Третьим будешь?

Храм Ареса в Коринфе стоял на отшибе, у восточной стены, подальше от агоры, подальше от порта, подальше от всего, что напоминало о мирной жизни. Это было суровое дорическое здание из тёмного известняка, без привычных глазу украшений, никаких расписных фронтонов, никаких изящных фризов с танцующими нимфами, суровые колонны, широкие и приземистые, да бронзовые двери, на которых были выбиты сцены битв: колесницы, давящие пеших воинов, гоплиты, сходящиеся в фаланге, герои, поражающие друг друга копьями. Внутри пахло не ладаном и миррой, как в храмах других богов, а железом, кожей и старым дымом; жрицы Ареса жгли не благовония, а дубовые поленья, и дым от них был густым и терпким. На алтаре лежали не цветы и не фрукты, а сломанные мечи, пробитые шлемы и прочие трофеи, принесённые в дар богу войны его почитателями. Главная статуя изображала Ареса в полный рост, с копьём в одной руке и щитом в другой, и лицо у статуи было такое, словно она вот-вот сойдёт с пьедестала и начнёт крушить всё вокруг. Именно сюда, в этот храм, Азирафеля и Кроули и пригласили. Приглашение доставил не гонец и не жрица, а сама Эрида, которая возникла на пороге домика с гранатовым деревом ранним утром, когда Азирафель только-только разложил на столе свитки для утреннего чтения. Эрида была одета в тёмный пеплос, расшитый серебряными колокольчиками, и при каждом движении они звенели, рассыпая по дворику мелодию, от которой у Азирафеля почему-то начинали чесаться ладони. Она улыбалась тонко, остро, словно лезвие ножа, спрятанное в складках шёлка. – Арес зовёт, – сказала она, – Сегодня, в полдень, в его храме. Будет вручать вам награду. – Какую награду? – спросил Кроули, который как раз кстати вошел в калитку вслед за Эридой. – Почётный трофей за содействие боевому духу. – Мы не содействовали боевому духу, – вздохнул Азирафель, откладывая свиток, – Мы провалили учения, опозорились с фалангой, просидели в палатке с сыром, пока другие маршировали. Какой из этого боевой дух? – Арес считает иначе, – Эрида пожала плечами, и колокольчики зазвенели громче, – Он сказал, что вы – единственные, кто не побоялся ему дерзить. И единственные, кто превратил учебный штурм в застолье, единственные, кто судил колесничные бега честно, хотя оба болели за чужих лошадей. Он считает, что это... как он выразился... «особая форма храбрости». Приходите в полдень. Он будет ждать. И, не дожидаясь ответа, она исчезла, только колокольчики ещё пару секунд звенели в воздухе, а потом стихли, и во дворике снова стало тихо. Кроули посмотрел на Азирафеля, ангел смотрел на него в ответ, и на его лице читалось то самое выражение, которое появлялось всякий раз, когда им предстояло иметь дело с Аресом: смесь обречённости, любопытства и лёгкого ужаса. – Почётный трофей, – повторил Кроули, – За содействие боевому духу. Что он может нам вручить? Меч мы уже отклонили, вернее, он сам отменил меч после ничьей. Что теперь? Копьё? Доспех? Боевую колесницу? Чучело врага? – Надеюсь, что-нибудь маленькое, – смутился Азирафель, – Что-нибудь, что можно спрятать в ящик и забыть, выбросить в море. – Он бог войны, он не делает маленьких вещей. Помнишь его шлем? Он размером с амфору; если он вручит нам что-то в таком же духе, это займёт весь дворик. – Может, отказаться? – Ты хочешь отказаться от награды Ареса? В его храме? Азирафель представил себе эту картину и побледнел. – Ладно, – уступил он, – Идём, но если это будет что-то слишком... военное... мы вежливо попросим положить это на хранение до лучших времён, которые никогда не наступят. – Отличный план: простой, вежливый и абсолютно невыполнимый. Идём! Храм Ареса в полдень выглядел ещё более мрачно, чем утром. Солнце стояло в зените, и его лучи падали сквозь узкие окна, выхватывая из полумрака то бронзовый наконечник копья, подвешенный к потолку, то связку проржавевших мечей на стене, то груду старых шлемов в углу. Жрицы, суровые женщины в тёмно-красных пеплосах, подпоясанных широкими кожаными ремнями, безмолвно провели гостей через главный зал к боковому алтарю, где на каменном возвышении стоял трон Ареса. Сам бог уже был там. Он сидел, закинув ногу на ногу, и его бронзовый панцирь сиял в лучах света, падавших из окна. Рядом с троном, прислонённый к стене, стоял щит. Это был не просто щит. Это был щит, который сразу и безоговорочно приковывал к себе взгляд какой-то грубой, первобытной мощью. Он был круглым, аргивского типа, около трёх локтей в диаметре, выкованный из цельного листа бронзы. По краю шёл рельефный орнамент: сражающиеся воины, колесницы и львы, а в центре был выбит вепрь, священное животное Ареса, с оскаленной пастью и налитыми кровью глазами. От щита исходило слабое, но ощутимое гудение, как от далёкого грома, и воздух вокруг него дрожал, словно над раскалёнными камнями. – Вот! – пророкотал Арес, поднимаясь с трона, – Это он! Щит, который я дарю вам в знак признания ваших заслуг перед боевым духом. Он выкован из бронзы, добытой в копях Фракии, и закалён в огне, который горел на алтаре моего храма в течение девяти дней и ночей. На нём изображён вепрь – мой символ, знак неукротимой ярости и воинской доблести. Любой, кто увидит этот щит, сразу поймёт: его владельцы находятся под моим покровительством. Это честь! Это слава! Это награда, о которой мечтают герои. Кроули посмотрел на щит, Азирафель посмотрел на щит. Щит, казалось, посмотрел на них в ответ, но как-то пристально и недружелюбно. – Он... большой, – констатировал Азирафель. – Он великолепный! – поправил Арес, – Большой – это для простых щитов, а этот – великолепный. Я сам выбирал орнамент, утверждал гравировку, проверял балансировку. Его можно носить на ремне за спиной или держать в руке, и он не перевешивает. Ну, почти не перевешивает, если рука сильная. Кроули сделал шаг вперёд и осторожно, кончиками пальцев, прикоснулся к краю щита. Металл был холодным, но при прикосновении по руке прошла лёгкая дрожь, словно щит помнил все битвы, в которых участвовал, и хотел поделиться этими воспоминаниями. – Он магический? – спросил демон. – Немного, – признал Арес, – Он вселяет храбрость в того, кто его носит, и страх в того, кто видит его на поле боя, но в быту он безопасен. Не подносите его к открытому огню, потому что бронза нагревается и может обжечь, и не ставьте рядом с дорогой керамикой, потому что он вибрирует, когда рядом произносят боевые кличи, и не вешайте на стену над спальным местом – он гудит по ночам, и это мешает спать. А так – отличный щит, надёжный, прослужит вечность. Азирафель мысленно представил щит в своём уютном домике с гранатовым деревом, как он гудит по ночам, как он обжигает стены, как он разбивает дорогую керамику, критскую амфору, которую ангел купил на прошлой неделе за совершенно неприличную цену, как в дом входят незваные гости: ангелы с проверкой, демоны с инспекцией, и видят на стене щит с вепрем Ареса. – Мы очень польщены, – сказал он осторожно, – Это невероятно щедрый дар. И мы, разумеется, ценим твое покровительство, но... как бы это сказать... у нас довольно скромные жилища. Маленькие домики с одной стеной, которая уже занята. У меня, например, висит... э-э... – Там висит старая корзина, – подсказал Кроули, – Очень важная корзина, фамильная, ангел не может её снять. – Да, точно, корзина, фамильная, а у Кроули там полка для свитков, а у меня гранатовое дерево во дворе, которое не любит, когда к нему прислоняют бронзу. Оно начинает чахнуть! У него чувствительная кора. Арес нахмурился. Его брови, густые и чёрные, сошлись на переносице, и лицо приняло то самое выражение, которое предшествовало вспышкам гнева. Жрицы, стоявшие у стен, напряглись. – Вы отказываетесь? – спросил он, – Вы отказываетесь от моего дара? От моего покровительства? От щита, который я лично выбрал для вас? – Мы не отказываемся, – быстро спохватился Азирафель, – Мы просто... обсуждаем практические аспекты хранения. Это же не значит, что мы не ценим. Мы очень ценим! Правда, Кроули? – Очень, – подтвердил Кроули, – Я лично впечатлён! До глубины души; насколько у демона может быть душа, я уточню при случае. Но щит действительно большой, и он гудит, и у нас маленькие дома. Может быть, есть какой-то другой вариант? Что-нибудь поменьше? Медальон? Брошь? Запонки? – Запонки?! – взревел Арес, – Ты хочешь, чтобы я подарил тебе запонки?! Я – бог войны! Я не дарю запонки! Я дарю оружие! Доспехи! Щиты! Трофеи! Вещи, достойные героев! – Мы не герои, – вздохнул Азирафель, – Мы штатские, ты сам это говорил. Мы невоеннообязанные, не умеем пользоваться щитами. Я даже не знаю, с какой стороны его держать. – Это просто! – Арес схватил щит и всучил его Азирафелю, – Вот ремень! Продеваешь руку, сжимаешь, держишь перед собой. И всё – ты защищён. Азирафель, не ожидавший такой тяжести, покачнулся и едва не уронил щит на ногу Кроули. Демон отдёрнул ногу, и щит с грохотом ударился о каменный пол, высекая искры. Эхо прокатилось по храму, заметалось между колонн и затихло где-то под потолком, среди подвешенных копий. Жрицы переглянулись. Одна из них, самая старшая, покачала головой с выражением «ну вот, опять». – Простите, – пролепетал Азирафель, пытаясь поднять щит, – Он тяжелее, чем я думал. – Он не тяжёлый, – отрезал Арес, – Это ты слабый, потому что не тренируешься. Если бы ты тренировался, ты бы держал его одной рукой. Как я. Вот, смотри! Он взял щит у ангела, легко, словно тот весил не больше оливковой ветки, и продемонстрировал правильную стойку: ноги на ширине плеч, щит перед грудью, копьё – в другой руке (копья у него сейчас не было, но он сделал вид, что держит). Выглядело это внушительно. Даже статуя за его спиной, казалось, одобрительно загудела. – Вот так, – сказал он, – Теперь ты. Азирафель снова взял щит. На этот раз он попытался встать так, как показывал Арес, но гиматий сполз с плеча, сандалия зацепилась за трещину в полу, и ангел снова покачнулся. Кроули инстинктивно протянул руку и придержал его за плечо. – Может, хватит? – предложил он, – Мы уже поняли, что щит – это прекрасно. Мы тронуты! До слёз! Но, может быть, мы заберём его позже? Когда... э-э... подготовим стену. – Когда купим дома побольше, – добавил Азирафель. – Когда наймём носильщиков! – Когда научимся стоять! Арес переводил взгляд с одного на другого. Его лицо медленно наливалось краской. Вена на лбу набухла и запульсировала. Жрицы отступили на шаг. – Вы, – сказал он, и его голос прозвучал как раскат грома перед бурей, – Вы оба! Вы пришли в мой храм! Вы приняли моё приглашение! Вы позволили мне выбрать для вас награду! Я выбрал лучшее, что у меня было! Я выбрал щит, который мог бы украсить стену любого дворца. Я лично проверил его балансировку, лично утвердил гравировку. А вы говорите мне, что у вас маленькие дома? Что у вас фамильная корзина? Что вы не умеете его держать?! Он выхватил щит из рук Азирафеля и швырнул его в угол храма. Щит врезался в стену с такой силой, что из кладки посыпалась каменная крошка. Бронзовый вепрь загудел, зазвенел и замолк, а потом стена начала трещать. Сперва трещина была маленькой: тонкая, как волос, она побежала от места удара вверх, к потолку. Потом она раздвоилась, потом разветвилась, как корни старого дерева, и в воздухе запахло пылью и старым камнем. С потолка посыпалась штукатурка. Одна из жриц вскрикнула, другая бросилась к алтарю убирать ценные трофеи, третья, самая старшая, просто закрыла лицо руками. – Назад! – рявкнул Кроули, хватая Азирафеля за рукав и оттаскивая его от стены. Вовремя! Кусок кладки, не меньше локтя в поперечнике, рухнул с потолка и разбился о каменный пол ровно в том месте, где секунду назад стоял ангел. Пыль поднялась столбом, заволокла алтарь, трон и статую Ареса. Где-то в пыли грохотали новые камни, и бронзовый щит, застрявший в стене, гудел, как растревоженный шмелиный улей. Арес стоял посреди этого хаоса, и его лицо, только что багровое от гнева, теперь было бледным. Кажется, он сам не ожидал, что бросит щит с такой силой. – Это... – начал он, – Я не хотел... это случайно... – Мы знаем, – сказал Азирафель, откашливаясь от пыли, – Мы всё понимаем. Эмоциональный порыв. Бывает с каждым! – Я не хотел разрушать храм! Это мой храм! Мой любимый храм! Я его строил три года! Вернее, не я, а архитекторы, но я руководил! – Конечно, – кивнул Кроули, – Мы никому не скажем, это останется между нами и твоими жрицами. Статуя Ареса, осыпанная белой пылью, смотрела на происходящее с тем же выражением, что и всегда, суровым и воинственным, но теперь в её хрустальных глазах, казалось, мелькало что-то похожее на укоризну. Обвал, к счастью, оказался не таким страшным, как выглядел в первые мгновения. Стена треснула, но не рухнула. Камни, упавшие с потолка, не задели ни жриц, ни гостей, ни алтарь. Щит застрял в стене и теперь торчал там, как бронзовая печать на каменном конверте. Вепрь на нём всё ещё скалился, но теперь его оскал выглядел не грозным, а каким-то смущённым, словно щит сам был не рад, что так вышло. Арес стоял над обломками, опустив плечи. Его бронзовый панцирь был покрыт белой известковой пылью, гребень шлема сбился набок, а лицо выражало сложную смесь эмоций: гнев, стыд, недоумение и, возможно, обиду. Он был похож на мальчишку, который размахнулся палкой слишком сильно и разбил любимую вазу матери. – Я хотел как лучше. Я хотел подарить вам что-то... стоящее. Что-то, что показало бы всем: вы под моим покровительством, что вас нельзя трогать, что если кто-то на вас нападёт, он будет иметь дело со мной. Потому что вы – единственные, кто не побоялся мне дерзить, единственные, кто сидел в палатке с сыром, пока я гонял рекрутов, и не извинялся, единственные, кто болел за чужих лошадей. Вы... честные. Он замолчал, в храме стало тихо, пыль медленно оседала на пол, да где-то в углу потрескивал остывающий камень. Азирафель отряхнул гиматий, поправил фибулу на плече и сделал шаг вперёд. Его голубые глаза смотрели на бога войны с сочувствием, которое он обычно приберегал для заблудших душ и неудачливых поэтов. – Мы ценим, – утешил он, – Честное слово, ценим! Никто никогда не дарил нам таких... великолепных щитов. И мы понимаем, что это знак твоего расположения. Но понимаешь... мы живём немного иначе: мы не воины, не герои, мы пытаемся быть в сотрудничестве в мире, который не очень-то это одобряет; и большой бронзовый щит с вепрем – это прекрасно, но он привлечёт к нам внимание, которое нам совсем не нужно. Наши ведомства... они не поймут. Они решат, что мы заключили союз с Олимпом, что мы вмешиваемся в дела богов, что мы предатели. Арес слушал. Его лицо медленно возвращало себе нормальный цвет, а вена на лбу перестала пульсировать. Он перевёл взгляд на Кроули: демон стоял чуть позади ангела, скрестив руки на груди, и в его жёлтых глазах не было ни насмешки, ни страха. – Это правда, – буркнул Кроули, – Мы не можем принять щит, потому, что он слишком хороший, заметный и громкий, а мы уже несколько тысяч лет пытаемся быть тихими. Это наша стратегия: тишина, незаметность, и мы не можем повесить на стену то, что разрушит эту тишину. Арес молчал. Его плечи опустились ещё ниже. Потом он вздохнул, тяжело, со свистом, как кузнечные мехи, и сел на край трона. Бронзовый панцирь звякнул. – Значит, стратегия, – сказал он, – Я не понимаю этой стратегии, я бог войны. Моя стратегия: шум, натиск, прорыв, но я помню, что сказала Афина. Она сказала, что лучшая стратегия та, которая работает. Он поднялся, подошёл к стене и вытащил щит из трещины. Сделал он это легко, двумя пальцами, и щит вышел из камня с чавкающим звуком, оставив после себя изрядную дыру. Арес повертел его в руках, стряхнул пыль и прислонил обратно к стене, на этот раз аккуратно. – Я заберу щит, – сказал он, – Оставлю в храме. Повешу на стену над алтарём. Это будет почётное место! И если кто-то спросит, я скажу: этот щит предназначался двум штатским, которые провалили все мои учения и всё равно заслужили моё уважение. Пусть это будет легенда! Воины любят легенды. Он повернулся к Кроули и Азирафелю. Его лицо было серьёзным, но в уголках рта пряталась тень улыбки, кривоватой, неловкой, совсем не божественной. – Идите, – махнул рукой он, – Пока я не передумал и не подарил вам что-нибудь ещё. Например, таран! Или осадную башню. И не попадайтесь мне на глаза до следующих Истмийских игр. Я буду там судить борьбу. Борьба – это не колесничные бега, там нельзя выбегать на арену, но я всё равно найду способ вмешаться. Он развернулся и зашагал вглубь храма, к алтарю. Жрицы, до этого прятавшиеся за колоннами, вышли из укрытий и принялись собирать обломки. Старшая жрица взяла метлу и начала сметать пыль. Статуя Ареса, всё ещё покрытая белым налётом, смотрела на происходящее с каменным спокойствием. Они вышли из храма. Солнце стояло уже не в зените, а клонилось к западу, и тени от колонн стали длинными и мягкими. На улице было тихо, только где-то вдалеке кричали торговцы на агоре, да цикады заводили свою послеполуденную песню. Азирафель отряхнул последние следы известковой пыли с гиматия и посмотрел на Кроули. – Ну вот, – вздохнул он, – Мы отказались от щита, от покровительства Ареса, вечной славы и от бронзового вепря. – И от запонок, – добавил Кроули, – Хотя запонки я бы, может, и взял! У меня есть хитон, к которому они бы подошли. – У тебя нет такого хитона. Ты носишь чёрное с головы до пят и не знаешь, что такое запонки. – Знаю! Это такие маленькие штуки для манжет. Я видел у финикийцев. – Ты видел у финикийцев только вино. – Вино было отличное! Запонки, наверное, тоже ничего. Они пошли по улице, ведущей от храма к агоре. Пыль, поднятая обвалом, ещё висела в воздухе лёгкой дымкой, и Азирафель время от времени чихал. Кроули шагал рядом, засунув руки в складки, и думал о том, что они только что отказались от божественного покровительства и остались живы, снова выбрали тишину вместо славы, это, наверное, правильно, но всё равно как-то грустно. – Знаешь, – сказал вдруг Азирафель, – мне почти жаль, что мы не взяли щит. Кроули удивлённо посмотрел на него. – Тебе? Жаль? Ты же чуть не упал от его тяжести. – Да, но... он был красивый, и он был от него, от Ареса. Он ведь правда хотел сделать нам приятно! Просто не понимает, что для нас «приятно» – это не то же самое, что для героев. Но сам жест... это же был искренний жест! – Арес – бог войны. У него искренность выражается в бросании щитов в стену. – Ну да. Но щит-то был хороший! Кроули остановился, Азирафель тоже остановился и посмотрел на него. Вокруг них шумела агора, но этот шум был где-то далеко, на периферии сознания. Здесь, на узкой улочке между храмом и рынком, было тихо и пусто, лишь старый кипарис бросал густую тень на мостовую, да мул, привязанный у колонны, лениво жевал сухую траву. – Ты странный, – покачал головой Кроули, – Ты только что отказался от дара, который мог бы нас погубить, и тут же жалеешь об этом. Ты вечно так: хочешь и тишины, и щита, оливок и вепря, чтобы всё было правильно и чтобы всё было хорошо. Так не бывает, ангел. – Знаю, – пробормотал Азирафель, – Но я всё равно хочу. Кроули посмотрел на него долгим взглядом. Что-то в лице ангела, то ли усталость после пережитого, то ли пыль на щеке, то ли то, как он щурился от солнца, заставило демона замереть. Азирафель стоял перед ним, чуть растрёпанный, в перепачканном извёсткой гиматии, и смотрел своими голубыми глазами с тем выражением, которое Кроули знал уже несколько тысяч лет и к которому так и не привык. – Да ну тебя, ангел! Он протянул руку, взял ангела за край гиматия, именно за ткань, словно боялся, что прикосновение к коже будет слишком откровенным, и потянул к себе, в тень кипариса. Азирафель шагнул вперёд, споткнулся о корень, выступивший из мостовой, и уткнулся лицом Кроули куда-то в плечо. Демон поймал его, придержал за плечи, и в следующий миг их губы встретились. Поцелуй вышел неловким, потому что у Азирафеля всё ещё был привкус храмовой пыли на губах, а Кроули не рассчитал угол и врезался носом в скулу ангела, прежде чем найти правильное положение, но никто из них не отстранился. Азирафель тихо выдохнул, то ли удивлённо, то ли с облегчением, и его рука, до этого висевшая в воздухе, легла на затылок Кроули. Пальцы запутались в рыжих волосах, которые пахли дымом и полынью, Кроули прижал ангела спиной к стволу кипариса, и кора хрустнула под чужим весом. Мул у колонны перестал жевать и уставился на них с выражением глубочайшего философского безразличия. Кроули оторвался от ангела и отступил на полшага. Его жёлтые глаза горели, а на губах блестела слюна – или это был отблеск солнца. – Это, – сказал он, тяжело дыша, – вместо щита. Азирафель смотрел на него, его лицо было красным, от жара, который вдруг разлился по телу. Он облизнул губы машинально, совершенно не думая о том, как это выглядит, и сказал: – Я не понял. Можно ещё раз? Для ясности. Кроули моргнул. – Для ясности? Ты хочешь повторить, чтобы... прояснить? – Я отказываюсь от щита, я хочу понять, что получаю взамен в сравнительных категориях. Вот щит: он большой, бронзовый, гудит по ночам. А это... – он коснулся своих губ кончиками пальцев, – это другое. Я хочу понять, что лучше. Для объективности. – Ты сейчас серьёзно? – Я ангел, я люблю всё анализировать. Кроули смотрел на него, хмыкнул коротко, кривовато, с той самой усмешкой, которая заменяла ему и смех, и смущение, и признание в нежности. – Ладно, – сказал он, – Для объективности. И поцеловал его снова, на этот раз медленнее, его рука скользнула по щеке ангела, придержала подбородок, и губы коснулись губ уже правильно, без столкновения носами, без пыли. Азирафель закрыл глаза, его пальцы всё ещё лежали на затылке демона, и он чувствовал, как под ними бьётся жилка: часто, тревожно. Кипарис осыпал их сухими иголками, мул фыркнул и отвернулся. Когда они наконец отстранились, Азирафель сказал, всё ещё не открывая глаз: – Определённо лучше. Щит проигрывает с разгромным счётом. – Я знал, – сказал Кроули, голос у него всё ещё был хриплым, но теперь в нём звучало что-то похожее на гордость, – Я могу быть лучше любого щита. – Гораздо лучше. Азирафель уже не слушал; он взял демона за руку, взял и переплёл свои пальцы с его, и потянул за собой, в сторону агоры, туда, где шумел рынок и где можно было купить свежих оливок. – Идём домой, – сказал он, – У меня там гранат осыпается! И корзина, про которую мы соврали Аресу. – Мы не соврали, корзина существует. Она в углу, ты в ней держишь свитки. – Да, но она не фамильная. – Теперь будет фамильная. Мы её освятим или оскверним, как хочешь. Они пошли по улице. В храме Ареса жрицы заканчивали уборку. Щит с вепрем висел над алтарём, и бронзовый зверь скалился в полумраке, глядя на пустой зал, а где-то на Олимпе Арес сидел в своих покоях и думал о том, что эти двое, кажется, всё-таки нашли себе трофей, не бронзовый и не гудящий по ночам, но, судя по тому, как они смотрели друг на друга, – гораздо более ценный.