Третьим будешь?

Солнце ещё только показалось над холмами, окрасив небо в цвет разбавленного вина, а Гермес уже стоял на пороге маленького домика на окраине Коринфа, где Кроули и Азирафель остановились на несколько дней. Домик был съёмный, с плоской крышей, увитой виноградом, и крошечным внутренним двориком, где рос старый гранат. Считалось, что они здесь проездом: ангел и демон, путешествующие на север по делам, которые ни одно из их ведомств не стало бы проверять слишком пристально. Гермес возник в дверном проёме бесшумно; он умел передвигаться совершенно беззвучно, когда хотел, хотя обычно предпочитал являться с шумом и театральными эффектами. Сегодня он был в дорожном плаще поверх хитона, с кадуцеем в левой руке и кожаным тубусом в правой. Выражение лица у него было деловое, почти официальное, как у сборщика податей, который пришёл не выбивать долги, а просто напомнить о них, что почти всегда означало одно и то же. – Доброе утро, – сказал он, переступая порог без приглашения, – Надеюсь, я не слишком рано. Впрочем, для того разговора, который у нас предстоит, не бывает слишком рано или слишком поздно. Бывает только вовремя! Азирафель как раз завтракал. Он сидел во внутреннем дворике, перед ним на низком деревянном столике стояли хлеб, оливки, горшочек с мёдом и чаша с разбавленным вином. Ангел был в лёгком домашнем хитоне, без гиматия, и выглядел умиротворённым; ровно до того момента, как в дверях возникла фигура бога с кожаным тубусом. Кроули, который до этого лежал в тени граната с закрытыми глазами, приоткрыл один глаз и оценил ситуацию. – Опять ты, – сказал он без враждебности, скорее устало, – У тебя что, других путников в Греции не осталось? Только мы? – Другие путники есть, – согласился Гермес, присаживаясь на край каменной скамьи у входа, – Но вы – особенные. Вы мне нравитесь! И вы мои должники, хотя сами об этом пока не знаете. Что, кстати, лучший вид должников: те, кто не знает о долге. С ними проще всего начать разговор! Азирафель отложил хлеб и вытер пальцы салфеткой. Движения его были медленными и осторожным, так он двигался всегда, когда чувствовал приближение неприятностей. – Прошу прощения, – сказал он, – но я не припомню, чтобы мы брали у тебя взаймы. Это противоречит моим принципам и его принципам, – он кивнул на Кроули, – Он принципиально не берёт взаймы, потому что не любит отдавать. – Это правда, – подтвердил Кроули, – Я не люблю отдавать! – А я и не говорил, что вы брали взаймы, – Гермес широко улыбнулся и положил тубус на стол. Тубус был хорошей выделки, с бронзовыми накладками по углам и кожаным ремешком, перехваченным пряжкой в виде двух переплетённых змей, – Я сказал, что вы мои должники. Это разные вещи! Можно задолжать, не беря взаймы, задолжать самим фактом существования, фактом перемещения, фактом перемещения друг к другу. Вы когда-нибудь задумывались, сколько перекрёстков вы пересекли за последние... сколько вы там уже знакомы? Триста лет? Четыреста? – Дольше, – сказал Кроули; он не уточнил, насколько дольше, но что-то в его голосе заставило Гермеса на мгновение замереть с ремешком в руках. – Дольше, – повторил бог уже тише, и в его глазах мелькнуло выражение, которое можно было принять за уважение, – Тем лучше! Тем больше перекрёстков. А каждый перекрёсток – это, строго говоря, моя территория. Вы по ней ходили, ходили много и ни разу не заплатили. Внутренний дворик наполнился тишиной, нарушаемой только жужжанием пчелы над гранатом. Азирафель переглянулся с Кроули. Взгляд ангела говорил: «Я же предупреждал, что боги – существа злопамятные». Взгляд Кроули отвечал: «Заткнись, я думаю». – Ты выставляешь нам счёт, – медленно произнёс демон, – За все перекрёстки, все дороги, все встречи в Греции? – Именно! – Гермес просиял, как человек, который только что объяснил сложную концепцию и обнаружил, что его поняли с первого раза, – Я выставляю вам счёт за услуги бога дорог, все годы ваших тайных встреч, все перекрёстки, на которых вы пересекались, все пути, пройденные друг к другу, за каждую развилку, на которой вы выбирали не ту дорогу, которая вела к цели, а ту, которая вела к встрече. Это, знаете ли, была работа! Я не жалуюсь, работа была приятная, но работа, а за работу полагается плата! Он развязал ремешок, открыл тубус и извлёк оттуда свиток папируса: длинный, очень длинный, гораздо длиннее, чем позволяли размеры тубуса. Папирус развернулся и зазмеился по каменному полу, убегая к порогу, и Азирафель с ужасом увидел, что он весь, от начала до конца, исписан мелким, убористым почерком. Столбцы цифр, даты, названия мест. Счёт. – Я вёл учёт, – сказал Гермес скромно, но с явным удовольствием, – Я бог торговли, учёт – это моё всё. Здесь каждый перекрёсток, на котором вы встречались за последние триста лет на территории Греции. Адриатическое побережье, шесть встреч. Дельфы, четыре встречи, из них две тайные, одна полутайная и одна случайная, хотя я не верю в случайности, когда речь о вас. Афины, двенадцать встреч, включая ту, когда вы оба делали вид, что не знакомы, но при этом ухитрились просидеть в одной таверне три часа и заказать одно и то же вино. Фивы, восемь встреч. Крит, пять встреч, из них одна в Лабиринте, и я до сих пор не понимаю, как вас туда занесло. Спарта, две встречи, обе неудачные, но это не моя вина, я предоставил перекрёсток, а то, что вы на нём поссорились, – это уже ваша ответственность. Итого триста сорок семь перекрёстков за триста лет. Плюс-минус несколько, я мог что-то пропустить, но вряд ли. Он замолчал, давая им осознать масштаб. Азирафель смотрел на свиток с выражением ужаса и какого-то странного, почти болезненного любопытства, словно перед ним лежала не бухгалтерская ведомость, а дневник, который он не вёл, но кто-то вёл за него. Кроули смотрел на свиток с каменным лицом, но кончики его пальцев побелели, он слишком сильно сжимал край скамьи. – И сколько ты хочешь? – спросил демон, – За свои услуги. Гермес перевернул свиток и ткнул пальцем в последнюю строчку, ту, что была обведена кружком и подчёркнута дважды. Цифра, написанная там, была такой длины, что Азирафель машинально начал считать нули, сбился, начал снова и в итоге просто прикрыл глаза. – Это, – сказал он слабым голосом, – совершенно невозможно. Я храню несколько драхм на мелкие расходы, а он, – кивок в сторону Кроули, – принципиально не носит с собой денег, потому что считает, что может получить всё бесплатно. – И получаю, – вставил Кроули. – Потому что ты гипнотизируешь торговцев! – Это не гипноз, а убеждение. – Это гипноз, и ты прекрасно это знаешь. – Господа, господа! – Гермес поднял руку, призывая к спокойствию, – Я не рассчитываю, что вы заплатите прямо сейчас. Я реалист! Таких денег нет ни у одного смертного, да и у большинства богов тоже, честно говоря, но я пришёл не для того, чтобы требовать невозможного. Я пришёл, чтобы предложить альтернативу. Он отложил свиток и подался вперёд, положив локти на колени. Улыбка его стала уже, интимнее, почти заговорщической. – Я бог торговли, но я не меняла. Менялы считают монеты, а я считаю ценность, а ценность не всегда измеряется в золоте и серебре. Иногда она измеряется в историях. Вы прожили вместе не только в Греции, или не вместе, но рядом, но в связи друг с другом, несколько столетий. Вы видели то, чего не видел никто из смертных и почти никто из богов. Вы сидели в тавернах, прятались в святилищах, спорили на дорогах и заключали сделки, о которых ваши начальства даже не подозревают. У вас есть история; история о том, как демон и ангел находили друг друга веками, расходились и возвращались, скрывались и находились снова. И эта история, – он понизил голос, – стоит дороже золота. Дороже целой галеры с критским шафраном, чем все сокровища Дельфийского храма. Я хочу её услышать. Повисла новая тишина; пчела улетела, виноградные листья шелестели под утренним ветерком. Азирафель медленно, очень медленно покраснел, не ярким румянцем смущения, а тем глубоким, тёплым цветом, который появлялся у него, когда кто-то заговаривал о вещах, которые он привык прятать. – Ты хочешь, – произнёс он тщательно, – чтобы мы рассказали тебе историю наших... э-э... встреч? – Именно. – Всю? – Всю. Или почти всю. Я не требую интимных подробностей, я всё-таки бог, а не сводник. Но я хочу знать, как это было, как вы это делали, как вы скрывались от своих, договаривались о встречах, спорили и как мирились. Как ангел и демон, которые должны быть врагами по определению, ухитрились стать... кем бы вы ни стали друг для друга. Я хочу понять механизм. – Ты хочешь продать эту историю, – сказал Кроули, – Ты хочешь её услышать, а потом пересказать другим богам или смертным, может, тем и другим и получить с этого прибыль. Гермес развёл руками с видом человека, которого поймали на честном слове. – Я бог торговли. Всё, что я делаю, я делаю ради прибыли, но это не умаляет моего интереса. Я действительно хочу знать; я видел сотни тысяч путников на своих перекрёстках, видел влюблённых, которые встречались и расставались, видел врагов, которые убивали друг друга, видел друзей, которые шли вместе до конца, но я никогда не видел таких, как вы. Вы не влюблённые, по крайней мере, не в том смысле, какой вкладывают в это слово смертные, вы не друзья, друзья не прячутся друг от друга веками. Вы не союзники, у вас нет общей цели, кроме одной: снова встретиться. Вы уникальны! А уникальные вещи имеют уникальную цену. Он снова взял свиток и демонстративно, медленно, давая им время передумать, начал сворачивать его обратно в тубус. Папирус шуршал, как сухая листва. – Впрочем, если вы не хотите, я могу уйти и оставить счёт. Долг есть долг, рано или поздно его придётся платить, а проценты, знаете ли, набегают. Я не настаиваю на немедленной уплате, но... – Ладно, – сказал Кроули; он произнёс это слово так, как произносят его люди, которые только что проиграли торг, но сохранили достоинство, – Ты хочешь историю. Ты её получишь! – Кроули! – Азирафель всплеснул руками, – Ты понимаешь, что это значит? Мы должны будем рассказать ему... всё. Это... это личное! – А ты хочешь платить по счёту? – Кроули повернулся к нему, и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на веселье, – Расслабься, ангел! Ты же любишь рассказывать истории! Ты вечно рассказываешь истории! На прошлой неделе ты сорок минут рассказывал мне про сорт оливок, который выращивают в Мессении, и я чуть не умер со скуки. Теперь расскажи ему что-нибудь интересное! – Тот рассказ про оливки был познавательным! – Он был пыткой! А это будет платой. Рассказывай! И они начали рассказывать. Не сразу, не гладко, сначала перебивали друг друга, спорили о деталях, уточняли даты и обстоятельства, но постепенно, слово за словом, история начала разворачиваться, как тот самый папирусный свиток, только не перед глазами, а в воздухе маленького коринфского дворика. Азирафель начал с начала, с Эдемского сада, с восточной стены, с дождя и с вопроса о пламенном мече, который он отдал людям. Кроули фыркал и вставлял язвительные замечания, но не перебивал по существу. Потом они перешли к Месопотамии – ковчег, потоп, радуга и первый настоящий разговор о том, что их ведомства, кажется, перегибают палку. Потом – Египет, казни, тяжёлый разговор на берегу Красного моря, когда Кроули впервые сказал: «Ты понимаешь, что мы на разных сторонах?» – а Азирафель ответил: «Я понимаю, но это ничего не меняет». Гермес слушал, не перебивая. Он сидел на каменной скамье, поджав под себя одну ногу, и его лицо утратило обычное выражение ярмарочного пройдохи. Он слушал, как слушают хорошего сказителя на агоре: внимательно, с приоткрытым ртом, иногда покачивая головой в особенно драматичных местах. Один раз, когда Азирафель описывал их первую встречу в Греции (Крит, Кносс, праздник в честь Зевса, они оба пришли поглазеть на бычьи пляски и случайно оказались рядом на глиняной трибуне), Гермес тихо рассмеялся, не обидно, а скорее восхищённо. – Я помню эти пляски, – сказал он, – Я там был. Я принимал ставки на то, кто из прыгунов упадёт первым. Выиграл три драхмы! Но я вас там не заметил. – Мы не хотели, чтобы нас замечали, – сказал Азирафель. – Поэтому вы сидели в заднем ряду и делали вид, что не знакомы. – Именно! – А сами обсуждали технику прыжков, – добавил Кроули, – Ангел сказал, что это варварство, а я сказал, что это искусство. Мы поспорили! Сильно поспорили! Почти разругались. – А потом? – спросил Гермес. – А потом он купил мне вина, и мы помирились, – сказал Азирафель, – Это был первый раз, когда мы... э-э... – Когда вы что? – Когда мы признали, что спор – это не конец, – сказал Кроули сухо, – Что можно спорить и всё равно хотеть быть рядом, что разногласия не обязательно ведут к разрыву. Это было... ново для нас обоих. Гермес кивнул и сделал жест рукой – продолжай. Дальше пошли другие места. Дельфы, где они встретились во время Пифийских игр и Кроули попытался сжульничать в беге на стадион, а Азирафель его поймал. Афины, где они провели целый вечер на склоне Ареопага, глядя на закат, и где ангел впервые сказал: «Мне кажется, что если бы наши начальства узнали, они были бы недовольны». А Кроули ответил: «Твои или мои?» – и Азирафель сказал: «Оба», – и это было самое близкое к признанию, что между ними что-то происходит. Фивы, где Кроули чуть не раскрыл себя перед местным гарнизоном, и Азирафелю пришлось его вытаскивать. Спарта – неудачная встреча, после которой они не разговаривали десять лет. – Десять лет? – переспросил Гермес. – Мы сильно поссорились, – сказал Азирафель, и его голос стал тише, – Из-за... одной вещи, которую он сделал, или не сделал, это сейчас неважно. – Это было важно, – сказал Кроули, глядя в землю, – Ты был прав, я перегнул, но я не мог извиниться. – А потом? – Гермес подался вперёд. – А потом мы встретились на перекрёстке в Аркадии. Случайно или не случайно – теперь я уже не знаю. Он шёл с юга, я с севера. Мы оба остановились и стояли минуту, глядя друг на друга. А потом он сказал: «Ты всё ещё злишься?» И я сказал: «Нет». И это было всё. Десять лет закончились одним словом. Гермес медленно выдохнул. Солнце уже поднялось над виноградными листьями и теперь рисовало световые пятна на каменном полу. В кувшине с вином плавала муха, никто её не замечал. – Это хорошая история, – сказал бог, – Но я хочу услышать больше. Я хочу услышать про Родос, про встречу в храме Гелиоса. Я знаю, что вы там были, я видел записи в своих дорожных книгах, но я не знаю, что вы там делали! – Спорили о том, заслуживает ли Гелиос поклонения, – сказал Кроули. – Я говорил, что заслуживает, – добавил Азирафель, – Я говорил, что всякий бог, управляющий солнцем, достоин хотя бы вежливого приношения, а он говорил, что Гелиос – самовлюблённый павлин. – Он самовлюблённый павлин, – подтвердил Кроули, – Но я всё равно бросил драхму в его фонтан. На удачу! – Ты? – Азирафель удивлённо посмотрел на него. – Ты бросил драхму в фонтан Гелиоса? – Ну да. – Зачем? Ты не веришь ни в каких богов, даже в нашего. – Я не верю в богов, но я верю в удачу, и в тот день мне нужна была удача, потому что я собирался предложить тебе одну вещь, которую никогда не предлагал раньше. – Какую вещь? Кроули помолчал, Гермес затаил дыхание. – Я собирался предложить ему путешествовать вместе, – сказал демон, – Не просто встречаться на перекрёстках, а идти в одну сторону вместе. По одной дороге. – И он не отказался, – сказал Гермес. – Нет, – Азирафель улыбнулся мягко, уголками губ, – Я не отказался. Я сказал, что это, вероятно, плохая идея, и что наши ведомства будут недовольны, и что нам придётся быть очень осторожными. И он сказал: «Ты всегда так говоришь». А я сказал: «И всегда соглашаюсь». И мы пошли вместе. В дворике снова стало тихо. Даже цикады, вездесущие греческие цикады, чьё стрекотание было таким же постоянным, как шум моря в прибрежных городах, на мгновение замолкли. Гермес сидел неподвижно, и в его глазах отражался свет утреннего солнца, и в этом свете он выглядел не богом, не пройдохой, не торговцем, а просто слушателем, которому рассказали что-то важное. – Знаете, – сказал он наконец, – я прожил очень долго. Я видел, как рождаются и умирают царства, видел, как герои совершают подвиги, а потом стареют и умирают в забвении, видел, как влюблённые клянутся друг другу в вечной любви, а через год женятся на других, видел всё, что можно увидеть на перекрёстках, а перекрёстки – это место, где люди показывают свою истинную суть, но вашу историю я не видел никогда, и она стоит каждой драхмы из этого счёта. Он взял тубус, в который уже был убран свиток, и медленно, церемонно разорвал кожаный ремешок, открыл тубус, вытащил свиток и, прежде чем кто-либо успел его остановить, бросил папирус в жаровню, которая ещё тлела в углу дворика после вчерашнего вечера. Сухой папирус занялся мгновенно, с лёгким треском, и столбцы цифр, дат и названий, триста сорок семь перекрёстков, обратились в пепел за несколько секунд. – Счёт оплачен! – сказал Гермес, – Долг списан! Вы мне ничего не должны. Азирафель смотрел на горящий свиток с тем же выражением, с каким смотрел раньше на список: смесь ужаса и странного облегчения. – Но зачем? – спросил он, – Зачем тебе было нужно всё это? Ты мог просто попросить нас рассказать, без счёта, без угроз, без этого спектакля. Гермес улыбнулся, на этот раз без торговой хитрости, почти застенчиво. – Если бы я просто попросил, вы бы не рассказали. Вы бы отделались шуткой, парой анекдотов, историей про оливки, а я хотел настоящую историю, за которую вы готовы заплатить, потому что только за такие истории люди рассказывают правду. Это закон торговли, и он работает всегда. Он встал, отряхнул плащ, поправил кадуцей. Сандалии его встрепенулись, но не взлетели, бог медлил, словно не хотел уходить сразу. – И кстати, – добавил он, – триста сорок семь перекрёстков за триста лет. Это больше одного в год! При том что вы бессмертны, и время для вас течёт иначе, это... впечатляющая частота. Вы понимаете, что вы практически жили на моих дорогах? – Мы не жили на дорогах, – сказал Кроули, – Мы жили на перекрёстках. Гермес усмехнулся, кивнул и исчез. На этот раз он ушёл не бесшумно, а с лёгким хлопком воздуха, словно захлопнулась дверь в другое измерение. В дворике остались только ангел, демон, тлеющие угли в жаровне и лёгкий запах горелого папируса. Кроули долго смотрел на дверь, за которой исчез бог, потом повернулся к Азирафелю. – Ты рассказал ему про Родос, – сказал он. – Ты рассказал ему про Эдем. – Я думал, мы никогда никому не расскажем про Эдем. – Я тоже так думал, – Азирафель взял чашу с вином, сделал глоток и поморщился, вино нагрелось на солнце, – но, честно говоря, это было... приятно, рассказать кому-то. Кроули помолчал, глядя на догорающие угли.