Третьим будешь?

Сова сидела на ветке граната и смотрела. Азирафель, который как раз закончил завтрак и собирался приступить к утреннему чтению, заметил птицу краем глаза, но не придал значения, в Греции совы не были редкостью, особенно в Коринфе, где их почитали как спутниц Афины и никогда не обижали. Сова сидела смирно, крутила головой, моргала по очереди каждым глазом и вообще вела себя как самая обычная городская сова, каких полным-полно на крышах и карнизах. Азирафель даже бросил ей крошку хлеба. Сова крошку проигнорировала. Потом он ушёл в дом за свитком, первым изданием «Трудов и дней» Гесиода, которое он приобрёл у одного фиванского переписчика за совершенно неприличную цену, потому что на полях там была пометка, предположительно сделанная рукой самого Гесиода, хотя Азирафель не был уверен и как раз собирался провести сравнительный анализ с другими образцами. Свиток лежал на столе, под пресс-папье в виде бронзовой ящерицы, которую Кроули подарил ему лет сто назад и на вопрос «зачем мне ящерица» ответил: «мне нравится». Свитка на месте не оказалось. Азирафель проверил под столом, проверил под скамьёй, проверил на кухне, хотя на кухню он свиток не относил, проверил в спальне, хотя в спальне он свиток не читал. Свитка не было. – Кроули, – позвал он; голос у него был спокойный, но в том особенном, напряжённом регистре, который появлялся у ангела только в моменты крайнего беспокойства о сохранности редких рукописей, – Кроули, ты не видел мой свиток? Гесиода, первое издание, с пометкой на полях. Кроули сидел во дворике и точил нож. Нож был ему не нужен, демону вообще редко требовалось холодное оружие, но процесс заточки его успокаивал. Он поднял глаза, жёлтые и слегка сонные, и пожал плечами. – Не видел. Ты его, наверное, переложил. Ты вечно перекладываешь вещи, а потом не можешь найти. – Я не перекладываю. – В прошлый раз ты переложил мои сандалии, и я нашёл их в кувшине с оливковым маслом. – Сандалии лежали не на своём месте, и я поместил их… хоть куда-то! Масло было случайностью. Я не знал, что оно там оставалось. – В кувшине было поллоктя масла, ангел! Как можно не заметить поллоктя масла? Спор о сандалиях и масле грозил перерасти в полноценную дискуссию, но тут Азирафель выглянул во дворик и замер. Сова сидела на ветке граната, и в клюве у неё был свиток. – Кроули, – сказал Азирафель шёпотом, – Посмотри на сову! Кроули посмотрел, сова посмотрела в ответ. В её круглых жёлтых глазах читалось выражение глубочайшего, почти олимпийского самодовольства. Она разжала клюв, уронила свиток на ветку, снова подхватила его и перелетела на крышу дома. – Дьявол! – выпалил Кроули, – Это сова Афины! – Я знаю, чья это сова! Я узнал её! Она сидела у Афины на плече в таверне и потом на уроке ткачества. У неё характерное оперение! И характерный взгляд! И характерная манера воровать чужие свитки! Что будем делать? Сова перелетела с крыши на ограду, потом на соседскую оливу, потом медленно, вальяжно, с явным удовольствием поднялась выше и полетела в сторону Акрокоринфа, где на вершине стоял храм Афины. Солнце освещало её перья, и они отливали серебром. – Она летит в храм, – сказал Азирафель, – Если она спрячет свиток там, мы его никогда не найдём. В храме Афины сотни ниш, сотни полок, сотни тайников. Она может засунуть его куда угодно. – Значит, надо попасть в храм раньше неё, – сказал Кроули, – Или одновременно, или чуть позже, но скрытно. – Это храм Афины! Там жрицы, охрана, обряды. Мы не можем просто так зайти и начать искать свиток. – Значит, зайдём не просто так. У нас есть оправдание. Мы – ученики; она учила нас ткать, мы пришли поблагодарить, или посоветоваться, или принести дар. Что-нибудь подарим. У тебя есть что-нибудь, что можно подарить богине? Азирафель задумался. Потом полез в свой заплечный мешок, в котором он хранил всё самое ценное и который никогда не выпускал из виду в дороге, и вытащил маленький глиняный светильник в форме совы. Светильник был старый, микенской работы, с потёртой глазурью и маленьким сколом на ухе, но всё ещё красивый. Он купил его много лет назад на рынке в Тиринфе, просто потому что вещь была изящная и напоминала ему о Греции, которую он полюбил с первого взгляда. – Светильник в форме совы, – констатировал Кроули, – Ты хочешь подарить Афине светильник в форме её собственной священной птицы. – Это хороший светильник! И потом, это символично. Мы возвращаем сову в виде светильника, пока настоящая сова крадёт у нас свиток. В этом есть... ирония. – В этом есть абсурд, но может сработать. Пошли! Дорога к храму Афины занимала около часа: крутой подъём по мощёной тропе, обсаженной кипарисами и дикими оливами. Солнце уже поднялось высоко, и камни под ногами были горячими. Цикады стрекотали с удвоенной силой, заглушая молчание, которое повисло между ангелом и демоном где-то на полпути. Азирафель думал о свитке, Кроули думал о том, что они снова ввязались в приключение из-за какого-то предмета, и что это становится закономерностью, которую он не одобрял, но втайне находил забавной. Храм Афины на вершине Акрокоринфа был меньше, чем храм Афродиты, но старше и строже. Никаких пышных колонн с коринфскими капителями, никаких фонтанов и благовоний, простой дорический периптер из серого известняка, шесть колонн по фасаду, двенадцать по бокам. Фронтон был украшен рельефом: Афина в шлеме, с копьём и совой, и рельеф этот был вырезан так тонко, что складки пеплоса богини казались настоящими. Внутри, в главном зале, стояла статуя Афины из дерева и слоновой кости, старая, потемневшая от времени, с настоящим бронзовым шлемом на голове и настоящим копьём в руке. Глаза статуи были сделаны из горного хрусталя и смотрели на входящего с таким выражением, словно спрашивали: «Ты пришёл с делом или просто поглазеть?» Жрица, встретившая их у входа, пожилая женщина в сером пеплосе, с седыми волосами, убранными в узел, выслушала их объяснения с тем непроницаемым выражением, которое бывает у людей, привыкших иметь дело с паломниками, просителями и случайными безумцами. Ученики Афины? Ткачество? Входите, но не шумите, в храме идёт служба. Служба действительно шла. В главном зале несколько жриц пели гимн, который пели Афине уже триста лет, с тех пор как храм был построен при царе Кипселе. Мелодия была монотонной и завораживающей, и слова, древние, на диалекте, который уже почти не использовали в Коринфе, звучали как заклинание. Азирафель, который знал этот диалект, тихо переводил Кроули на ухо: «Славься, Афина, градодержица, мудрая дева, щит городов и надежда воинов...», Кроули кивал, но думал о том, где может прятаться сова. Сову они нашли не сразу. Храм был полон укромных мест: ниши для приношений, полки с дарами, тёмные углы за статуей, где стояли старые треножники и связки высохших лавровых веток. Сова обнаружилась в самой дальней нише, за статуей, устроившись на груде старых свитков, которые, видимо, были пожертвованы храму и забыты. Она сидела на свитке Гесиода, как наседка на яйце. – Отдай свиток! – сказал Кроули шёпотом, – Это чужое! Это ангела! Ты взяла без спроса! Ты вообще понимаешь, что такое личные вещи? Сова моргнула по очереди каждым глазом. – Она не понимает, – вздохнул Азирафель, – Или понимает, но ей всё равно. Это священная сова Афины! Она делает что хочет! – Тогда давай заберём силой? Я отвлеку, ты схватишь! – Ты предлагаешь в храме Афины, во время службы, напасть на священную сову Афины? Кроули, это святотатство! Нас испепелят, и это будут даже не наши начальства. – Не испепелят! У нас светильник. – При чём тут светильник?! – Светильник в форме совы – это наш пропуск. Мы пришли с даром! Мы ученики! Если что: мы просто искали, куда положить подарок, заблудились, случайно оказались у ниши. Сова сама на нас напала! Мы защищались. – Это абсолютно неправдоподобно. – Это абсолютно неправдоподобно, но это лучше, чем ничего. Давай, ты готов? Они не успели, потому что в этот момент в нишу вошла Афина. Она возникла бесшумно, как всегда, ни шагов, ни шороха пеплоса, только лёгкое движение воздуха. В полумраке храма её серые глаза казались почти серебряными. Сова на свитке при виде хозяйки издала короткий, довольный ух и переступила с лапы на лапу. – Я так и думала, – пробормотала Афина, голос у неё был ровный, без удивления, – Вы пришли за свитком. – Она его украла, – сказал Кроули, – Твоя сова украла его свиток, прямо со стола, среди бела дня. Мы свидетели, оба! – Я знаю, – согласилась Афина, – Она всегда так делает. Ей нравятся блестящие вещи и старые свитки. И всё, что плохо лежит. Это у неё от меня. Азирафель открыл рот, закрыл, потом снова открыл. Он явно не знал, как реагировать на то, что богиня мудрости признаёт за собой склонность к воровству блестящих вещей. – Но вы могли бы просто попросить меня вернуть его, – продолжила Афина, – Вместо того чтобы разрабатывать план похищения. Я слышала ваш разговор: «Я отвлеку, ты схватишь». Это очень плохой план, настолько плохой, что я даже не буду его критиковать. Я просто сделаю вид, что не слышала. Она наклонилась, взяла сову в руки, та немедленно заухала и прижалась к плечу хозяйки, а второй рукой подняла свиток и протянула его Азирафелю. – Ваш Гесиод с пометкой на полях. Кстати, пометка подлинная, я узнаю почерк. Гесиод был немногословен, но когда писал на полях, всегда загибал хвостик у сигмы: здесь хвостик загнут, можешь не проверять. Азирафель прижал свиток к груди. На его лице отображалась сложная смесь эмоций: облегчение, благодарность, лёгкий испуг и что-то ещё, похожее на смущение. – Спасибо, – сказал он, – Прости, что мы... что он... то есть что я... в общем, спасибо. – Не за что. Это моя сова, и она доставляет мне хлопоты, но у меня есть предложение, – Афина погладила сову по голове, и та зажмурилась от удовольствия, – Свиток у вас, сова пристыжена, хотя и не показывает виду, а вы принесли дар, я вижу светильник в руках у демона. Это хороший светильник, микенский, я такие люблю! Я его приму с благодарностью, а взамен предлагаю вам остаться на вечернюю службу. У нас сегодня особая ночь: новолуние, и жрицы будут петь гимн о сотворении оливкового дерева. Это красиво! Я думаю, вам понравится. А потом, если захотите, подниметесь на крышу, оттуда хороший вид на звёзды. Кроули и Азирафель переглянулись. Предложение звучало просто и без подвоха. Никаких испытаний, никаких стратегических задач, служба, звёзды, вечер в храме. Свиток был уже у Азирафеля, так что основная цель оказалась достигнута быстрее, чем они ожидали. Остаток дня можно было просто провести в приятном месте. – Мы согласны, – кивнул Азирафель, – С удовольствием. Вечерняя служба прошла мирно и даже уютно. В главном зале зажгли масляные лампы: десятки маленьких огоньков, от которых тени на стенах плясали и перемигивались. Жрицы пели гимн об оливковом дереве: о том, как Афина ударила копьём в скалу, и из скалы выросло первое в Греции оливковое дерево, и как люди сначала не поняли, зачем оно нужно, а потом научились делать масло, и с тех пор олива стала священным деревом. Мелодия была протяжной и немного печальной, но в словах слышалась гордость, гордость мастера за свою работу. Азирафель слушал, прикрыв глаза, Кроули сидел рядом, и ему было тепло от ламп, и петь не хотелось, и спорить не хотелось, и вообще ничего не хотелось, только сидеть и слушать. После службы их пригласили к столу. Жрицы оказались гостеприимными: подали хлеб с оливковым маслом, варёные яйца, свежий козий сыр и разбавленное вино. Старшая жрица расспрашивала Азирафеля о свитках, она сама была грамотной и вела храмовый архив, и ангел с удовольствием рассказывал о Гесиоде, о пометках на полях, о сравнительном анализе почерков. Кроули молча ел хлеб и слушал, как Азирафель увлечённо объясняет разницу между беотийским и аттическим написанием сигмы, и поймал себя на том, что улыбается; не демонической усмешкой, не саркастическим оскалом, а обычной, почти человеческой улыбкой. Он тут же подавил её и сделал вид, что заинтересован сыром. Когда жрицы ушли в свои кельи, Афина проводила гостей на крышу. Подъём был недолгим: узкая каменная лестница, пахнущая старым камнем и ладаном, несколько крутых ступеней, и вот они уже стояли на плоской крыше храма, под огромным, усыпанным звёздами небом. Отсюда открывался вид на весь Коринф: на гавань, где в темноте мерцали огни рыбацких лодок, на агору с её тёмными лавками, на горы вдалеке, чёрные на фоне звёзд. Ветер здесь, на высоте, был прохладнее, чем внизу, и пах морем и кипарисом. Афина поставила на парапет небольшую масляную лампу и сказала: – Лампа не погаснет до рассвета. Я оставлю вас ненадолго. И ушла. На крыше стало тихо; только цикады внизу, в долине, продолжали свою бесконечную песню, да море вдалеке тихо вздыхало, накатывая на берег. Азирафель стоял у парапета, задрав голову, и разглядывал созвездия. Он знал их все по именам, и греческие, и вавилонские, и те, что придумали в Египте, но сейчас просто смотрел, не называя. – Вон там Орион, – сказал он тихо, – А вон Плеяды. Их семь, но видно только шесть. Говорят, седьмая звезда спряталась от стыда, потому что полюбила смертного. – Звезда полюбила смертного, – повторил Кроули, стоя рядом, – Глупость какая! Звёзды не любят. Они просто висят и светят. – Может быть, – Азирафель пожал плечами, – А может, и любят. Мы же не знаем! Мы не звёзды. – Я сам каждую из них создал, – громко рассмеялся Кроули, – Мне ли не знать, любят они или нет? Он стоял, облокотившись на парапет, и смотрел не на звёзды, а на ангела: его профиль, подсвеченный лампой, его светлые волосы, которые ветер чуть растрепал, его руки, которые лежали на парапете в двух пальцах от руки Кроули. Демон заметил это расстояние: два пальца, не больше – и подумал, что можно было бы подвинуть руку, чуть-чуть, на один палец или на два, просто чтобы сравнять. Азирафель не отодвинулся. Он продолжал смотреть на Плеяды, но его мизинец коснулся мизинца Кроули. – Ты специально? – спросил Кроули, не глядя на него. – Нет, – отозвался Азирафель, – Само вышло. – Врёшь. – Возможно. Они постояли так ещё немного. Руки соприкасались мизинцами, не держась, не сжимая, чувствуя тепло друг друга. Ветер трепал край гиматиев Азирафеля и Кроули, и ткани почти переплетались. Лампа тихо потрескивала на парапете. Звёзды висели над головой, равнодушные и прекрасные. Азирафель вдруг повернулся к Кроули чуть-чуть, разворачивая плечи, и его лицо оказалось ближе, чем за секунду до этого. Лампа осветила его глаза: голубые, водянистые, сейчас серьёзные и какие-то беззащитные. Кроули заметил, что у ангела ресницы светлые, почти белые на кончиках, и что он никогда раньше не обращал на это внимания, хотя смотрел на это лицо уже несколько столетий. – Слушай, – обратился Азирафель. Кроули напрягся, его мизинец замер на парапете. Внутри у него что-то сжалось в тугой узел, то ли страх, то ли надежда, то ли то и другое одновременно, переплетённое, как нити основы и утка на станке Афины. Азирафель посмотрел на звёзды, потом на лампу, потом на свои руки, и наконец снова на Кроули. Кроули видел, как дёргается кадык на его горле, как пальцы теребят край гиматия: привычка, которая появлялась у ангела только в моменты крайнего волнения. – Я рад, – сказал наконец Азирафель, слова выходили медленно, словно он пробовал каждое на вкус перед тем, как выпустить наружу, – что мы сидим на крышах храмов и ищем дурацкие свитки, украденные совами, что ты точишь нож и ворчишь, но всё равно идёшь со мной, что мы спорим из-за оливок, миримся, что мы вместе. Что ты... – он осёкся, подбирая слово, и в итоге просто выдохнул: – В общем, я рад. Кроули молчал долго. Цикады внизу продолжали свою песню, море вздыхало, звёзды висели, лампа потрескивала. Мир не рухнул, небеса не разверзлись, никто не появился с обвинительным свитком и не потребовал объяснить, что демон делает на крыше храма с ангелом. Всё было как прежде и одновременно совершенно иначе. Он повернул голову и посмотрел на ангела. Тот смотрел на звёзды, и в его глазах отражались маленькие огоньки, то ли далёкие светила, то ли блики лампы. Ресницы у него подрагивали. Он был прекрасен не той красотой, которую даёт пояс Афродиты или яблоко раздора, а другой – тихой, повседневной, на которую Кроули смотрел столетиями и к которой так привык, что перестал замечать. – Ты невозможен, – сказал он тихо, слова вырвались сами, без подготовки, без обычной иронии, – Ты просто невозможен! И, наклонившись, поцеловал его в висок быстро, коротко, едва коснувшись губами. Висок был тёплым и пах оливковым маслом, которым Азирафель всегда смазывал волосы перед выходом из дома, и ещё храмовым ладаном, который въелся в кожу за время вечерней службы. Кроули почувствовал этот запах, и где-то в глубине его сознания что-то щёлкнуло: этот запах теперь навсегда будет связан с этой ночью, с этой крышей, с этим моментом. Азирафель замер. Его плечи напряглись, потом расслабились, он повернул голову медленно, словно во сне, и посмотрел на Кроули. Глаза у него были круглые и очень серьёзные, но в уголках губ пряталось что-то похожее на улыбку, не торжествующую, не смущённую – удивлённую. – Это ничего не значит, – пожал плечами Кроули, он попытался придать голосу обычную ленивую интонацию, но получилось не очень, – Просто... ну, ты сказал, я ответил. Бывает. – Конечно, нет, – согласился Азирафель, – Ничего не значит. Азирафель замолчал, он смотрел на Кроули, и его глаза всё ещё были серьёзными, но теперь в них появилось что-то новое: решимость, которая бывает у человека, шагнувшего с обрыва и вдруг обнаружившего, что он умеет летать. Он чуть повернул голову на ширину пальца и коснулся губами уголка рта Кроули. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, как крыло бабочки, или как сова, которая бесшумно пролетает над крышей храма, или как звёздный свет, который падает на землю и даже не оставляет тени. Кроули не отстранился, он вообще перестал дышать. Его жёлтые глаза, обычно насмешливые или сонные, сейчас были широко раскрыты и смотрели на ангела так, словно видели его впервые. Азирафель отодвинулся на те же два пальца, которые разделяли их руки в начале вечера, и откашлялся. – Это тоже ничего не значит, – объяснил он. – Разумеется, нет, – согласился Кроули. – Я бы даже сказал, что этого не было. – Чего? – Того, что сейчас произошло. – А что сейчас произошло? – Ничего. – Вот именно! Ничего. Они замолчали. Азирафель смотрел на звёзды, Кроули смотрел на Азирафеля. Его губы всё ещё чувствовали тепло ангельского виска, а уголок рта, которого коснулся Азирафель, горел, словно к нему приложили нагретую монету. Внутри у него разворачивалось что-то большое, тёплое и совершенно неуместное для демона; он попытался задавить это чувство, как задавил улыбку за ужином, но оно не давилось. Азирафель повернулся к нему снова. Теперь его лицо было совсем близко, ближе, чем позволяли приличия, ближе, чем позволяла осторожность, ближе, чем позволял здравый смысл. – Кроули, – окликнул демона он, – Я хочу, чтобы это что-то значило. Тишина, которая наступила после этих слов, была оглушительной. Даже цикады, кажется, замолкли на мгновение, море перестало вздыхать. Кроули смотрел на ангела, и мир вокруг сузился до этого лица, этих глаз, этого дурацкого синего гиматия, который Азирафель снова начал теребить пальцами. – Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? – спросил Кроули. – Понимаю. – Ты ангел. – Я в курсе об этом, спасибо. – Я демон. – Об этом я тоже в курсе; мы знакомы несколько тысяч лет: я успел заметить! Кроули посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом уголок его рта дёрнулся в той самой кривоватой усмешке, которая заменяла ему и улыбку, и признание в нежности, и капитуляцию перед лицом неизбежного. – Ладно, – уступил он, – Пусть значит самую малость, но я об этом никому не скажу. – Я тоже никому не скажу. – И Афине не скажем. Она и так слишком много знает. – Афина и так знает. Она богиня мудрости, она-то знает всё. – Тогда зачем мы это обсуждаем? – Не знаю, – Азирафель улыбнулся, – Может быть, затем, что нам нравится обсуждать? Кроули фыркнул, но руку не убрал. Их мизинцы всё ещё соприкасались на парапете, и теперь к ним добавились остальные пальцы, сначала указательный, потом средний. Рука ангела легла поверх руки демона, тёплая и мягкая, и Кроули не сделал попытки её убрать. Впервые за долгое время, возможно, за всё время их знакомства, он просто позволил этому быть. Звёзды над Акрокоринфом продолжали свой медленный ход. Лампа на парапете тихо догорала. Где-то внизу, в храме, ухала сова, укравшая свиток, ветер приносил с моря запах соли и водорослей. Где-то далеко, на Олимпе, Афина сидела у себя в покоях, расчёсывала волосы и думала о том, что её план удался, и что лучшая стратегия иногда заключается в том, чтобы просто оставить двух упрямых существ на крыше под звёздами и дать им время. Кроули и Азирафель просидели на крыше до полуночи. Они больше не говорили о том, что значат те или иные вещи, они вообще почти не говорили, сидели рядом, соприкасаясь руками, и смотрели, как луна выползает из-за гор и заливает серебром гавань, агору и кипарисовую рощу. Этого было очень мало и очень много одновременно – ровно столько, сколько они могли себе позволить. Когда лампа окончательно погасла, они спустились вниз. Афина ждала их у выхода со своей совой на плече. Сова моргнула одним глазом, посмотрела на Кроули, потом на Азирафеля, потом снова на Кроули и издала тихий, понимающий ух. – Хорошая была ночь? – спросила Афина. – Очень, – кивнул Азирафель, – Спасибо! За свиток, за службу, за звёзды. – И за сову, – добавил Кроули, – Хотя она могла бы просто попросить почитать. Афина улыбнулась уголками губ. – Она гордая. Как и все, кто живёт на Олимпе, но вы ей понравились. Она сказала! – Сказала? – Азирафель удивлённо посмотрел на сову, – Она умеет говорить? – Со мной – да, с остальными – нет, но это неважно. Приходите ещё! Только без планов похищения. Она проводила их до ворот храма. Ночь была тёплой и тихой, и огни Коринфа внизу уже гасли один за другим. Кроули и Азирафель спускались по тропе молча, но это было хорошее молчание – в нём было что-то новое, чего не было раньше. Свиток Гесиода лежал в мешке у ангела. Губы демона всё ещё помнили запах оливкового масла и ладана, и оба знали, что всё это ничего не значит. Совершенно ничего.