Сборник. Ловцы и трофеи

Сестра Джулиан перекрестилась перед алтарём, совершив привычное, доведенное до автоматизма движение. В её безмолвии, склоненной голове и застывшей на коленях фигуре отражалась скорбь нового знания. Она почти мечтала вновь оказаться в блаженном неведении. Сейчас же перед ней предстало тяжкое бремя выбора. Она спрашивала себя: «Что, если все узнают? Что, если никто не узнает?» Мысли о последствиях того или иного решения не давали ей покоя. Монахиня вышла в сад. Безмятежно. Цвели белые розы. И их благоухание распространялось по церковному внутреннему дворику. Но сестра Джулиан больше не могла смотреть на эти цветы. «Вы лживы, » — так и подмывало шепнуть нежным бутонам, пока она следовала мимо них. Конечно, цветы были ни в чём не виноваты. Единственное их косвенное соучастие в преступлениях заключалась в том, что они были посажены по приказу отца Павла. А для сестры Джулиан теперь отравлено всё, связанное с его именем. И розы выглядели молчаливыми свидетелями. Казалось бы, сама церковь отныне пропитана ядом греха. Что скажут прихожане, когда правда раскроется? «Если правда раскроется, » — исправил чей-то холодный голосок в её голове. «Разве это справедливо?» — вопрошала сестра Джулиан. Она вспомнила старого Маккензи, никогда не пропускавшего мессу, потерявшего жену пять лет назад и почти потерявшего себя, но обрётшего веру в пылких проповедях отца Павла, нашедшего, благодаря ему, внутренний стержень. С момента появления нового священника в этом захолустье Роман Маккензи, наконец-то, перестал искать утешение в бутылке. А ещё была, например, Гортензия, старая немая развалина. Едва перемещавшаяся с помощью трости, но исправно ковыляющая к утренней службе. Ей нравилось смотреть на отца Павла, статного, преисполненного достоинства мужчину лет сорока, обещающего прощение всем страждущим и торжество божественной справедливости в вечности. А Терри? Мать-одиночка, почти боготворвшая нового священнослужителя, нашедшая опору и новую отцовскую фигуру для своего сына… По крайней мере, она так думала, подолгу оставляя Тимми с отцом Павлом, что позволяло ей, наконец-то, работать и сводить концы с концами. «А справедливо ли это по отношению к самому Тимми?» — пришёл в голову монахини тот самый каверзный вопрос, что мучил её, глодал, словно впившийся под кожу клоп, ядовитая змея, жалящая грудь. «Ей показалось,» — вгрызался ей в голову червь сомнения. Да, этого просто не могло быть. Отец Павел просто что-то объяснял Тимми, пересказывал какое-нибудь писание в доступной для девятилетнего ребёнка форме… что объясняло, почему мальчик сидел у него на коленях. Должно быть, устал, а широкая садовая скамья — слишком холодная и жёсткая. Сестра Джулиан против воли остановилась. Замерла возле того самого места в беседке. Нерешительно она двигалась к ней. Осторожно, словно скамья могла укусить, наброситься на неё, словно дикий зверь, она приложила руку к камню и почти сразу одёрнула. Нагретая уходящим осенним солнцем сидушка оказалась чуть тёплой, но ладонь при этом обожгло как адовым огнём. К щекам прил жар. Жгучий стыд. Женщина решительно развернулась и пошла прочь. Нагретый солнцем белый песчаник. Беседка стояла здесь со дня основания церквушки. Она и сама сидела здесь в детстве. И ей нравился этот необычный и всегда тёплый камень… значит, она запомнила его правильно. И поняла всё правильно. Монахиня решительно вышагивала в сторону кельи. Цокот её невысоких каблуков по садовой дорожке отзывался ударами её сердца. Ничего странного в том, что ребёнок сидел на коленях. Тимми всего девять — в таком возрасте это ещё считается проявлением заботы. Мальчик, растущий без отца, возможно, сам тянется к сильной мужской фигуре… Сестра Джулиан могла бы ещё долго обманывать себя подобным образом. Ей всегда было чуточку жаль, что она не дура. Могла бы просто забыть этот эпизод. Стереть из памяти. В конце концов, это ради всеобщего блага. Это даже не ложь, а просто умалчивание. Джулиан ещё помнила паству со старым преподобным Ги. Тот не обладал ни харизмой отца Павла, ни его магнетическим умением располагать к себе людей. Но что если… обаяние отца Павла было даже слишком сильным? И что если его добродетельность служила не щитом веры, а изощрённым оружием? И не тем, что разит врага Божьего, а тем, что медленно вводит во искушение самых слабых? Вворачивается в душу, словно штопор, прежде чем медленно извлечь её? Сестра Джулиан не плакала с двенадцати лет. Когда её вторая приёмная семья оставила её на пороге уже успевшего опостылеть приюта. Сегодня она трудилась с удвоенным рвением, словно пытаясь выскрести дурные мысли из углов храма. Она закончила письменную работу, обошла церковь, закрыла все помещения, заперла засовы на воротах, чьи высокие пики вонзались в сумеречное небо, словно стремясь дотянуться до Господа. В своём маленьком домишке, одна, она ещё долго молилась, зажимая в руках крест, поставив локти на кровать, пока суставы не начало ломить от напряжения. Перед сном, расчёсывая длинные, спутанные волосы, она сидела перед огромным зеркалом. Из всех грехов, она готова была признать за собой один: самолюбование. Ей нравилось смотреть на своё обнаженное тело перед сном, на длинные русые пряди, ныне тронутые сединой, на всё ещё привлекательную грудь, что ни разу не тронули ни губы младенца, ни руки мужчины. Ей шёл пятый десяток. Она дряхлела, но её нагое тело — всё ещё оставалось предметом неприкосновенной гордости. Днём скрытое от посторонних глаз тяжёлыми складками хабита, здесь, в одиночестве, принадлежало только ей. Она одна могла лицезреть всю его прелесть. Это её время с самой собой. В приюте у неё не было права на частную жизнь, и теперь одиночество стало алтарем, который она ревностно оберегала. Только вот образ отца Павла чёрной тенью стоял перед глазами, нарушая её священный покой. И за это вторжение она его почти ненавидела. Джулиан знала, что ненависть иссушает душу, превращая её в выжженную пустыню, где не приживается молитва. Знала и то, что ненависть — путь к сомнениям. Но что давало ей это сухое знание? Особенно теперь, когда она столкнулась с дилеммой, способной либо спасти её приход, либо окончательно превратить его в пепелище. Рассказать обо всём — значило уничтожить паству. Церковь, вероятнее всего, закроют, навесив на двери тяжёлые цепи позора и греха. Они и после смерти отца Ги ещё год не могли найти ставленника на его место — никто не хотел ехать в их забытую Богом провинцию. Неудивительно, что Павла приняли с распростёртыми объятиями, как чудесное избавление. Но, хуже того, стоит правде выплыть наружу — святое место навсегда будет осквернено. Интердикт был не менее страшен, чем кризис кадров. А что с Тимми? Что будет делать маленький мальчик, когда вокруг него разразится такая буря? Она видела это так ясно: шепотки за спиной, клеймо «испорченного», которое не смыть даже святой водой. И всё это — с одной глупой с одной глупой матерью, которая не способна его защитить. Сестра Джулиан с тяжёлым вздохом отложила локон на туалетный столик. Она поднялась и накинула на плечи чёрный шёлковый халат — непозволительную, почти постыдную ласку для кожи, — услышав знакомый скрежет когтистой лапы по стеклу. С сожалением женщина накрыла зеркало тканью — монахине не полагалось иметь тело, лишь смиренную оболочку служения, и это зеркало было единственным свидетелем её греха, безмолвным доверенным лицом. — Ну же, Мойра, не жадничай, — шёпотом приговаривала она, поглаживая чёрную лоснящуюся шерсть кошки, вернувшейся с прогулки. Та уплетала рыбную консерву, и в этом хищном хрусте Джулиан слышала отзвук первобытной жадности. Уже лёжа в постели под сытое, похожее на рокот далекого поезда мурлыканье, Джулиан снова вспомнила Тимми. Его красный взгляд. То, как лицо мальчика обжигал стыд, словно его выставили нагим на площади. Как он неловко поправлял свою рубашечку. А что если она просто больше не позволит этому произойти? Отчитает негодяйку Терри за то, что оставляет своего ребёнка с этим… с этим человеком? Скажет, что у преподобного и без её сына полно своих дел и долг перед прихожанами и перед Богом…. Да, пожалуй, она так и сделает — пристыдит Терри. Выстроит стену из слов и запретов, за которой спрячет мальчика. Сестра Джулиан закрыла глаза. Она снова пыталась обмануть себя — она так и никогда не сделает. Да и пустые слова не остановят зверя, уже вкусившего плод невинности. Будут и другие. Сад греха потребует новых жертв. Взгляд преподобного Павла был безмятежным, терпеливым, невозмутимым, как и всегда. Вот разве что две межбровные морщинки чуть сошлись на переносице. Он хмурился? Вопрошал? Злился? Или молчаливо торжествовал? Праздновал свою победу над ней? Она разговаривала с розами. «Как вы могли?! Как вы могли этого не заметить? Как вы бесстыдно отворачивали свои бутоны, пока это происходило? Вы ведь — чистейшие создания, и должны были покрыться багрянцем от стыда, стать алыми, как кровь! Чтобы все! ВСЕ видели!» — кричала Джулиан, и её голос рассыпался по саду сухим шелестом увядающих листьев. «Мы — красивые. И мы должны служить этому саду, а не хранить его, ” — отвечали цветы, и их лепестки изгибались, напоминая оскал высокомерных губ пастора. Отец Павел рассмеялся. — Видишь, даже они на моей стороне. Что уж говорить о пастве, — он расплылся в ехидной улыбке, такой, что сестра Джулиан никогда не видела на его лице в реальной жизни. Он обнажил клыки. Острые, игловидные, как у летучей мыши. Зверь бежал по лесу, зайка трусцой. Его преследовали чёрные жилистые крылья, затмевающие солнце. Прямо средь бела дня, накрывая своей растущей тенью. Мышь спикировала над ним чёрной птицей. Орёл рвал душу Тимми, и каждый крик мальчика отдавался болью в груди Джулиан. «И что ты сделаешь? Что?» — звучал в голове насмешливый голос, пропитанный запахом серы и пепла. — «Теперь ты знаешь. И что?» Что? Отец Павел танцевал чечётку на столе, как в кабаре из фильмов. Он был в своей тёмной рясе, взлетавшей при каждом па, словно крылья стервятника. А на его шее вместо привычного белого воротничка торчала вызывающая красная бабочка, издалека напоминающая открытую рваную рану. *** Сестре Джулиан потребовалось время. Примерно с неделю. Она виртуозно делала вид, что ничего не происходит. Но всякий раз, когда Терри приводила Тимми на службу, монахиня прикусывала щёку изнутри до металлического привкуса крови. Из-за этого у неё был ещё более строгий вид, лицо её застывало в суровой, почти каменной маске. Она сожалела, что не дала обет молчания ещё несколько лет назад. Тогда… тогда, возможно, её выбор был бы более оправдан. Ну или хотя бы логичен. Обет безбрачия дался ей легко. А вот невозможность поговорить даже с кошкой… это какая-то глупость. Она уважала чужой выбор, но в глубине души для неё самой это всегда выглядело чуточку нелепым. Что если человеку потребуется закричать, ну, например: «Пожар»? Неужели придется молча смотреть на горящие стены, лишь бы не нарушить слово? Сестра Джулиан ненавидела несдержанные обещания, какими бы глупыми они ни были. Именно поэтому она старалась вовсе не давать обещаний. Это определило её выбор в пользу невступления в брак. С её стороны, гораздо проще было не иметь дел с мужчинами вовсе, нежели поклясться, что разделишь с одним из них всю свою жизнь, посвятив себя ему, словно Господу. Она не давала обещаний и себе… вплоть до того самого утра, когда она проснулась в холодном поту от кошмара про Томми. А теперь же… она была готова исполнить свою клятву. Сегодня. А теперь же… она была готова исполнить свою клятву. Сегодня. Сестра Джулиан посмотрела на свои пальцы. Под её обычно безупречно чистыми, но слишком короткими ногтями, чернела кайма въевшейся грязи. Которую так и не удалось вычистить. Результат вчерашней работы. И чувствовала она себя неуютно, сидя на последней скамье во время службы, так странно эта грязь проникла внутрь неё самой. Перед носом стоял запах свежей рыхлой земли и плесени. Она подловила себя на том, что чуть сгибает пальцы, инстиктивно пряча ладони в складах хабита. Словно бы отец Павел, вещающий на кафедре, мог заметить символ её нечистоты с такого расстояния. Прихожане долго не расходились, как и всегда. Многие обращались к отцу Павлу лично, чтобы спросить совета, жадно ловя каждое слово, слетавшее с его благословенных губ. Последней оказалась Терри. Ещё совсем молодая, двадцатишестилетняя женщина, она смотрела на преподобного с нескрываемым восхищением. В какой-то момент она прикрыла Тимми уши, лишь слегка — жест, показавшийся Джулиан фальшивым и жутким. Что обсуждала Терри с Преподобным? Какие секреты? Тимми попытался вырваться из рук матери, но та придержала его за плечо. Мальчик не смотрел на взрослых, упрямо уставившись на трещину на полу перед собой, словно он искал там убежище, куда не проникает голос пастора. В груди Джулиан на миг вспыхнула горькая, удушливая ревность. Она сама была его правой рукой, но между ними не существовало вот такой вот… интимной близости. Но монахиня тут же одёрнула себя. Эта ревность была лишь эхом её прежней веры в пастора, а скоро всё это — и шёпот, и ложь, и сама Терри — перестанут иметь значение. — Отец! — она нагнала его на заднем дворике, где воздух был пропитан сыростью и запахом увядающих цветов. Преподобный обернулся. Он остановился, спокойно дожидаясь её, застыв в позе безупречного пастыря. — Что такое, сестра? — бодро поинтересовался он, и его губы расплылись в той самой доверительной улыбке, которой он обманывал прихожан. — Мне нужно с вами поговорить, отец. Губы Павла не дрогнули, но меж бровей пролегла тень — метка сомнения, прямо как в том кошмаре. «И что ты мне сделаешь?» — вспомнился Джулиан зловещий шёпот из того странного сна. — Что-то случилось? Если хочешь исповедаться, то я немного… — Нет-нет, — оборвала его Джулиан. — Но есть то, что вы должны видеть. — И что же это? — Я не могу говорить… об этом, преподобный. Вы должны увидеть всё сами. А вот теперь отец Павел нахмурился. И в его взгляде как будто бы промелькнула искра — не то страха, не то любопытства. «А ведь он тоже сомневается в том, что мне удалось увидеть тогда, в саду, » — промелькнула догадка в голове Джулиан. — Здесь недалеко. И она резко развернулась на каблуках и повела его в сторону склепа, её шаги грубо врезались в гравий. Она вела его туда, где на огороженной территории были захоронены останки основателя церкви — преподобного Иоанна. А также двух его последователей. В тенистой части прицерковной территории Джулиан чувствовала себя на редкость неуверенно. Либо после вчерашнего, либо то, что здесь, в плотном окружении деревьев, то и дело попадалась мошкара. Насекомые пролетали перед самым лицом, норовясь угодить в глаза, и Джулиан раздражённо отмахивалась, словно пытаясь развеять последние сомнения перед давно принятым, внезапно нашедшимся решением. — Ну, что такое? — преподобный, обычно такой невозмутимый, начинал терять терпение. — По правде говоря, сестра Джил, у меня совсем нет времени на эти прогулки. Быть может, вы хотя бы намекнули бы? — Совсем близко. Уже почти, — вторила она. И вот они оказались у каменных надгробий. — О, — рот пастора приоткрылся в почти безупречном симметричном «о». — Теперь Вы понимаете? — спросила Джулиан, отступая в тень, чтобы у преподобного оказался лучший обзор. Отец Павел подошёл ближе и озадаченно почесал затылок. — Да уж, — задумчиво протянул он. — Теперь вы понимаете, почему я не могла сказать об этом прямо там, отец Павел? Священник кивнул, разводя руки в стороны. — Кому вообще это могло понадобиться? Отец Павел осматривал разрытую могилу перед собой. Яма была глубиной почти в два метра и длиной почти в человеческий рост. Запах сырой, потревоженной почвы ударил священнослужителю в нос, вытесняя благоухание роз. Из-под земли виднелся на деревянном, почерневшем от времени, гробу. Мужчина поднял взгляд и заметил у могилы кадки с цинерарией, приготовленные для пересадки. — Что это, сестра? — почему-то поинтересовался отец Павел. — Разве я не велел украсить могилу отца Иоанна анемонами? Вопрос был нелепым. Нелогичным. Учитывая что перед ним только что предстали свидетельства совершенного святотатства. И всё же он задал именно его. Не: «Гроб выглядит нетронутым, как Вы считаете, сестра?» Или: «Вы уже звонили в полицию, сестра?» Впоследствии ей оставалось только гадать, было ли это последним проявлением эгоцентризма отца Павла, который хотел, чтобы его приказы беспрекословно исполнялись, или зародившимися в его голове первыми подозрениями, что за неповиновением сестры Джулиан стоит намного большее. Как бы то ни было, пастор явно был не готов к тому, что произошло с ним дальше. Раздался глубокий глухой удар лопатой. И отец Павел рухнул сначала на колени, как подкошенный. Какое-то время он ещё пытался удержаться на четвереньках, поворачивая мутный непонимающий взгляд в сторону сестры Джулиан, замахивающейся снова. Второй удар прошёлся плашмя по скуле, и был не менее громким. В голове Павла он прозвучал оглушительно, словно расколол его череп надвое как гигантский кокосовый орех… Когда сестра Джулиан закончила — отец Павел был давно мёртв. Она начала закапывать могилу с головы. С каким-то наслаждением зачерпнув землю лопатой прямо на лицо мужчины. В какой-то момент раздалось жалкое постанывание, но это заставило её лишь засыпать землю с усиленным рвением. Женщина торопилась. У неё оставалось всего несколько часов до вечерней молитвы, а дел ещё предстояло много: отделить друг от друга все корешки цинерарии, сформировать клумбу, положить заранее приготовленное удобрение, посадить, полить. Она трудилась в поте лица, то и дело поправляя апостольник. Благо, угасающие лучи послеполуденного солнца жарили уже не так сильно. Закончив работу, она вытерла лоб лицевой стороной грязной ладони. Глубокий вдох. Вот и всё. Теперь никто не узнает. Грязный секрет похоронен. Навсегда. Осталось помыть руки. И помолиться. За душу пастора Павла в том числе. Сестра Джулиан прикусила свою щёку со внутренней стороны, чувствуя уже знакомую боль, только вот она не саднила, как прежде. Женщина тяжело опустилась на скамью перед могилами, любуясь проделанной работой. Колени затекли от долгого пребывания в полуприседе. Грязь под ногтями больше не беспокоила её. Она только что занималась богоугодным делом: ухаживала за садом. Утром выкапывала саженцы цинерарии. Ночью — копала могилу. Сейчас всё пространство у надгробия преподобного Иоанна было покрыто серебристо-пепельными листьями новых растений, в сумерках они походили на застывшее серое пламя. — Ибо прах ты, и в прах возвратишься, — пробубнила себе под нос сестра Джулиан. Все они прах. Отец Павел просто стал им чуть раньше срока. Ничего не вызывало подозрений. Это её работа. Прибраться в церкви. Она просто делала свою работу. Это как выполоть сорняки. Во имя Господа. Джулиан прихватила с собой корзину с клубнями гиацинтов, что росли ранее на могилах преподобных. Теперь им предстояло сменить место. Она поднялась вверх по склону, назад, в прицерковный дворик. Как вдруг что-то привлекло её внимание. На холме, стоял человек в чёрном отглаженном костюме. Его красная бабочка была заметна издалека, и сестра Джулиан на миг замерла, заприметив её — уж слишком этот человек был похож на образ отца Павла из её бесового сна, что она чуть было не приняла его за него. Но это не мог быть преподобный — тот лежал в сырой земле. И точно — незнакомец перед ней худощав, высок, у него чёрные, приглаженные назад волосы. Она никогда не видела его здесь прежде. Новый постоялец или гость их городка? Джулиан приближалась. В её душе росло волнующее и одновременно странно-будоражащее чувство, что этот мужчина всё знает. Будто он видел, что она только что сделала. Но он не мог… отсюда огороженные изгородью могилы не видны. На ходу сестра достала из кармана чёрные чётки и принялась машинально перебирать их. Само это действие всегда успокаивало. Она вдруг и вспомнила, что так и забыла помолиться. Такого с ней не случалось раньше. Не беда. Сделает это чуть позже. Сейчас же её больше волновал человек на холме. Он ждал её. Может, искал местного пастыря? На миг мужчина показался детективом или судьёй, но по мере приближения Джулиан заметила в его чёрных глазах задорные искорки. Будто он одобрял её. Поощрял. «Ну что за мысли?» — одёрнула себя женщина. Это ей просто кажется, из-за того, что она сделала. Скорее всего, молодой человек просто заблудился и хочет спросить дорогу. Незнакомец улыбался ей широкой острой улыбкой… ----- эта работа участвует в конкурсе, если вам она понравилась - не забудьте проголосовать, спасибо.