему наблюдатели – мы? Арес помолчал. На его лице промелькнуло что-то похожее на смущение, эмоция, которая совершенно не шла богу войны и выглядела на нём как шлем на корове. – Потому что вы честные, – сказал он наконец, – Я видел вас на учениях. Вы не умеете воевать, но вы не врёте. Вернее, вы врёте, но не друг другу и не мне. Вы могли бы подсунуть мне фальшивый отчёт, но не стали бы. Я это ценю! Кроули хмыкнул. Азирафель просиял – ему редко говорили комплименты боги, а этот, при всей своей грубоватости, был довольно приятным. Он поправил гиматий и с достоинством кивнул. – Мы будем честными наблюдателями, – сказал он, – Можешь на нас положиться. – Вот и славно! – Арес хлопнул ладонью по столу, и стол треснул. Хозяин таверны, стоявший за стойкой, тихо застонал, но ничего не сказал – спорить с Аресом было делом заведомо проигрышным, – Завтра на рассвете, у восточного входа на ипподром. Вам выдадут таблички и посадят на судейскую вышку. И запомните: моя колесница – вороная, четвёрка фракийских коней, колесничий – Ликон из Мегар. У Гермеса – гнедая, фессалийские кони, колесничий – какой-то парень из Фер, имени не помню. Всё понятно? – Понятно, – кивнул Кроули, – Вороные – ваши. Гнедые – Гермеса. Мы записываем нарушения. Побеждает тот, у кого меньше записей. – Именно! – Арес просиял и ещё раз хлопнул по столу, тот треснул во второй раз, – Я знал, что вы справитесь! Вы, конечно, штатские, но в вас есть что-то... правильное. Не знаю, как это назвать. Ладно! До завтра. Он развернулся и вышел, зацепив плечом дверной косяк и выломав кусок штукатурки. В таверне повисла тишина, нарушаемая только скрипом сломанной двери и тихими причитаниями хозяина над треснувшим столом. Азирафель посмотрел на трещину, потом на дверь, потом на Кроули. – Мы только что согласились быть судьями на колесничных бегах, – вздохнул он, – Мы ничего не знаем о колесничных бегах. – Это же просто: записывай всё, что выглядит как нарушение. – А что выглядит как нарушение? – Не знаю. Что-нибудь, что покажется нам подозрительным. Не по правилам – значит нарушение. – Мы даже правил толком не знаем! – Узнаем по ходу дела. Это же Греция! Здесь никто не знает правил. Даже боги! Ипподром находился за городской стеной, на широкой равнине между Коринфом и подножием горы. Его построили ещё при тиране Периандре, и с тех пор он служил главной ареной для Истмийских игр – вторых по значимости после Олимпийских. Деревянные трибуны, выкрашенные белой известью, тянулись вдоль песчаной дорожки на добрую стадию в длину. По краям стояли поворотные столбы, обитые бронзой, самое опасное место трассы, где колесницы срезали поворот и где чаще всего случались аварии. Вдоль дорожки тянулась невысокая каменная стенка, отделявшая зрителей от арены, и на ней уже сидели мальчишки, свесив ноги и грызя сушёные фиги. Трибуны заполнялись с раннего утра: люди приходили занять лучшие места ещё до восхода, закутываясь в плащи от ночной прохлады. Теперь, когда солнце уже поднялось, на трибунах яблоку негде было упасть. Зрители шумели, размахивали руками, заключали пари и обсуждали колесничих с таким жаром, словно от исхода гонок зависела судьба их городов. Судейская вышка стояла напротив финишной черты: небольшая деревянная платформа, поднятая над трибунами, с навесом от солнца и скамьёй на двоих. Когда Кроули и Азирафель поднялись на неё по скрипучей лестнице, они обнаружили, что все приготовления уже сделаны: две восковые таблички, два остро заточенных стилоса, маленький кувшин с разбавленным вином и мисочка с оливками. Гермес, проходя мимо, успел оставить вино «для объективности». Арес, со своей стороны, оставил оливки «для бодрости духа». – Тут уютно, – сказал Азирафель, усаживаясь на скамью и поправляя гиматий, – Вид отличный, вино есть, оливки тоже, почти как в таверне. – Только без стола, – заметил Кроули, – И без сыра, и без возможности уйти, когда станет скучно. – Будет не скучно! Это же колесничные бега! Ты когда-нибудь видел колесничные бега? – Видел на похоронах Патрокла. Мрачное было зрелище! Все орали, Ахилл рыдал, кони нервничали. Я тогда подумал: хорошо, что я не колесничий. Азирафель хотел спросить, что ещё Кроули видел на похоронах Патрокла и почему он вообще там оказался, но в этот момент на поле вышли колесницы. Толпа взревела так, что задрожала судейская вышка. Азирафель схватился за табличку и начал лихорадочно записывать первые наблюдения: «Колесница номер один: вороные. Колесничий: Ликон из Мегар, высокий, в красном хитоне. Кони выглядят спокойными. Колесница номер два: гнедые. Колесничий: неизвестный парень из Фер, низкий, в синем хитоне. Кони выглядят нервными». – Ты записываешь внешность колесничих? – удивился Кроули, заглядывая в его табличку. – Я записываю всё, что может иметь значение. Это объективное наблюдение. – «Кони выглядят нервными» – это не объективное наблюдение, а твоё личное мнение. – У лошадей есть уши, они дёргаются, когда лошади нервничают. Я вижу уши – уши дёргаются. Это объективно. – Ты не можешь судить о нервозности лошади по ушам. – А ты можешь? – Я змей, я чувствую нервозность, у этих гнедых уши в порядке. Они просто фессалийские, а все фессалийские кони выглядят так, будто им кто-то наступил на хвост. Это породное! Спор о лошадиных ушах прервал звук трубы. Четыре колесницы выстроились у стартовой линии, и колесничие натянули поводья, готовясь к рывку. Кони били копытами в песок, фыркали и косились друг на друга. Солнце блестело на бронзовых налобниках и начищенных ободьях колёс. Зрители затаили дыхание, даже Кроули, который до этого момента демонстрировал полное равнодушие к происходящему, подался вперёд и положил стилос на колено. Труба пропела второй раз. Колесницы рванули вперёд. Первые круги прошли без происшествий. Колесницы шли плотной группой, и гнедые Гермеса держались сразу за вороными Ареса, не отставая, но и не обгоняя. Азирафель старательно записывал всё, что видел: время прохождения круга, дистанцию между колесницами, поведение колесничих на поворотах. Его табличка быстро заполнялась аккуратными, убористыми строчками, в которых мелькали слова «галс», «внутренняя дорожка», «срезание угла» и «посторонний предмет на трассе» (последним оказался заяц, который выбежал на дорожку и, к счастью, успел убежать до того, как колесницы его настигли). Кроули, наоборот, ничего не писал. Его табличка была девственно чиста, если не считать маленького рисунка змеи в углу, который он нацарапал от скуки. – Почему ты не записываешь? – прошипел Азирафель, не отрывая взгляда от трассы. – Потому что моя колесница идёт первой и ничего не нарушает. – Она идёт первой только потому, что кони Ареса быстрее на старте! К десятому кругу они устанут, и гнедые их обойдут! – Ты болеешь за колесницу Гермеса? – Я не болею, я объективно оцениваю. У гнедых лучше дыхалка. Фессалийские кони славятся выносливостью. Это всем известно! – Ты болеешь за колесницу Гермеса. Ты хочешь, чтобы Гермес победил, потому что он оставил нам вино. – Вино тут ни при чём! И потом, Арес оставил нам оливки. Что важнее: вино или оливки? – Вино. – Вот именно! То есть... то есть нет. Оливки тоже важны, но выносливость важнее. Это объективный фактор! К десятому кругу всё пошло не по плану. Гнедые действительно начали догонять вороных. Колесничий Гермеса, тот самый парень из Фер, чьё имя никто не запомнил, прижался к внутренней дорожке и начал сокращать разрыв. Ликон из Мегар оглянулся через плечо, увидел соперника и что-то крикнул, слов было не разобрать из-за шума трибун, но тон явно был недружелюбным. Колесницы пошли борт к борту, колёса почти соприкасались, и зрители на трибунах повскакивали с мест, крича и размахивая руками. – Они сейчас столкнутся! – воскликнул Азирафель, вскакивая со скамьи, – Это нарушение! Это точно нарушение! – Кто именно нарушает? – Кроули тоже встал, вглядываясь в трассу, – Вороные держат внутреннюю дорожку, это разрешено. Гнедые пытаются обойти справа, это тоже разрешено. Если они столкнутся, виноват будет тот, кто первый коснулся колеса соперника. Ты видишь, кто первый коснулся? – Я ничего не вижу! Там пыль! Всё в пыли! Пыли действительно было много. На двенадцатом круге колесницы подняли такое облако, что судейская вышка оказалась в густом жёлтом тумане. Азирафель кашлял, протирал глаза и пытался хоть что-то разглядеть, Кроули щурился, и его змеиные зрачки сузились до тонких чёрточек. Где-то в пыли слышался скрип колёс, крики колесничих и оглушительный рёв толпы. А потом случилось то, чего никто не ожидал. На повороте, том самом, у бронзового столба, где трасса делала крутой изгиб, вороные Ареса замедлились. Ликон из Мегар натянул поводья, пытаясь удержать внутреннюю дорожку, но кони уже устали, и поворот получился слишком широким. Гнедые Гермеса рванули в образовавшийся просвет, и на мгновение показалось, что сейчас они вырвутся вперёд и уже ничто не остановит их победу. Зрители взревели. Азирафель вцепился в перила вышки и, забыв о своей роли нейтрального наблюдателя, закричал: «Давай! Обходи!» И в этот самый момент на трассу выбежал Арес. Бог войны, забыв обо всём на свете, о правилах, о пари, о наблюдателях, о приличиях, выскочил на песчаную дорожку и размахивал руками, крича что-то своему колесничему. Его бронзовый панцирь сверкал на солнце, гребень шлема трясся, а лицо было багровым от ярости и азарта. Ликон, увидев бога войны прямо перед собой, на мгновение растерялся, и этого мгновения хватило, чтобы гнедые Гермеса вильнули в сторону, пытаясь избежать столкновения с Аресом. Вороные шарахнулись в другую. Колесницы зацепились колёсами, раздался треск, скрежет, и обе рухнули набок. Кони заржали, колесничие вылетели в песок, и пыль поднялась до самого неба. Над ипподромом повисла тишина, глубокая, что было слышно, как на дальней трибуне кто-то уронил горсть орешков. Потом тишина лопнула, и толпа взорвалась: кто-то кричал от возмущения, кто-то хохотал, кто-то требовал вернуть деньги за ставки, кто-то просто выл, потому что не знал, как ещё реагировать на то, что бог войны только что лично разрушил исход гонок. Арес стоял посреди трассы, окружённый обломками двух колесниц, и его лицо медленно меняло цвет с багрового на бледный. До него только сейчас начало доходить, что он натворил. Колесничие, к счастью, были целы, они уже поднимались с песка, отряхиваясь и ругаясь на разных диалектах. Кони, испуганные, но не раненые, убежали в конец арены, где их ловили служители ипподрома. Кроули медленно опустил стилос, которым так и не воспользовался за весь заезд, и посмотрел на Азирафеля. Ангел стоял с открытым ртом, и его табличка выпала из рук и валялась на полу вышки, исписанная до последнего уголка. Его лицо выражало сложную смесь эмоций: потрясение, облегчение, недоумение и лёгкую, едва заметную улыбку, которая говорила: «Ну вот, опять». – Значит так, – выдохнул Кроули, – Я записываю одно нарушение: божественное вмешательство со стороны колесницы номер один. Бог: Арес. Пункт правил, кажется, девятый или десятый. Тот, где было подчёркнуто дважды. – Я запишу то же самое, – сказал Азирафель, поднимая табличку, – Божественное вмешательство со стороны колесницы номер два. Потому что если бы Арес не выбежал, гнедые бы столкнулись с ним и результат был бы тем же. Это обоюдное нарушение или, вернее, нарушение одно, но последствия затронули обе колесницы. – Значит, ничья? – Значит, ничья. Они спустились с вышки. Толпа на трибунах постепенно утихала, кто-то уже начал обсуждать следующие заезды, кто-то требовал объявить результаты, кто-то просто решил, что такое зрелище стоит любых денег, даже если ставка проиграна. У края трассы стоял Арес, мрачный, как грозовая туча над Эгейским морем. Рядом с ним материализовался Гермес – с кадуцеем в одной руке и табличкой для заметок в другой. Его лицо сияло. – Я ничего не нарушал, – сказал Гермес, предвосхищая обвинения, – Я стоял на трибуне! У меня свидетели! Можешь спросить у Деметрия, хозяина таверны, он сидел рядом и всё видел. Я даже не шевелился! Это ты выбежал на трассу. – Я хотел дать тактический совет! – прорычал Арес. – Тактический совет – это когда ты кричишь с трибуны: «Поднажми на повороте!» А когда ты выбегаешь под копыта и размахиваешь руками – это нарушение. Пункт девятый или десятый. Я точно не помню, но Эрида записывала. У неё табличка! Эрида, стоявшая за плечом Ареса, молча подняла табличку. На ней было написано: «Пункт 9: никакого божественного вмешательства, даже тактического, особенно пешего». Арес выругался. Это было длинное, сложное ругательство на древнем фракийском диалекте, которое включало упоминания молний, змей, подземных духов и, кажется, чьей-то матери. Гермес выслушал его с вежливым интересом, потом повернулся к Кроули и Азирафелю. – Ну, что скажут независимые наблюдатели? Кроули прокашлялся. – Мы зафиксировали одно нарушение, – доложил он, – Божественное вмешательство со стороны колесницы номер один и номер два одновременно. Мы считаем, что результат заезда: ничья. – Ничья? – Арес повернулся к нему. Его глаза горели, и в них читалось желание испепелить кого-нибудь прямо сейчас, желательно вместе с колесницей, ипподромом и всей коринфской равниной в придачу. – Ничья, – подтвердил Азирафель, – Нарушение было одно, но оно затронуло обе колесницы, и восстановить справедливость можно только одним способом: признать, что заезд не состоялся по причинам, не зависящим от колесничих, и провести повторный заезд завтра. Гермес задумался, улыбнулся той самой улыбкой, которая означала, что он только что заключил выгодную сделку. – Согласен! Но ставка удваивается: если моя колесница победит, я выбираю музыку на двух пирах. На двух! – Идёт, – прорычал Арес. – По рукам. Они ударили по рукам, и над ипподромом разнёсся звук, похожий на удар бронзового гонга. Гермес исчез первым, только пыль завихрилась на том месте, где он стоял. Арес задержался, он смотрел на обломки колесниц, на убегающих коней, на зрителей, которые постепенно расходились с трибун, обсуждая небывалое зрелище, перевёл взгляд на Кроули и Азирафеля. – Меча не будет, – сказал он мрачно. – Какая жалость! – Я слышу в твоём голосе облегчение. – Тебе кажется. Арес шагнул ближе, его бронзовый панцирь всё ещё был покрыт пылью, а гребень шлема сбился набок. Он выглядел не как грозный бог войны, а как человек, который только что проиграл важное сражение из-за собственной горячности. – Вы странные, – хмыкнул он, – Любой смертный был бы счастлив получить от меня меч. Любой герой, любой царь, а вы сидели и надеялись, что моя колесница проиграет. – Мы не говорили этого вслух, – заметил Азирафель. – Это было написано у вас на лицах. Особенно у тебя! – он ткнул пальцем в ангела, – Ты весь заезд болел за гнедых. – Я не болел, я объективно оценивал. – Ты кричал: «Давай, обходи!» на двенадцатом круге. Я слышал! Я стоял на трибуне. Азирафель открыл рот, закрыл и покраснел. Кроули хмыкнул. – Значит так, – продолжил Арес, – Завтра повторный заезд. Я не буду выбегать на трассу, и меч всё равно будет ваш, если моя колесница победит. Я не отменяю награду! Я откладываю её до завтра. – А если победит Гермес? – быстро спросил Азирафель. – Тогда меча не будет, но я бы на вашем месте всё равно болел за моих вороных. Меч – это честь, слава, что переживёт века, о чём будут петь аэды. – Вот этого мы и боимся, – пробормотал Кроули. Арес не услышал. Он развернулся, вскинул голову и зашагал прочь, и земля дрожала под его шагами. У выхода с ипподрома его ждала Эрида с новой табличкой, на которой уже были записаны правила для повторного заезда. Арес взял табличку, прочитал, нахмурился и что-то прорычал, слов было не разобрать, но Эрида засмеялась и зазвенела колокольчиками. Кроули посмотрел на Азирафеля; ангел всё ещё был красным и держал табличку с заметками так, словно она могла его защитить. – «Давай, обходи»? – переспросил Кроули, – Ты кричал: «Давай, обходи» – гнедым? – Это был эмоциональный порыв! Я переволновался! Такое бывает с каждым. – Ты ангел! Ты должен быть нейтральным, сам это говорил. – Я был нейтральным! Я одинаково желал победы обеим колесницам! Просто когда гнедые пошли на обгон, это было красиво, и я... ну... я увлёкся. – Ты увлёкся. Ты кричал с судейской вышки! Ты болел за колесницу Гермеса! Ты надеялся, что Арес проиграет и меча не будет. Азирафель вздохнул и опустил табличку. – А ты нет? – спросил он тихо, – Ты тоже надеялся. Кроули помолчал, уголок его рта дрогнул в той самой кривоватой усмешке. – Надеялся, – признал он, – Ужасно не хотелось вешать на стену меч с надписью «соратники Ареса», у нас и так проблем хватает. – Вот именно. Так что я был объективен в главном – в желании избежать проблем. А крик «Давай, обходи» был... тактическим приёмом. – Тактическим приёмом? – Я подбадривал гнедых, чтобы они обошли вороных и избавили нас от меча. Это была стратегия! Афина бы одобрила. – Афина бы сказала, что ты просто болеешь за чужих лошадей. – Афина мудра, она бы поняла. Они пошли через поле, мимо опустевших трибун, мимо служителей, заметавших песок. Солнце клонилось к закату, и тени от кипарисов ложились на ипподром длинными тёмными полосами. Где-то вдалеке, на Олимпе, Гефест, ещё не знавший о заказе, раздувал мехи в кузнице. Гермес пересчитывал ставки, Арес сидел в своём шатре и чертил на песке план повторного заезда, бормоча под нос про фракийских коней, фессалийских выскочек и про то, что меч всё равно будет красоваться на чьей-то стене. А двое штатских шли домой, в свой домик с гранатовым деревом, и думали о том, что завтра им снова сидеть на судейской вышке, и что на этот раз они, возможно, будут болеть за вороных, чтобы соблюсти нейтралитет хотя бы для виду. Когда они проходили мимо судейской вышки, Азирафель вдруг остановился и посмотрел на Кроули. – Спасибо, что согласился, – сказал он тихо, – Я знаю, что ты не любишь колесничные бега, и что ты не любишь, когда тебя втягивают в пари, и что ты вообще не любишь, когда кто-то решает за тебя. Кроули остановился тоже. Ветер с залива трепал его рыжие волосы, и в свете заката его жёлтые глаза отливали медью. Он смотрел на ангела, на его растрёпанный гиматий, на его перепачканные чернилами пальцы, на его усталое, но довольное лицо. – Потому, что с тобой спокойнее сидеть на вышке, чем одному. Ты хотя бы записываешь зайцев. – Заяц был важной деталью! – Заяц был зайцем. Они пошли дальше. Над ипподромом сгущались сумерки, и где-то вдалеке, на Олимпе, Арес и Гермес уже спорили о музыке для завтрашнего пира. Аполлон настраивал лиру, Эрида записывала правила для повторного заезда, добавляя новые пункты: «Пункт 11: никаких пеших богов на трассе. Пункт 12: никаких зайцев. Пункт 13: наблюдатели не должны болеть за чужую колесницу, даже если им оставили вино», и все тринадцать пунктов были подчёркнуты дважды.