Третьим будешь?

Гермес появился на рассвете, когда небо над Аттикой только начинало наливаться розовым, а оливковые деревья ещё стояли в предрассветной дымке, серебристые и неподвижные. Кроули и Азирафель ночевали в заброшенной пастушьей хижине; ангел на куче соломы, которую он предварительно перетряхнул и разровнял, демон у входа, прислонившись спиной к дверному косяку и вытянув ноги в пыль. Они не договаривались о том, кто будет сторожить. Бог дорог вышел из-за ближайшего холма, шагая быстро и деловито, как человек, который очень спешит, но не хочет показывать, насколько сильно. Крылатые сандалии едва касались земли, оставляя не следы, а лёгкие завихрения пыли, похожие на вопросительные знаки. Кадуцей он держал под мышкой, как держат свиток или трость, и свободной рукой на ходу поправлял ремешок плаща. Выглядел он не как бог, сошедший к смертным, а как гонец, у которого через час важная встреча в Коринфе, а он ещё даже не позавтракал. – Доброе утро, – сказал он, останавливаясь у входа в хижину и заглядывая внутрь, – Надеюсь, не помешал; хотя, строго говоря, помешал, но у меня обстоятельства. Чрезвычайные! Я бы даже сказал, вопиющие! Азирафель сел на соломе, щурясь и машинально приглаживая волосы. Он ещё не до конца проснулся и выглядел чуть более помятым, чем обычно, гиматий сбился, на щеке отпечаталась соломинка, глаза были мутными и добрыми. – Доброе, – пробормотал он, – Что-то случилось? – Случилось! – Гермес шагнул внутрь, пригнувшись под низкой притолокой, и тут же заполнил собой всё тесное пространство хижины, хотя физически был не крупнее обычного человека; от него исходило ощущение движения, скорости, срочности, и в маленьком замкнутом помещении это ощущение сгущалось до тревожного покалывания в кончиках пальцев, – Я потерял посылку! – Сочувствую, – сказал Кроули, не открывая глаз. Он всё ещё сидел у дверного косяка, и поза его выражала глубокое, почти философское безразличие к чужим проблемам, – Как хорошо, что мы здесь ни при чём. – Вы здесь очень даже при чём, – возразил Гермес, и в его голосе прорезалась та самая торговая интонация, которую оба помнили по встрече на перекрёстке, – потому что я хочу, чтобы вы её доставили. Кроули открыл один глаз; жёлтый, с вертикальным зрачком, он в утреннем полумраке хижины светился, как уголёк. Азирафель открыл оба глаза и часто заморгал, пытаясь стряхнуть остатки сна. – Прошу прощения, – сказал ангел, – но разве ты не бог-посланник? Разве доставка посылок не твоя прямая, так сказать, специализация? – Моя! – с жаром согласился Гермес, – Моя, и ещё какая. Я доставляю посылки быстрее всех на Олимпе, быстрее ветра, быстрее слухов, быстрее, чем Зевс меняет своё мнение, а это, поверьте, самая высокая скорость в известной вселенной. Но именно сейчас я не могу. У меня через полчаса встреча с Аполлоном, мы делим стадо коров, и если я опоздаю, он начнёт играть на лире и изображать оскорблённую невинность, а это зрелище не для слабонервных. Потом мне нужно в Аргос, там один царь перепутал жертвоприношение и зарезал не того быка. Потом – в Дельфы, там какой-то смертный украл треножник, и пифия в истерике. Мой день расписан по минутам! А посылка важная! Очень важная! Для Гефеста. Он выдержал паузу, чтобы дать им осознать весомость имени. Гефест, бог-кузнец, создатель молний Зевса, доспехов Ахилла и прочих вещей, способных изменить ход истории. Посылка для Гефеста – это не горшок с мёдом и не любовное письмо. – Что в посылке? – спросил Кроули. Он открыл второй глаз и теперь смотрел на Гермеса с тем специфическим выражением, которое у демона означало смесь любопытства и подозрения. – Ключ от кандалов, – сказал Гермес, – вечных кандалов, которые нельзя снять никак, кроме этого ключа. Ни разбить, ни расплавить! Гефест их выковал по заказу одного критского царя, который хочет посадить на цепь своего младшего брата, а Дедал выковал для них ключ. Гефесту в голову взбрело проверить способности смертного, а мне доставлять! И не спрашивайте про царского брата, я не вникаю в семейные дрязги, моё дело – доставить. Но я не могу! День расписан по минутам! А вы двое всё равно бредёте куда-то на север; вам по пути. – Мы не бредём, – сказал Кроули, – Мы целенаправленно перемещаемся. – Целенаправленно бредёте, – легко согласился Гермес, – Суть от этого не меняется. Вы идёте на север, кузница Гефеста находится на Лемносе, но у него есть временная мастерская в Фессалии, и это почти по дороге! Я дам вам карту. Он сунул руку в складки плаща и вытащил свёрнутый папирус, перехваченный кожаным шнурком. Протянул Азирафелю, он инстинктивно определил, кто из двоих более склонен принимать вещи из чужих рук. Ангел взял папирус, развернул, и его брови поползли вверх. – Здесь изображены перекрёстки, – сказал он, – Только перекрёстки, точки, где дороги расходятся. И всё! Никаких ориентиров. – А зачем вам названия? – искренне удивился Гермес, – Вы же не местные, названия вам ничего не скажут, а перекрёстки – скажут. На каждом перекрёстке есть выбор. Карта показывает, где вам придётся выбирать. Это же просто! Выбор – единственное, что имеет значение в дороге. – Мы должны доставить посылку, – медленно, как будто пробуя слова на вкус, произнёс Азирафель, – и на каждом перекрёстке выбирать путь? – Именно. Придёте на место, отдадите свёрток Гефесту, он будет очень рад. Или не рад, это зависит от качества кандалов, но это уже не ваша забота. В любом случае, я буду вам чрезвычайно обязан. А благосклонность бога дорог – это, знаете ли, неплохая валюта. Особенно для тех, кто много путешествует! – Мы не путешествуем, – сказал Кроули. – Мы... Он осёкся. Они, конечно, путешествовали. Они только этим и занимались последние несколько столетий – ходили туда-сюда по Греции, то вместе, то порознь, выполняя мелкие поручения своих ведомств и постоянно, неизменно пересекаясь на одних и тех же дорогах. – Вот именно, – кивнул Гермес, читая его мысли. – Вы путешествуете, и я предлагаю вам путешествовать с пользой. Считайте это взаимовыгодной сделкой! Вы доставляете посылку, я остаюсь вашим должником! А должник из меня, смею заметить, отличный. Я всегда плачу по счетам! Он снова сунул руку в складки плаща и извлёк свёрток, не очень большой, размером с человеческую голову, завёрнутый в плотную ткань и перевязанный бечёвкой с сургучной печатью. На печати был оттиснут кадуцей: две переплетённые змеи. Свёрток выглядел тяжёлым, и когда Гермес передал его Кроули, демон действительно почувствовал вес, не столько физический, сколько какой-то глубинный, металлический, с отзвуком недоброй магии. Кандалы, которые нельзя снять. Вещь явно была создана с тёмным умыслом, и держать её в руках демону было почти приятно – примерно так же, как держать в руках хорошо отточенный нож: чувствуешь силу и опасность одновременно. – И сколько идти? – спросил он, взвешивая свёрток на ладони. – Дня три, может, четыре. Смотря как пойдёте, – Гермес уже отступал к выходу, и его сандалии снова начинали трепетать крылышками, поднимая пыль, – Карту я вам дал, посылку дал… Всё, я побежал, Аполлон меня убьёт! В переносном смысле, конечно, но всё равно неприятно… Удачи! Он выскользнул из хижины, и утренний воздух снаружи на мгновение сгустился, словно мир сделал глубокий вдох перед прыжком, а потом выдохнул – и бога уже не было, только пыль медленно оседала на дорогу, да где-то вдалеке прокричал осёл. Кроули посмотрел на свёрток. Азирафель посмотрел на карту. Оба посмотрели друг на друга. – Кандалы, которые нельзя снять просто так, и к ним ключ, – сказал ангел задумчиво. – Ага, – отозвался демон. – Для критского царя, который хочет заковать своего брата. – Ага. – И мы должны это доставить. – Ага. – Тебе не кажется, что это несколько... мрачновато? Мы, получается, соучастники в заковывании некоторого неизвестного нам брата. Кроули пожал плечами и сунул свёрток в заплечный мешок, который он носил исключительно для вида, чтобы не вызывать подозрений у смертных. Мешок был кожаный, потёртый, с медной пряжкой в виде змеи – маленький тщеславный штрих, который он позволял себе в хорошем настроении. – Мы соучастники, – сказал он, застёгивая пряжку, – Или станем соучастниками, или сделаем вид, что не знали, что внутри. Выбирай формулировку! В любом случае, ты хочешь спорить с богом дорог, который к тому же бог сделок, к тому же наш должник, к тому же явно что-то задумал? – Ты думаешь, он что-то задумал? – Я думаю, – Кроули закинул мешок за плечо и шагнул наружу, в розовеющее утро, – что Гермес ничего не делает просто так. И что посылка, которую бог-посланник не может доставить сам, – это не посылка. До первого перекрёстка они дошли примерно через час. Дорога была пыльная, петляющая между невысоких холмов, поросших колючим кустарником и редкими оливами. Утренняя прохлада уже уступала место дневному зною, и воздух дрожал над камнями, обещая ещё один безжалостно жаркий день. Цикады начинали свою ежедневную работу, сперва робко, отдельными голосами, потом всё увереннее, сливаясь в сплошной звенящий хор. Перекрёсток был обозначен грудой камней; достаточно заметной, чтобы понять: здесь расходятся две тропы. Одна уходила вниз, в лощину, густо заросшую кустарником и какими-то колючими растениями с сизыми листьями. Другая поднималась на холм, огибала его по пологому склону и исчезала за оливковой рощей, серебристая листва которой была видна даже отсюда. – Налево или направо? – спросил Азирафель, разворачивая карту, папирус приятно похрустывал, – Судя по карте, левая тропа короче, правая длиннее. – Левая, – сказал Кроули, даже не глядя на карту, – Короткая. – Правая, – сказал Азирафель в тот же самый момент, – Длинная. Они переглянулись. – Мы это уже проходили, – напомнил ангел, – В прошлый раз Гермес сказал идти вместе. – Он сказал идти вместе по средней дороге, которую сам же и создал, – возразил Кроули, – Здесь нет средней дороги! Здесь две! И мы должны выбрать. – Мы можем выбрать одну и пойти по ней вместе. – Можем, но ты выберешь длинную, а я выберу короткую, и мы снова будем спорить, и потратим час, и в результате опоздаем, и Гефест рассердится, а Гермес скажет… Азирафель замер с картой в руках. Солнце медленно поднималось над холмами, и тени укорачивались, словно сворачиваясь в клубки перед дневной жарой. – Ты думаешь, это испытание? – Я уже сказал тебе, что я думаю. – Кроули поправил мешок на плече, – Гермес – бог перекрёстков. Он хочет посмотреть, как мы будем выбирать, вернее, сможем ли мы выбрать одно и то же. – И что ты предлагаешь? – Я предлагаю сделать так: ты идёшь своей длинной дорогой, я иду своей короткой. Встретимся на следующем перекрёстке. – Но это... это противоречит всему, что он сказал в прошлый раз. – В прошлый раз он сказал идти вместе по одной дороге, но он не говорил, что мы не можем идти разными дорогами к одной цели. Это разные вещи. Он произнёс это с расстановкой, и в его голосе прозвучала та особенная, усталая мудрость, которая появлялась у него только в редкие моменты откровенности. Азирафель посмотрел на него долгим взглядом, который означал, что ангел всё понял, но ещё надеется найти другое решение. – Ты уверен? – спросил он тихо. – Нет, – сказал Кроули, – Но я готов проверить. Азирафель вздохнул, аккуратно свернул папирус и спрятал его за пазуху, одёрнул гиматий, поправил сандалии и кивнул. – Хорошо. Я иду правой дорогой, ты идёшь левой. Встретимся... где? – На следующем перекрёстке! – Кроули махнул рукой куда-то вперёд, – Если карта не врёт, они должны сойтись через пару миль, или через пять, или через десять. Гермес не удосужился указать расстояния. – Я заметил. – Ну вот! Значит, встретимся, когда встретимся. Он развернулся и зашагал вниз, в лощину, не оглядываясь. Походка у него была размашистая, чуть ленивая, но быстрая; так ходят люди, которые привыкли к долгим переходам и не тратят энергию на лишние движения. Азирафель постоял ещё мгновение, глядя ему вслед, потом решительно повернулся и зашагал вверх по склону, к оливковой роще. Левая дорога оказалась именно такой, какой Кроули её себе представлял, другими словами, отвратительной. Она сразу же нырнула в густой кустарник, и ветки цеплялись за плащ, оставляя на тёмной ткани длинные царапины, которые Кроули потом придётся выводить щелчком пальцев. Под ногами хрустели колючки, камни предательски выворачивались из-под сандалий, а воздух в лощине был густой и неподвижный, настоянный на запахах сухих трав и какого-то зверья. – Замечательно, – пробормотал Кроули, перелезая через поваленное дерево, – Просто замечательно. Короткая дорога! В следующий раз пойду длинной. Но он знал, что в следующий раз снова выберет короткую, потому что это был его способ идти по миру: напролом, через колючки, через неудобства, через опасности; так он чувствовал себя живым, когда приходилось преодолевать что-то, а не просто прогуливаться по безопасной тропе. Правая дорога, по которой шёл Азирафель, была совсем другой. Она плавно поднималась на холм, огибая его по широкой дуге, и под ногами была не пыль с колючками, а мягкая, утоптанная пастухами земля, перемешанная с сухой травой. Оливковая роща встретила его прохладной тенью и стрекотанием цикад, которое здесь звучало мягче, приглушённее, словно деревья впитывали часть звука. Пахло нагретой корой, сухими травами и далёким дымом; где-то жгли старую лозу. Идти было приятно, почти бездумно, и Азирафель поймал себя на том, что насвистывает какой-то мотив, который он слышал в прошлом году на празднике в Дельфах. Он шёл и думал: не о дороге, не о посылке, не об испытании Гермеса, а о Кроули. О том, как демон сказал: «встретимся, когда встретимся», и о том, как он ни разу не оглянулся, уходя в лощину, и о том, что Кроули всегда так делал: уходил первым, резко, не прощаясь, чтобы не затягивать момент расставания, словно он боялся, что если обернётся, то уже не сможет уйти, или, наоборот, боялся, что ангел не захочет его отпускать, или – и то, и другое одновременно, спутанное в узел, который ни один из них не пытался распутать уже несколько столетий. Он так глубоко погрузился в свои мысли, что едва не прошёл мимо второго перекрёстка. Тот возник неожиданно, просто открылся за очередным поворотом; небольшая развилка, отмеченная всё той же грудой камней, к которой кто-то заботливо прислонил пастуший посох, и там, у груды камней, в тени старой оливы, уже сидел Кроули. Он был пыльный, слегка взъерошенный, с царапиной на щеке, которой не было час назад, и с выражением глубочайшего, вселенского отвращения к колючкам и коротким дорогам вообще. – Ты опоздал, – сказал он вместо приветствия. – Я не опоздал! – Азирафель присел рядом, с облегчением вытягивая ноги, – Я пришёл ровно тогда, когда должен был. Ты просто пришёл раньше. И как тебе короткая дорога? – Отвратительно. – Значит, в следующий раз пойдём длинной? – Нет, – сказал Кроули, и в его голосе не было ни капли сомнения, – В следующий раз мы снова пойдём разными дорогами, но встретимся на следующем перекрёстке. Азирафель посмотрел на него внимательно. Потом улыбнулся, тихо, уголками губ, словно только что разгадал сложную загадку. – Ты проверяешь, – сказал он, – Не Гермес проверяет нас, а ты проверяешь. Ты хочешь убедиться, что все дороги ведут к одному и тому же перекрёстку. Кроули промолчал, но его молчание было тем особенным молчанием, которое заменяло ему ответ «да». – Хорошо, – сказал Азирафель, – Тогда пойдём дальше. Следующий перекрёсток, я полагаю, где-то через час? – Если верить карте, а карте верить нельзя, но другой у нас нет. Так они и пошли. На каждом перекрёстке расходились: Кроули выбирал короткую, опасную тропу, Азирафель – длинную и безопасную, ина каждом следующем перекрёстке они встречались снова. Иногда Кроули приходил первым, сидел на камне и язвил насчёт медлительности ангела. Иногда Азирафель появлялся раньше и встречал демона сочувственным взглядом, потому что Кроули приходил исцарапанный, пыльный, а один раз – с подозрительным мокрым пятном на плаще, происхождение которого он отказался объяснять («ручей», – буркнул он, но пахло от пятна тиной и ряской, так что, вероятно, это был не ручей, а болото). Они спорили о том, чья дорога лучше, о погоде, о том, что будет, если они опоздают и Гефест рассердится, о том, зачем вообще богам понадобились кандалы, которые нельзя снять, еще и неподъемный ключ к ним, но все эти споры были поверхностными, ритуальными, как старый танец, шаги которого оба помнили наизусть, а под спорами, под шутками и колкостями пульсировало одно и то же, повторяющееся от перекрёстка к перекрёстку: они расходились – и снова встречались; они выбирали разное – и приходили к одному и тому же. К вечеру второго дня они добрались до предгорий Фессалии. Местность изменилась: холмы стали выше, оливковые рощи сменились дубовыми лесами, воздух стал суше и прохладнее. На очередном перекрёстке, отмеченном на сей раз не кучей камней, а небольшим каменным алтарём, явно очень старым, с выветренными барельефами, на которых едва угадывались фигуры танцующих нимф, они остановились на ночлег. Кроули развёл костёр: щёлкнул пальцами, и сухие ветки занялись ровным, почти бездымным пламенем, Азирафель достал из своего мешка хлеб, сыр и маленький глиняный горшочек с оливками. Они ели молча, глядя в огонь; над горами загорались первые звёзды: крупные, яркие, совсем не похожие на тусклые точки над Аттикой. Здесь, в горах, небо, которое создавал Кроули, было ближе. – Знаешь, – сказал вдруг Азирафель, отламывая кусок хлеба, – я думаю о том, что сказал Гермес; про посылку, вечные кандалы и всё такое. – И что ты надумал? – Кроули лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел на свои звёзды. – Мне кажется, это неправда. – Что именно? – Что кандалы – это кандалы, – Азирафель прожевал хлеб и запил его водой из фляги, – Гермес – бог хитрости, и он никогда не говорит прямо. Может быть, это не ключ к кандалам вовсе. Может быть, мы несём что-то другое. Кроули повернул голову и посмотрел на мешок, лежащий у костра. Мешок был закрыт, пряжка поблёскивала в отблесках пламени. Свёрток внутри был тяжёлым и тёплым, и от него исходило всё то же недоброе, металлическое гудение. – Ты хочешь открыть и проверить? – спросил он. – Нет! – Азирафель даже замахал руками, – Что ты! Это было бы... это было бы нарушением доверия! Мы обещали доставить посылку! Мы не можем её открывать. – Мы не обещали не открывать! Мы вообще ничего не обещали! Гермес просто вручил нам свёрток и убежал. – И всё же! Это чужая вещь! Открывать её неправильно. – А доставлять ключи к кандалам, чтобы какой-то критский царь заковал своего брата, – это правильно? Азирафель замолчал. Огонь тихо потрескивал, и тени от пламени плясали на его лице, делая ангела старше и серьёзнее, чем он выглядел обычно. Кроули снова перевёл взгляд на звёзды. Где-то в лесу ухнула сова, низко, протяжно. – Я просто думаю, – сказал наконец ангел, – что Гермес не стал бы просить нас доставить что-то по-настоящему ужасное, потому что это было бы... некрасиво. А греческие боги, при всех их недостатках, ценят красоту, даже в плохих поступках. Некрасивое злодейство – это не их стиль. – Ты слишком хорошо думаешь о любых богах. – А ты – слишком плохо. – Я демон, мне положено. – Ты демон, который несёт посылку для бога-кузнеца по просьбе бога-посланника, – заметил Азирафель, – Мне кажется, твоя должностная инструкция такого не предусматривает. – Моя должностная инструкция, – Кроули зевнул, широко и некрасиво, по-змеиному разевая рот, – давно уже предусматривает только одно: импровизировать, чем я и занимаюсь с переменным успехом. Они помолчали ещё немного. Потом Азирафель завернулся в гиматий, подложил под голову мешок с припасами и закрыл глаза. Кроули остался сидеть у костра. На третий день они достигли кузницы. Она находилась в узкой горной долине, зажатой между двумя скалистыми склонами, и её было слышно задолго до того, как стало видно. Ритмичный, тяжёлый перестук, словно само сердце горы билось где-то глубоко под землёй. Дым поднимался из расщелины, смешиваясь с утренним туманом, и пахло в долине серой, раскалённым металлом и ещё чем-то древним, глубинным, как запах грозы. Последний перекрёсток остался позади. На этот раз они сошлись на нём одновременно; Кроули, вынырнувший из зарослей ежевики с новыми царапинами на руках, и Азирафель, неторопливо спустившийся по пологой овечьей тропе. На этом перекрёстке не было ни алтаря, ни груды камней, ни пастушьего посоха, были два сходящихся пути и маленькая фигурка человека, низенького, коренастого, с неестественно широкими плечами и руками, которые свисали почти до колен. Он стоял у входа в расщелину, из которой валил дым, и ждал их. Гефест не был похож на других олимпийцев. Там, где остальные боги были красивы до рези в глазах, он был просто... крепок. Как хорошо сделанный молот, наковальня, простоявшая тысячу лет. Лицо его, обезображенное давним падением, то ли с Олимпа, то ли с пьедестала, было асимметричным, но не уродливым: грубоватым, словно вырубленным из камня наспех, но твёрдой рукой. Один глаз смотрел чуть ниже другого, и от этого казалось, что он всегда немного прищуривается, оценивая работу. Одет он был просто: кожаный фартук поверх хитона, грубые сандалии на босу ногу, руки по локоть в саже. – Вы принесли посылку, – сказал он, и это был не вопрос. – Да, – сказал Кроули, стаскивая с плеча мешок. – От Гермеса, он был занят. – Гермес всегда занят. – Гефест взял свёрток, повертел его в руках и, не церемонясь, разорвал бечёвку; сургучная печать хрустнула, ткань упала, – Это самый деятельный бездельник на всём Олимпе, но посылки он доставляет исправно. Он развернул ткань, и они увидели содержимое свёртка. Это был ключ – большой, бронзовый, с затейливой бородкой в виде переплетённых змей. Тот самый ключ, который отпирает кандалы, которые нельзя снять, без которого вечные оковы, который должен был храниться у богов, чтобы ни один смертный не мог освободить того, кого они решили наказать. – Хм, – сказал Гефест. – Дедал на славу постарался, право. Только давно это было, ведь Гермес-то стащил его у меня полгода назад, сказал, что хочет проверить одну теорию. – Какую теорию? – спросил Азирафель, хотя уже догадывался об ответе. – Что двое могут идти разными путями и всё равно прийти вместе, – раздался голос за их спинами, – И что ключ от любых оков всегда можно доставить, если найти правильных посыльных. Гермес стоял на тропе, откуда они только что пришли, и улыбался своей самой невинной, самой пройдошливой улыбкой. В одной руке он держал кадуцей, другой приглаживал растрёпанные ветром волосы. Сандалии его были покрыты пылью всех дорог, по которым он бегал последние три дня, и крылышки на них подрагивали устало, но довольно. – Ты опоздал, – сказал Кроули, – Мы уже всё доставили. – Я не опоздал, – возразил Гермес, – Я пришёл ровно тогда, когда хотел. Мне нужно было увидеть финал! Гефест хмыкнул и покачал головой, но в его единственном смотрящем прямо глазу мелькнуло что-то похожее на понимание. Он повертел ключ в пальцах и спрятал его в карман фартука.. – И я увидел, – Гермес перевёл взгляд на Кроули и Азирафеля, и его улыбка на мгновение стала почти тёплой, почти человеческой, почти лишённой обычной насмешки, – Увидел и убедился. Они могут! Он шагнул вперёд и по очереди пожал им руки – сначала Азирафелю, потом Кроули. Рукопожатие у него было быстрое, сухое и крепкое. – Спасибо за доставку. Оплата – моя благодарность и благосклонность. Благосклонность бога дорог означает, что на любом перекрёстке вы всегда найдёте путь друг к другу, даже если выберете разные дороги, даже если разойдётесь в разные стороныс даже если один пойдёт через колючки, а другой – через оливковую рощу. Все пути, которые вы выбираете, будут вести к одной точке. Он развернулся, поправил кадуцей и, уже не оборачиваясь, бросил через плечо: – Это мой вам дар за честно выполненную работу. Пользуйтесь! И ушёл вниз по тропе, насвистывая что-то весёлое и совершенно не божественное. Гефест посмотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на Кроули и Азирафеля. – Чай? – предложил он, – У меня есть хорошее критское вино и свежий хлеб. Вы, наверное, устали с дороги. Они остались у Гефеста до вечера. Пили вино, ели хлеб с овечьим сыром и слушали, как бог-кузнец рассказывает о своей работе – о молниях, которые он куёт для Зевса, о доспехах для героев, о механических слугах, которых он сделал себе в помощь. Он оказался на удивление приятным собеседником: говорил мало, но по делу, не хвастался, не юлил, и его шутки были грубоватыми, но добрыми. Когда солнце начало клониться к закату и долина наполнилась золотисто-розовым светом, Кроули и Азирафель засобирались в обратный путь. Спускались из горной долины в сгущающихся сумерках, плечом к плечу, и молчали. Но это было хорошее молчание, не напряжённое, наполненное, как чаша вина. Где-то позади остался дым кузницы, а где-то впереди ждал следующий перекрёсток. – Это довольно хорошая метафора. Кроули скосил на него взгляд. – Ангел, ты сейчас пытаешься анализировать поступки бога хитрости, который три дня водил нас кругами по горам, чтобы проверить, не разбежимся ли мы. – А ты нет? Кроули помолчал, хмыкнул, коротко, сухо, одними губами. – Мне не нужно проверять, я и так знаю. – Что знаешь? – Что мы встретимся на следующем перекрёстке. Что бы ни случилось, какую бы дорогу ни выбрал каждый из нас. Азирафель ничего не ответил, но его молчание было тем особенным молчанием, которое заменяло ему ответ «я тоже».