Сборник. Ловцы и трофеи

Роскошный дорогой лимузин вёз Офелию в мир грёз, пока она наблюдала очереди за хлебом через пыльное стекло. То и дело встречались мужчины в пыльных шляпах, стоявшие на углах зданий. Надеющиеся на подработку они провожали автомобиль взглядами, полными восхищения, зависти и затаённой ненависти. В такие моменты Офелия машинально сжимала маленькую розовую сумочку чуть жёстче. Мальчишки в кепках едва ли не налетали на проезжающие машины у светофоров, размахивая свежими выпусками «Los Angeles Times». И Офелии хотелось спихнуть их дворниками, смахнуть веером. Она ненавидела проезжать эту часть города — в Гувервили всё напоминало падшее с приходом звука немое кино: серость, бедность, хилые лачуги домов. Кризис ощущался здесь наиболее остро. Офелия всегда выдыхала свободнее, когда её лимузин сворачивал в новый строящийся район Миракл-Майл. Ей нравилось новое возвышающееся здание универмага Буллок Уиллшира, которое окружали новые строящиеся дома, подобные океанским лайнерам — восхитительный стримлайн модерн. И вот, наконец-то, её любимое место. «Скоро. Великолепная Офелия Мун в фильме «Последний грех», — гласила надпись мелькнувшей за окном афиши. Она обожала проезжать мимо этого плаката — он буквально скрашивал ей все трудности раннего подъёма и скудного завтрака. Её лицо на нём было безупречно: матовая кожа, томный взгляд в сторону, изящно вытянутая ручка с колечком с большим чёрным бриллиантом на безымянном пальце. Было даже удивительно, что несмотря на все сложности люди всё ещё готовы тратить деньги на кино. Пока банки закрывались, заводы вставали — кинотеатры продолжали продавать билеты миллионами. Впрочем, она могла их понять. За всего лишь каких-то двадцать пять центов любой мог на три часа попасть в мир, где нет голода, пыльных бурь и очередей за бесплатным супом. А ещё спастись от жары в прохладе кондиционеров. Идеальная иллюзия кино помогала всем этим беднякам проживать жизнь вымышленных героев, отвлечься от суровой реальности. Когда-то и сама она была одной из них… А теперь же (и Офелия испытывала чрезвычайную гордость за это) этот мир не просто был близок к ней, как никогда — он буквально стал её новой реальностью. Мир грёз… За него Офелия была готова потерпеть и тяжёлый панхроматический макияж, и ад огромных дуговых ламп, жарящих так, что подтекающий мейк приходилось подправлять гримёрам каждые пятнадцать минут, и холод студийных павильонов, сопровождавший её повсюду, стоило лишь выйти из-под света софитов, скудные завтраки и обеды — всё на жертву фигуре. А также разъедающую кожу головы едкую химию, делающую её локоны популярного платинового оттенка. «Как у Глории, ” — мелькнула в голове Офелии мысль. Её волосы были значительно темнее по природе. Вот Глории не приходилось раз в две недели подкрашивать корни… Она тяжело сглотнула, но дверь лимузина уже распахнулась перед ней, она подала руку и вышла, готовая сиять. Пока гримеры делали свою работу, Офелия бегло просматривала текст сценария в очередной раз. По сюжету она играла роль Сельмы — жены богатого, но стареющего нефтяного магната Гаррисона, которая влюбляется в архитектора Джулиана, прибывшего в их дом, чтобы перестроить их семейное гнездо. Безуспешно женщина пытается соблазнить привлекательного молодого человека, но тот словно бы не замечает её флирта, когда же она пробует действует открыто — Джулиан, являясь другом Гаррисона, с яростью отвергает её чувства. Это заставляет Сельму испытать такой гнев, что она решает уничтожить несостоявшегося любовника. Плетя сеть интриг, она настраивает своего мужа против Джулиана, и в конечном счёте добивается своего — супруг поверил, что друг изнасиловал его жену, и за это он убивает архитектора. В конце фильма мужа сажают в тюрьму, а их состояние уходит на адвокатов и выплату компенсации семье погибшего. Сельма остаётся одна в своём огромном особняке, который уже начали перестраивать и который ей надо покинуть по решению суда, и вспоминает свой последний разговор с Джулианом в этом самом доме незадолго до своего убийства, когда он признаётся, что её чувства взаимны, просто он не может ответить на них — потому что она жена его лучшего друга. Разбитая горем Сельма сходит с ума в финале кинокартины и топится, бросившись в море со скалы. Фильм был снят больше чем на половину. Сегодня ей предстояло отыграть объяснения Джулиана и Сельмы, в которой архитектор, не выдержав нападок женщины, признаётся в том, что её чувства взаимны. Сцена была простой, и вместе с тем вызывала у Офелии смутную тревогу. — Готова, Офелия? — она вздрогнула, режиссёр подошёл так тихо, что его резкий голос напугал. Женщина обернулась — перед ней стоял хмурый Эдди Мэдокс, в элегантном чёрном костюме, брюках галифе и твидовом пиджаке, высокие кожаные сапоги. Он кивнул гримёрше. — Нам с мисс Мун надо перекинуться парой слов. — Мне нужно совсем немного закон… — Потом закончишь, — нетерпеливо рявкнул Эдди. — Ну что такое? — улыбнулась Офелия, как только гримёрша вышла. Она повыше натянула на плечи изъеденное молью дежурное меховое манто, служащее защитой от холода студий. — Глория, детка, у нас проблемы. Офис Хейса прислал ищейку. И этот человек хочет порезать нашу сцену в спальне в лоскуты, — начал Эдди, который редко заходил к ней в гримёрку «просто так». Цензура. Относительно новое явление. И речь шла, конечно же, о сцене между Сельмой и Джулианом, и их страстным «объяснением», которое женщина использовала, описав как изнасилование перед законным супругом. Они должны были снять её не сегодня, а на следующий день. — Я договорился, что ты поужинаешь с ним, — продолжал Эдди. — Очаруй его. Убеди его, что Сельма — не порочная женщина, а просто заблудшая душа. Если ты этого не сделаешь, мы завтра закрываем павильон. — Что, неужели всё так серьёзно, Эдди? — улыбнулась Офелия, мысленно поморщившись от того, что он вновь обратился к ней как к «Глории». Да, конечно, Офелия было её сценическим именем, но она терпеть не могла, когда её звали Глорией. «Как её, ” — промелькнуло в голове девушки. — Ты, наверное, издеваешься? — раздражённо закатил глаза Эдди, нервно заламывая руки. — Эта сцена — это всё, страсть, истинное желание, запоздалое раскаяние. А по чёртову кодексу Хейса они хотят опошлить её до простого «низменного влечения», в котором нет места любви. Глория, они хотят, чтобы я убрал её вовсе — оставив ночь Сельмы и Джулиана лишь выдумкой больного воображения Сельмы! — лицо режиссёра было красным от гнева, несмотря на прохладу комнаты. Глория отвела взгляд. Опять этот козёл прикрывается ей, как ширмой, отправляя заниматься продвижением ЕГО видения! В последнее время цензура особенно лютовала: длительность поцелуя считалась в секундах, каждое платье и наряд осматривался на предмет «целомудренности», сценарии изучались с точки зрения поиска «скрытых смыслов». — Кстати, он будет сегодня на площадке. Так что. Начинай очаровывать, — в конце концов бросил он инструкции Офелии и вышел, оставив её молча негодовать. Офелия передвигалась по заранее очерченным на съёмочной площадке линиям, двигаясь на автомате, не смотря под ноги. Да и это мало бы помогло — лампы горели так ярко, что она не могла ничего видеть. Едва различая лишь лицо Майло Менорса — актёра, играющего роль Джулиана. Зато глаза в кадре блестели. От слёз. Настоящих — глаза резало и они слезились. — Стоп! — раздался громогласный голос Мэддокса, усиленный мегафоном. Режиссёр яростно вскочил с кресла. Его сапоги гулко бьют по деревянному настилу. — Глория! Ты меня убиваешь! — Офелия накрыла глаза рукой, как козырьком, чтобы хоть немного разглядеть выражение лица Эдди, но и по его голосу было понятно — он ею недоволен. — Что это было, Глория? Ты выглядишь так, будто забыла, как дышать! У нас тут страсть, а не приступ астмы! Мы тратим серебро на этой пленке, детка, начни уже работать! — надрывался мужчина. Он всегда звал её «Глорией», когда был зол. Словно бы отнимая у неё звание той самой «Великолепной Офелии Мун» одним именем… напоминая ей, что она лишь жалкая девчонка из пригорода Нью-Джерси, а не блистательная кинодива. Женщина поморщилась. Она чувствовала, как под носом скопились пятна пота, и гримёрша тоже должна была это заметить и вот-вот подбежать к ней с тряпкой и кисточкой. — Покажи мне страсть! Ревность! Ярость отвергнутой женщины! И лишь потом — после его признания дай мне искру в глазах! — орал Эдди, но тут вдруг внезапно на съёмочной площадке раздался многозначительный кашель. Офелия смогла разглядеть, как режиссёр опешил и обернулся с презрением глядя на какого-то человека, поднявшегося с кресла позади него. А когда тот заговорил — это было шоком — кто-то посмел перебить режиссёра, устроившего разнос. — А я считаю, что в этой сцене всё сбалансирована. Героиня испытывает душевные страдания из-за своих неправильных чувств, она знает, что неверность не может быть оправдана страстью, её слёзы вызваны тем, что она уже осознаёт глубину своего падения, — раздался холодный вкрадчивый голос, резко контрастирующий с эмоциональной речью Эдди. Презрение на лице режиссёра, казалось бы, можно было потрогать руками. Мужчина лишь отшатнулся и молча направился в сторону своего кабинета, жестом обозначив перерыв в съёмках. Офелия тяжело выдохнула, обменялась с Майло тяжёлым понимающим взглядом, в котором было лёгкое выражением вины — это был уже третий или четвёртый запоротый дубль. Наконец, она смогла выйти из-под удущающе-ослепляющего света прожекторов, проморгаться, помощники тут же принесли ей её меховую накидку. Раздосадованный Эдди не сказал, насколько длинным будет перерыв, так что съёмочная группа замерла, оставшись без дальнейших инструкций. Продюсер и ещё пара помощников режиссёра помчались следом за Мэддоксом для получения дальнейших инструкций. Температурный контраст был ещё одним напрягающим фактором для Офелии. Он доводил до исступления. Её открытые плечи мгновенно покрылись мурашками в тени, а лицо всё ещё пылало от ламп. Она раздражённо оттолкнула гримёршу, слишком настойчиво водящей сухой салфеткой у её губ, промокая капли пота. Ей как никогда хотелось выйти отсюда на залитую солнцем улицу — но делать этого в сценическом гриме нельзя. — Удивительно, как в этом месте можно одновременно сгорать и замерзать, не находите? Прямо как в чистилище, — внезапно через помощников к ней протиснулся мужчина. Он галантно протянул Офелии бокал ледяного шампанского. Она с благодарностью приняла его — в горле пересохло. Актриса окинула незнакомца взглядом: элегантный твидовый чёрный костюм, белая рубашка, красный шейный платок. Она точно не видела его здесь раньше, а ещё этот голос — именно он прервал Эдди. Офелия обворожительно улыбнулась, с досадой понимая, что в таком раздрае ей будет сложно «очаровывать». Ей слишком холодного и жарко одновременно, её только что отчитали перед всей съёмочной группой. Но тем не менее перед ней стоял именно он — сам великий цензор, человек, чей авторитет на съёмочной площадке был выше Эдди. Вот он. Палач и инквизитор их будущего фильма, который может и вовсе запретить показ, невзирая на все приложенные усилия. — Мы знакомы? — обворожительно улыбнулась Офелия. — Ох, отнюдь, прошу прощения, — галантно продолжал мужчина, его иссиня-чёрные волосы поблёскивали в мерцании сценических ламп. — Аластор Мердок. Ваш покорный слуга, прислан в качестве нового цензора для вашего фильма. Мы ужинаем сегодня вместе, Офелия, или, мне лучше звать вас Глория? — широко улыбнулся он. — Офелия мне ближе, — поспешила заверить она. Но не успела она добавить что-то ещё, как один из помощников режиссёра вернулся и объявил о прекращении съёмок на сегодня. Аластор подмигнул на прощанье и растворился в толпе снующих сотрудников. А Офелия вяло направилась обратно в гриммёрку смывать осточертевший слой румян. Вторую половину дня она была «живой куклой» в ателье — её платья к новым фильмам зачастую шились прямо на ней, чтобы подчеркнуть каждый изгиб. Сидеть, двигаться или дышать в них не предполагалось. Новая ательерша посетовала, что она «опять поправилась в боках», и ей следовало бы получше контролировать себя. Офелия заметила, как та покосилась на неё, словно бы за «поправиться» ожидалось что-то ещё, что-то непристойное, как весть о наборе веса из-за внезапной беременности, что случалось с актрисами. Офелия молча скрежетала зубами и неистово ждала вечера, обдумывая, что бы такого можно сказать Аластору? Как и все члены съёмочной группы она боялась режиссёра, но осознание того, что этот человек заставил сегодня Эдди замолчать одной фразой и вывел его из себя настолько, что тот отказался продолжить съёмку — вызывало практически благоговейный ужас. А ещё любопытство. Офелия не могла отрицать, что этот мужчина вызывал любопытство. Манил. Тянул. Человек, чья сила была выше эпатажного и заносчивого Эдди. Тихий и размеренный, спокойный и имеющий власть. Он не мог не привлекать молодую амбициозную актрису. Прежде чем Офелия покинула студию, она вновь пересеклась с Мэддоксом. — Помни, о чём я тебе говорил, — процедил он сквозь зубы, всё ещё недовольный. Она улыбнулась, готовая выйти в свет, красивая, как никогда, в утончённом вечернем туалете, свежая и пахнущая дорогим цветочным парфюмом с нотками фиалок. *** — Я думаю, вы делаете всё правильно, душенька. Вы, как никто другой чувствуете свою героиню. Думаю, вам следует настоять на своём видении, — подбодрил её Аластор. Он оказался таким же галантным, как она и предполагала. Во время ужина он то и дело подливал ей ещё шампанского, бодро обсуждал фильмы, актёров, самого Эдди, называя его эксцентричным и «не чувствующим ответственность за моральный посыл своих фильмов». Офелия смеялась над шутками, а также игриво назвала мораль Аластора «слишком рафинированной». — Ну что плохого, в самом деле, Аластор? Сельма, в конце концов, получит свою заслуженную кару — утопление в океане. И аудитория поймёт все её душевные страдания, — улыбнулась она, взяв бокал в руки. Уголки губ мужчины подёрнулись в лёгкой усмешке. — А вы, Офелия, верите в раскаяние своей героини? — внезапно спросил он. — Ммм… ну разумеется, вы ведь и сами сказали, что я понимаю её, как никто другой, — буднично отозвалась она. — А что для вас раскаяние, Офелия? — Ох, это… — на мгновение она сбилась, задумавшись. — Когда испытываешь горький стыд за содеянное, — лаконично закончила она. — И вы когда-нибудь испытывали нечто подобное? — Ммм… — Офелия приподняла бокал и задорно рассмеялась. — Боюсь, Аластор, за свою жизнь я не сделала ничего плохого, чтобы всерьёз раскаиваться. — Как же вы тогда играете, Офелия? Раз вы не знаете, что такое стыд? — В этом заключается мастерство актёра, Аластор. Нам не обязательно совершить измену, чтобы представить себя на месте неверного супруга. — Или совершить преступление, чтобы осознать раскаяние преступника? — подхватил цензор. — Верно, — радостно кивнула Офелия, чувствуя, что она явно нравится ему. Её щёки горели. Возможно, она-таки простыла сегодня на студии. Жар не был связан со смущением. Она рассеянно прижала к лицу прохладный бокал. — Что ж. Действительно, было бы ужасно, если каждому актёру пришлось бы убить человека ради того, чтобы правдоподобно отыграть гангстера, что скажете? Офелия глубоко вздохнула и кивнула Аластору. — А вы когда-нибудь играли убийц, Офелия? — Боже упаси, — всплеснула она руками. — То есть, вы играете эту роль впервые? — Я? Но Сельма никого не убивает, — она рассмеялась снова. — Вы точно ознакомились с сюжетом, Аластор? — Ну отчего же? Я прочитал каждую строчку. Сельма убивает Джулиана. — Вовсе нет, это всё Гаррисон, — отмахнулась Офелия. — Кхм… А мне казалось, что Гаррисон лишь жертва, которую ввели в заблуждение. А настоящая убийца — Сельма. Гаррисон лишь тупой молоток, действующий по воле этой женщины. — Хмм… а это глубокая мысль, Аластор. Тем не менее, Гаррисон — взрослый человек, и он мог бы не поверить словам своей жены или же обратиться к адвокатом, но вместо этого он выбирает самосуд, — всплеснула руками Офелия. Этот разговор начинал казаться неловким. Она уже мечтала о том, чтобы вернуться к себе, на Беверли-Хиллз, снять неудобные туфли, принять ванную и вытянуть ноги в своей постели. Мужчина кивнул. — Есть одно «но» — Сельма хотела смерти Джулиана. Потому что завидовала ему. Она не могла быть с ним, не была свободной, не могла жить свою идеальную жизнь. Она решила, что уничтожение — наилучший вариант. — Возможно, — когда мужчина спорит, проще согласиться, так что Офелия лишь пожала плечами. — И тем не менее, Эдди очень хочет, чтобы искра искренней любви между этими двумя была всё же показана на экране — только так кинокартина будет выглядеть правдоподобно. Сельма не просто падшая женщина, она заблудшая душа, которая не нашла спасения. — Заблудшая душа, искренне пожелавшая смерти другой душе? — хмыкнул Аластор, не соглашаясь. — Ох, это было сиюминутное желание, вызвавшее раскаяние. — И мы снова возвращаемся к тому, что есть раскаяние. Вот вы бы, согласились бы всё переиграть? Поступить иначе? — Что? — она осеклась. — На месте Сельмы. Она раскаялась только тогда, когда поняла, что преступления мужа разрушило её жизнь. А если бы всё сошло ей с рук — сожалела бы она о смерти Джулиана? — Да, разумеется, — с жаром отозвалась Офелия. — Зачем? — этот вопрос ввёл её в ступор. — Что значит «зачем», Аластор? Убивать людей неправильно. — Неправильно ли? — улыбка мужчины стала острой. — Или становится неправильным, только когда приходится считать потери? Офелия прикусила нижнюю губу, она машинально коснулась кольца на своём пальце, стискивая его. — Мы показываем в кинематографе последствия, чтобы убедить широкую аудиторию, что убивать — неправильно. Вам не кажется это забавным? Что человека всегда нужно убедить в том, что за грехи будут последствия, и только это удерживает публику от прегрешений, — продолжал Аластор. — Но вот вы в это верите? — Во что, Аластор? — В возмездие. Офелия улыбнулась. — Ну, разумеется. Аластор громко рассмеялся. — Что ж, вы отвечаете абсолютно правильно. Вас можно интервьюировать хоть сейчас, — одобрительно кивнул мужчина, приподнимая бокал. — Предлагаю тост — за вас, вы обворожительны, и как никто другой знаете, что публика — это капризный ребенок. Она хочет верить в ангелов. И моя работа — следить, чтобы ни одно пятнышко грязи на вашем платье… или на вашей душе… не испортило им аппетит. Его речь показалась странной, настораживающей. Но Офелия лишь широко улыбнулась ему. *** — Вопрос улажен, сцену дозволено оставить, — заявил Эдди на следующий день, и Офелия заметно приободрилась. Он отозвал её в сторонку перед началом съёмок. — Ну вот видишь, — не без гордости отозвалась актриса, ища глазами Аластора. Но Эдди лишь закатил глаза. — Это не твоя заслуга, — грубо осадил её режиссёр. — Майло постарался, — пояснил он. — Что? Ты же не думала, что я одну тебя попрошу повлиять на цензора. В смешке мужчины прозвучало самодовольство. — И ты позвал меня, чтобы сказать об этом? — язвительно поинтересовалась Офелия. — Да. А ещё и то, что твой оклад урезается на тридцать процентов. — Что?! — возмущение в её голосе прозвучало откровенно ярко. — То. Ты знаешь, что происходит. Ты — не исключение. Всем сейчас урезают гонорары. — Но до сих пор это не касалось тех, чьи имена собирают залы! — попробовала возразить она. Это было правдой. Как бы не боготворила она киноиндустрию — кризис коснулся и её. Из пяти её помощниц у неё осталось только две. Сократили и парочку световиков и одного звукооператора. Но до сих пор это не касалось её. Великолепной Офелии Мун. Звезды, чьё имя делало кассу. — О, а твоё ли имя собирает залы, Глория? — усмехнулся Эдди. — Или же… я должен сказать, Эмма? — продолжил он раньше, чем у неё вырвался очередной протест. Теперь же он так и застрял в горле. Она впервые порадовалась, что на ней толстый слой грима, без него она, должно быть, заметно побледнела или впала в краску. Но макияж помог ей сохранить невозмутимое выражение лица. — Что? — недоумённо спросила она. Эдди изогнул губы в презрительной усмешке. — То. Я работал с Глорией. Неужели думаешь, что тебе удалось обмануть МЕНЯ? Глория выдавала этот гнев одним взглядом, а ты вечно словно напуганная мышь… да, у неё был паршивый голос, поэтому я не видел её будущего в звуковом кино. Представь моё удивление, когда я увидел тебя? — усмехнулся Эдди. — Вернее будет сказать, услышал. А ты меня словно не узнала. Но знаешь что. Имя Офелии действительно что-то да значит. А потому я не гоню тебя взашей, но если ты продолжишь переводить мне плёнку — о карьере актрисы можешь забыть! И да, чёрт возьми, ты злишься на меня сейчас, так используй уже эту злость, раз сыграть её ты не умеешь! — грубо закончил Эдди и отошёл к съёмочной группе, оставив Офелию стоять с горящими ушами. Она нервно сжала руки в кулаки. «Он знает! Он знает! Знает!» — проносилось в её голове паническое. — Офелия? — вдруг раздался за её спиной деликатный голос. Она вздрогнула, то ли от холода, то ли от неожиданности. Это обращение прозвучало словно ВНУТРИ неё. Аластор внезапно оказался рядом. «Он слышал?» — нервно подумала она. Но нет же, он подошёл только что. — Помните, что я вам вчера сказал? — ободряюще улыбнулся цензор. — Вы лучше знаете своего персонажа. Она хотела что-то ответить, но вот послышался сигнал занять свои места. И Офелия лишь скованно улыбнулась ему, проследовав на свою исходную позицию. Воспользоваться злостью. Так, значит. — Что он хотел? — одними губами шепнул Майло, вставший напротив неё. Офелия смерила своего партнёра взглядом. Моложе её на семь лет. Амбициозный. Неоднократно оказывающий ей знаки внимания. И так правдоподобно трепетный в сценах между Джулианом и Сельмой… Она прикусила нижнюю губу настолько, чтобы не повредить помаду. — Урезал мой гонорар. — Цензор? — удивлённо изогнул бровь Майло. — Да нет же, — раздражённо добавила Офелия. — Эдди… Лицо Майло исказила гримаса понимания, но вот последовала новая команда от Мэддокса… Злость на режиссёра, страх сделали своё дело. Как ни странно помогло ещё и что вместо пытхтящего над собой Майло Эмма представила Аластора… как он сжимает её в своих решительных мужских объятиях, уводя на сторону греха. Мысль о цензоре почему-то пробирала до костей и одновременно манила. И актриса отнюдь не удивилась, когда в конце изнурительно жарко-холодного дня, она вновь столкнулась с Аластором. На выходе из студии. И он любезно предложил ей «прокатиться». Рядом поджидал её лимузин, а ещё она помнила разочарованное лицо Майло, которому отказала в ужине. Но вот Аластор открыл перед ней салон своего автомобиля, как сердце Эммы затрепетало. Из машины пахло дорогой обивкой кожаных кресел и солидным мужским парфюмом, и таинственная полная мрачной задумчивости улыбка цензора влекла её, манила. Она порхнула на пассажирское сидение, словно мотылёк на свет, задорно посмеиваясь, глядя, как уверенно двигаются его руки: вставляют ключ зажигания, снимают машину с ручного тормоза, скользят по рулю. Он смотрел на неё. Любовался. Алчность в его глазах отзывалась в ней. А темнота его радужки казалась чем-то знакомым. Почти родным — Куда мы едем? — спросила Эмма на половине пути. Слишком долго. Это начинало настораживать. Изначально она подумала, что они направляются в ресторан, но огни знакомых улиц с заведениями высокого класса остались давно позади, оставляя ощущение лёгкой тревожности. — Тебе понравится, Офелия, — заверил Аластор. — Я хочу вдохновить тебя. Эмма-Офелия поёжилась, когда они выехали за город. И огни остались далеко позади. Автомобиль остановился спустя около часа пути. Аластор вышел. Стоило ему открыть дверь, как Эмма услышала рокот омываемых скал и шум прибоя. Он открыл ей дверь и галантно протянул руку. Она вышла следом. Аластор не отпустил её руку, продолжая сжимать её в своей крепкой ладони, когда они подошли к самому краю. Туфли её вязли в камнях и мелком песке всю дорогу, но она чувствовала словно бы магическое притяжение этого момента, следуя за своим безмолвным уверенным спутником, который словно бы парил, не испытывая никаких неудобств. — Смотрите, Офелия, — тихо проговорил Аластор, — отсюда Голливуд кажется всего лишь россыпью дешёвых огней, — его вкрадчивый голос врезался в память, отпечатывался не хуже букв «HOLLYWOODLAND», видневшихся вдалеке серый и едва различимый, он поочерёдно мигал то «HOLLY», то «WOOD», выше глади залива Санты-Моники внизу, долина наполнилась синим маревом. Ночной Лос-Анджелес мерцал огнями главных улиц. Сам район кинопремьер выделялся как сияющий световой маяк на общем фоне, озарённый светом прожекторов новых кинолент. Дух захватывало от одного взгляда на великую долину грёз. — Здесь нет ни цензоров, ни режиссеров, — прошелестел голос Аластора, вставшего позади неё, он слегка придерживал её за талию, стоя практически на самом краю утёса. — Только закон гравитации. Вы ведь репетировали прыжок? Представьте, как делаете шаг. Почувствуйте, как водяная гладь ждет вашего раскаяния. Офелия тяжело сглотнула. Распростёртый под ними океан напоминал жидкий свинец или… может быть, битум? Сердце встревоженно ёкнуло. Она откинула голову назад, упираясь затылком в плечо Аластора. — Вы привели меня сюда, чтобы я почувствовала раскаяние? — насмешливо поинтересовалась она несмотря на то, как бешенно её сердце выбивало ритм. — Я хотел, чтобы вы увидели, как здесь всё очень красиво, Офелия. Я знаю, каково это — притворяться кем-то ещё. Должно быть, вы испытываете колоссальное напряжение, дорогая моя. И иногда… всем нам нужно показать себя. Настоящего. И увидеть с высоты птичьего полёта то, что вызывает у нас такой трепет. И тогда, быть может, нам хватит смелости признать, что всё это — незначительно. Его рука обвила её вокруг туловища, обволакивая, словно в защитный кокон, притягивая ближе к себе. И она почувствовала прижимающееся к ней мужское тело. Она замерла в томном предвкушении. — А я думала, что вы непереносимый ханжа, Аластор, — спустя время заметила она. — Моя задача — заботиться о моральном облике вашей аудитории, Офелия, а не о вашем, — усмехнулся он. И это прозвучало так естественно, так правильно, так хорошо. Она повернула голову. Он увлёк её в поцелуй. Горячий, пламенный, жаркий. И это был самый настоящий поцелуй в её жизни. Не как в кинолентах, не дурацкие примитивные лобзания кавалеров типа Майло. Аластор действовал решительно. Почти агрессивно, он прижимал её к себе, загораживая от ветра, и целовал так страстно, что это кружило голову, становилось тяжело дышать. Воздух в лёгких заканчивался, но прерываться не хотелось. Она уже чувствовала его прижимающееся к ягодицам возбуждение, жар его тела, трепет его ласк, скользящих по её груди. — Может, вы бы хотели продолжить знакомство в моём номере? — тихо шепнул Аластор, прижимаясь губами к её вискам. И Эмма подумала о том, что подобное предложение из уст любого другого мужчины оскорбило бы её, прозвучало слишком грубо и омерзительно. Но когда это говорил цензор… Её руки обвили его плечи в знак согласия, она повернулась к нему, готовая дарить ему эту ласку. Отель «Chateau Marmont» встретил их серыми башенками черепицы. Номер Аластора напоминал неплохо оборудованную просторную квартиру с мини-бассейном под открытым небом. Эмма скинула с себя вечернее платье, оставшись в одних чёрных трусиках. Он смерил её тело улыбкой, прежде чем его рука жадно легла на её грудь. Но она уже жадно расстёгивала его рубашку. Чёрт возьми, она никого ещё так не хотела. Освобождая его бледное аристократическое тело, она уже жаждала его в себе. Как женщина, всегда точно знающая, чего она хочет. Её губы ласкали его шею, проходясь языком от кадыка до ложбинки между ключицами, когда Аластор милостиво скинул свою рубашку на пол, освобождая упругий торс. Руки её жадно скользнули по нему, останавливаясь на розовых сосках, ниже, к животу, скользнув под ткань его брюк, нащупывая упругий член. Аластор расстегнул ширинку, спуская с себя штаны, тяжело придыхая, когда ладонь Эммы обхватила его, скользнула вверх и вниз. Он едва подавил стон, когда женщина опустилась перед ним на колени и вобрала в себя жаждущий ласки член. Губы её ласкали, дарили тепло, ощущение желанности, принятия. Язык умело скользил по головке. И вот он не сдержался и толкнулся внутрь. Он продолжал это в умеренном ритме, глядя, как Эмма ласкает себя, стоя на коленях. А затем цензор заставил её подняться и опрокинул на кровать. Он отогнул ткань тонких кружевных трусиков, поглаживая мокрые половые губы, проникая в неё пальцами, вызывая жалобный просящий стон. Он отогнул их и вошёл медленно до самого основания. А когда девушка обхватила его ногами и изогнулась навстречу — толкнулся уже намного грубее, трахая её с нарастающей амплитудой, сжимая грудь, проводя языком между приоткрытых губ. Эмме казалось, что не было у неё любовника лучше Аластора, внимательнее Аластора, чувствительнее к её настроению. Даже язык его, казалось, творил невероятные вещи. Он проникал в её рот, её уши, ласкал её соски, половые губы, проникал в неё. И это было так восхитительно хорошо. У Аластора напрочь отсутствовал стыд, вопреки всем его словам о пользе цензуры. Этот мужчина не просто знал, как доставить удовольствие женщине — он искренне наслаждался этим… *** Утро напоминало Эмме похмелье. Тяжкое. Тупое. Осознание, что она лежит в кровати не в своей постели в Беверли-Хилз, а всё ещё в номере Аластора, смутило её. Она поднялась, подбирая под себя ноги и закрываясь одеялом. Офелия тупо уставилась на ухмыльнувшегося Аластора, приподнявшегося на локтях. Он поглядил её по щеке, вытянув ладонь. — Ну, хочешь позавтракать? — спросил он. Офелия на миг замерла. — Мне пора в студию, — озвучила своё намерение она, поднимаясь из постели, сгребая одеяло и направляясь в душ. Внезапно забравшийся следом за ней в кабинку Аластор выбил её из колеи, но уже вскоре она стонала, стоя рядом с ним, чувствуя его ласкающую руку у себя между ног и отвечая на его поцелуи. Оргазм накрыл её яркой волной, оглушительной, тяжёлой, заставляя тянуться следом за Аластором, насаживаясь на его член. Восхитительно прекрасно. И плевать, что она почти опаздывала. Что ей необходимо было ещё заехать переодеться. Главное, Аластор был с ней, обнимал её за плечи, целовал, трахал. Человек, который мог заткнуть самого Эдди Мэддокса. Офелия прибыла в своём лимузине. На съёмочной площадке она то и дело ловила на себе алчный взгляд Аластора. Она путала реплики, была взволнована. Эдди был вне себя, но, прикрывшись ладонью, актриса видела, как цензор отвёл режиссёра в сторону и о чём-то долго шептал. Всё сильнее мрачнеющее лицо Мэддокса вызывало у Офелии лишь злорадство. В конце концов, Эдди не заставил её переснимать сцену, оставив «всё как есть». Вечером, когда безмолвная новая гримёрша снимала её макияж, в дверь постучали. Сердце её сделало трепетное сальто — первая мысль была об Аласторе, но то, к сожалению, оказался Майло. Молодой человек долго мялся на пороге, пока Офелия не прогнала гримёршу. — Ну? — серьёзным нетерпеливым тоном спросила она, разворачиваясь к юноше. — Я долго думал о том, что ты сказала. О гонорарах, — начал было он. — По-моему это несправедливо, и Мэддокс просто придирается к тебе. Офелия помедлила с ответом. Майло хочет затащить её в постель. Иначе бы он всего этого не говорил. «Мужчины, ” — мысленно закатила глаза она. — Если бы всё ограничивалось только придирками, — страдальческим тоном протянула она отводя взгляд вверх и прислоняя к уголкам глаз кончики пальцев, так, словно у неё мгновенно выступили слёзы. Она потянулась за салфеткой, поворачиваясь обратно к туалетному столику. Старый добрый приём мыльных опер. У мужчин одни штучки, у женщин — другие. И вопрос только в том, кто кого переиграет, верно? Шмыгнуть носом получилось реалистично — в этом адском холоде не нужно имитировать насморк. — Что… что ты имеешь в виду? — с тревогой поинтересовался Майло. «Наивный дурак, ” — пронеслось в голове Офелии. — Ох, Майло… если бы я только могла тебе рассказать, — она прикрыла рот рукой, внимательно наблюдая за его реакцией. Молодой человек нахмурился. — Ты всё можешь мне рассказать, Офелия, — прозвучало упрямо. — Стало быть, твой гонорар остался прежним? Майл смущённо потупился. — Ну… Мэддокс сказал, что со следующего фильма придётся немного затянуть пояса, — признал он. — Что ж, думаю, тебе никаких предложений, как можно «оставить всё как есть» не поступало? — сдавленным тоном произнесла она, прикрыв рот салфеткой. — Офелия, он же не имел в виду… — но глядя, как глаза Офелии увлажнились, Майло яростно воскликнул: — Вот мерзавец! Она ответила короткими активными кивками, а потом принялась обмахивать лицо руками, чтобы сохранить грим. Салфетка в её руках резко пахла пряной свежей парфюмированной водой, от которой у неё всегда случался приступ аллергии и слезились глаза… Когда они вернулись на площадку Майло был мрачен. На этот раз он срывал дубли, но ему, наконец-то, удалось взять себя в руки. И они отсняли сцену убийства Джулиана. Когда Офелия шагнула в желанную темноту и прохладу, она принялась искать глазами Аластора, но цензора нигде не было видно… «Мужчины…» — в сердцах подумала актриса. Что ж. Всё может быть, этот раунд она проиграла. *** Она долго вглядывалась в бездну. И в какой-то момент ей показалось, что под толщей воды проплывает силуэт. Глория открыла глаза. Стремительно, резко. Эмма отпрянула, и из тёмной глади восстало нечто. Вертикально, как из гроба, шагнула фигура. Чёрная, покрытая битумом, хрипящая, она двигалась плавно по поверхности озера, вытянув перед собой кажущуюся обугленной костлявую руку. Эмма закричала, отстраняясь, забиваясь в угол комнаты. — Ты… украла… украла меня! — шипел силуэт, и голос напоминал плавящийся под раскалёнными прожекторами кипящий асфальт. Раздался низкий утробный рокот, идущий словно из-под земли. На вытянутом пальце блестело, мерцая, чёрное кольцо. Бриллиант в оправе из белого золота. — Неправда! Ты обещала! Ты мне обещала! Если бы не это — ничего бы не случилось! ты хотела обмануть меня! — заверещала Эмма, пытаясь прикрыться от призрака тонкой вуалью занавесок, отползая на четвереньках. Как вдруг пол под ней застрясся, под ней будто разверзалась бездонная яма. Поверхность превратилась в чёрную трясину, она затягивала её за собой, она достигла её лица, и вот уже перекрыла ей рот и нос, закрывая доступ к кислороду, наполняя лёгкие, густая чёрная жижа… Офелия вскочила на ноги, ощущая лёгкие толчки под собой. — Мисс Мун? — в полумраке комнаты проник свет керосиновой лампы. Это была её горничная Риджи. — Мисс Мун, вы в порядке? Актриса схватилась рукой за журнальный столик в поисках опоры. Люстра по центру комнаты угрожающе раскачивалась, так что обе женщины поспешили отпрянуть к дверному проёму. В тишине спальни раздался резкий звук — это треснуло зеркало в тяжелой раме, в которое Офелия смотрелась каждый вечер. Они сбежали вниз по лестнице, которая больше напоминала эскалатор, движущийся во все стороны одновременно. Риджи в холщовой ночной сорочке, актриса — в шёлковом ночном пеньюаре. На лужайке дрожь земли под ступнями ощущалась сильнее, планета словно пыталась стряхнуть Офелию с себя. На улицу сбегались соседи, так же спешно покидающие свои дома. Она бросила взгляд на бассейн, практически инстинктивно, и заметила, что окрестность была влажной от выплеснувшейся воды. Значит, толчок оказался сильным. На мгновение ей показалось, что в клубящийся над поверхностью пар складывается в силуэт. Так что Офелия инстинктивно схватила Риджи под локоть, но та лишь ободряюще произнесла: — Всё в порядке, мадам, мы просто подождём на улице часик, если толчки повторятся. Здесь безопасно, — горничная успокаивающе положила свою ладонь поверх её. Офелия напряжённо вглядывалась в полумрак, но видение рассеялось. Просто дурацкий сон. Вызванный землетрясением. Она выпустила Риджи, и машинально коснулась кольца на своей правой руке, вертя чёрный камень. Он практически ничего не стоил и всё же был первой и единственной вещью, которую та схватила с прикроватной тумбочки, выскакивая из дома. Практически бессонная ночь и тревожный сон дались ей нелегко. Утром Офелия чувствовала себя совершенно разбито. Мешки под глазами наверняка легко будет закрыть гримом, а может, Эдди даже велит их подчеркнуть — сегодня она должна отыграть сцену безумия. Проезжая мимо ненавистного Гувервиля, актриса оглядывала масштабы разрушений ночного землетрясения. Но всё выглядело… буднично. Ни одной трещины на стенах, ни одного закрытого ларька, мальчишки всё также разносили газеты, стремясь залезть чуть ли не на капоты автомобилей. Как вдруг заголовок привлёк её внимание. Эмма резко выпрямилась, практически прижимаясь носом к дверце лимузина. Она опустила стекло. «Шестикаратный вестник смерти: из глубин Ла-Бреа поднято кольцо с чёрным бриллиантом!» — надрывался мальчишка, размахивая газетой. У неё засосало под ложечкой. Она поманила его к себе рукой и протянула несколько пенсов, жадно вырывая печатное издание. Статья была перечитана несколько раз. В итоге выходило, что ночной сторож рано утром обнаружил на поверхности битумного озера подозрительный предмет. Газета вышла в печать буквально час назад. «Никто не знает, как украшение оказалось в нём изначально, но, вероятно, землетрясение вызвало перемешивание слоёв битума, в результате чего кольцо оказалось на поверхности. Ювелирные эксперты уже с полной уверенностью высказались, что это чёрный бриллиант, огранённый не иначе чем в нашем столетии. А значит, в скором времени мы вполне можем рассчитывать на то, что первые авантюристы попытаются доказать своё право собственности на него. В данный момент на озере дежурит патруль полицейских во избежании попыток граждан попытать ещё счастье в поисках «сокровищ Ла-Бреа». Редакция предупреждает — битумные озера могут быть смертельно опасны!» В груди Эммы что-то похолодело. В статье высказывалось несколько предположений, начиная от того, что бриллиантовое кольцо было потеряно незадачливым вором и, вполне возможно, на дне могут быть ещё украшения, до того, что кто-то утонул в нём вместе. «Всплыло кольцо… могло всплыть что-то ещё?» — лихорадочно соображала она. Эмма сжала пальцами виски, откинув газету в сторону. Дурацкий сон выглядел теперь зловещим предзнаменованием. Предвестником бури. Эмма нехотя сняла с пальца своё кольцо — всего лишь жалкий дубликат, который Глория сделала для неё, вероятно, рассчитывая обмануть. Но даже он сейчас мог скомпрометировать — она спрятала его в ридикюль. Немыслимо. Почему сейчас? Она то и дело поглядывала на не предвещающий ничего хорошего заголовок, пока её гримёрша делала свою работу. Какая-то новая девчонка — но Эмме было всё равно никогда не пыталась их действительно запомнить. Черноволосая, курчавая как чертёнок, она выглядела на удивление дерзко. — О, вы уже прочитали новость! — вскинула руки девушка, указывая кисточкой на газету. Эмма безразлично пожала плечами, всем своим видом показывая, что не в настроении что-либо обсуждать. Но девица не понимала намёков. — Мой кузен работает там на раскопках в Ла-Бреа, — торжественно провозгласила она, словно делится великой тайной. — Это не он, конечно, нашёл кольцо, но вернулся утром, взбудораженный, сообщил, что археологам не дают работать — всё пространство озера оцепили полицейские… — Зачем? — тупо уставившись в зеркало перед собой перебила её Эмма. — Ну вроде как боятся, что будет много желающих поискать ещё бриллианты в озере. Так что власти решили сделать это самостоятельно в первую очередь, — глаза гримёрши сверкнули азартом. — Ну, вдруг они найдут что-то ещё… представляющее историческую ценность. Или… того, кто это кольцо потерял? — Что значит того, кто потерял? — Обронить такую ценность дорого стоит… — цокнула языком девица. — Не намекаешь ли ты на то, что этот кто-то прыгнул в озеро следом за ним? — ехидно поинтересовалась Эмма. — Намеренно — вряд ли. Но, может, какая подвыпившая дама сама плюхнулась туда? Или потянулась рукой, когда обронила. Чёрные бриллианты — большая редкость. А этот достаточно большой, как я понимаю. Может, ювелирам даже удастся найти заказчика… Лицо Эммы так и застыло в непроницаемой восковой маске. И виной всему был не грим. Она тяжело сглотнула. «Власти исследуют дно. Ювелиры укажут на заказчика, ” — пронеслось в её голове. А что если так. Если тело найдут — опознают ли Глорию? А может, ей удастся сделать вид, что погибшая — Эмма? Кольцо в её сумке. Стоит ли заявить о пропаже? Может, так это будет казаться менее подозрительным? Покажет свою реплику, расскажет про сестру-мерзавку, сбежавшую с оригиналом? Поплачет на камеру над её судьбой, если тело найдут… В горле Эммы пересохло. Меховое манто не спасало от набежавших мурашек. Резко распахнувшаяся дверь под сквозняком оглушительно хлопнула о стену, напоминая вчерашний звук треснувшего стекла. — Осторожнее, Майло! — воскликнула Эмма, оборачиваясь, пользуясь тем, что её гримёрша уже складывала кисти обратно. Высокий стройный актёр выглядит просто великолепно. Он сиял, как новый кадиллак, с охапкой цветов в руках, которая и помешала ему придержать дверь. — О, прости, Офелия, — взбудоражено начал он. — Ты не оставишь нас? — бросил он гримёрше, девчонка ловко подхватила чемоданчик, которым пользовалась для подправления макияжа во время съёмок и захлопнула за собой дверь. Тишина казалась Офелии чужой, давящей. Майло не спешил начинать разговор. — Это… это тебе, — наконец отмер он, протягивая цветы. «Дурак. В этой ледяной ловушке они завянут за пару часов, ” — раздражённо подумала Эмма, смиренно вымученно улыбаясь. — Я… зашёл сказать, что получил новую роль. Новый контракт. На этот раз главную. В фильме по дикому западу, представляешь, Офелия? Всё, как ты мне и говорила. Она с трудом припоминала тот пустой диалог, которым она часто пичкала молодых начинающих актёров. Что они вот-вот получат свою первую «серьёзную роль». Но теперь, когда её «пророчество», наконец-то, сбылось, она ощущала тихую ярость и досаду — ей самой потребовалось десять долгих лет, чтобы наконец-то получить главную роль в «Последнем грехе». Майло же снимался всего года полтора. Какого чёрта? Должно быть, она не смогла сдержать выражение разочарования на своём лице, так что коллега растерялся. — Прости, Офелия, ты не рада за меня? — Майло, конечно же, рада, — вяло отрицала она, отводя взгляд. — Просто… у меня была ужасная ночь… — Точно, землетрясение же коснулось в основном Беверли. Прости, ты сильно перепугалась? — Майло прошёл в гримёрку и отложил цветы на туалетный столик, положив руку ей на плечо. Офелия томно взглянула на него исподлобья — её глаза завораживали, пленили, в них таилась грусть, боль. — Не только это, — всхлипнула она, отворачиваясь и прижимая к своему лицу любимый реквизит — надушенную салфетку. — Эдди, он… — она судорожно всхлипнула. — Приходил вчера. Откровенно пьяный. Нёс что-то про гонорары, землетрясение стало последней каплей. Майло мгновенно изменился и побледнел в лице. Она поднялась и прижалась к его тёплому плечу. Его рука неловко легла поверх её головы, стараясь не испортить причёску. Офелия злорадно подумала о том, что настроение актёра сошло на нет. Она оттолкнула его и бросилась прочь из гримёрки. Если её спросят, зачем она это сделала — она бы и сама не нашла ответ. Возможно, потому что на жизнерадостное улыбающееся лицо Майло было невозможно смотреть, либо потому что Эдди её окончательно выбесил… Эдди. Офелия смутно подумала о том, что Эдди был проблемой. В связи с новыми открывшимися обстоятельствами с кольцом… Так что, пусть Майло разнесёт эти слухи о том, что Эдди её домогался. Пусть. Зато потом если Эдди попытается рассказать о ней как об Эмме и о Глории — она всегда сможет оправдаться, заявив, что режиссёр просто не чист на руку. Она не нашла свою гримёршу на съёмочной площадке, чтобы та поправила макияж, в первом попавшемся зеркале отметила, что столкновение с рубашкой Майло и пару пущенных слёз её образ вполне пережил. Как она и предполагала, Эдди велел лишь усилить синяки под глазами. Сегодня она, в красивом платье, имела поистине измождённый вид, неудивительно, что даже Майло выглядел напуганным всерьёз. Она готова, наконец-то, завершить картину, сыграть разбитую горем даму. Офелия с помощью одного из мальчишек забралась на постамент, с которого ей предстояло «сброситься». Упасть на маты, пока на неё будет дуть вентилятор с брызгами, изображающим волны. Перед ней была водная гладь, от которой отражался свет прожекторов. Ей надо спрыгнуть чуть левее. Но знакомого голоса в мегафоне о начале съёмок не было слышно. Всегда такой пунктуальный Эдди задерживался. А грим уже начинал течь. Она смотрела на чан с водой, казавшийся таким тёмным, чёрным, как вязкий асфальт. Офелия тяжело сглотнула. Глория обещала ей это кольцо. За то, что та поможет ей с голосом в её сценах. За то, что Эмма фактически отказывалась от собственной карьеры актрисы ради озвучки героини старшей сестры. Бриллиант был подарен одним из поклонников Глории, знавшей её исключительно по имени Офелии. Та жуткая сцена в парке, казалось бы, рисовалась перед глазами Эммы на непроницаемой водной глади. — Ты заказала дубликат, Глория! Ты хотела обмануть меня?! — кричала она, следуя за сестрой после одной из вечеринок. Они вышли из автомобиля, потому что Глории стало «дурно». Что означало, что кто-то перебрал. Сестру вырвало. Эмма помнила, как с отвращением протянула девушке салфетку, чтобы та вытерла губы. Глория икнула. — Каждый заказывает дубликат дорогих украшений, Эмма! Глупо носить на себе несколько тысяч долларов каждый день! — воскликнула она. — Ладно! Тогда не носи. Просто отдай его мне — я буду носить! — ультимативно заявила Эмма, протягивая руку. Но Глория попятилась, подтверждая наихудшие подозрения Эммы. — Ты вообще… вообще заявляешь, словно бы губишь из-за меня свою карьеру, но — посмотри на себя. Что ты вообще… без меня? — Глория вскинула голову. — Ты лишь оправдываешь себя тем, что не можешь быть звездой, потому что помогаешь мне. Но на самом деле, давай будем честны, у тебя просто нет таланта, — она развела руками так, словно констатировала факт. — Вот значит как?! Нет таланта. А кто всего полгода назад предлагал нам вместе быть «Великолепной Офелией»?! Можешь и дальше скрипеть, как старая скрипка — тогда и посмотрим, примет ли тебя мир звукового кино, и где ты без меня окажешься! — огрызнулась на колкость Эмма. Глория ответила ей презрительной гримасой. — Я могу взять и любой другой голос. Ты заменяема! А я… у меня талант. Эмма стиснула зубы. Она знала, что в какой-то мере Глория была права, но от этого стало только ещё обиднее. — Дай кольцо, — она сделала шаг вперёд, протягивая руку. Но Глория рассмеялась ей в лицо, тогда Эмма попыталась отобрать украшение, впиваясь ей в запястье. — Ты обещала! Какое-то время женщины толкались на лужайке, когда наконец-то Глории удалось вырваться из хватки сестры, но тут её нога подогнулась — каблук наткнулся на что-то твёрдое. И она упала, плюхнувшись в грязь. Эмма громко рассмеялась. — Посмотри на себя, «Великолепная Офелия», — язвительно протянула она. — Я вижу лишь высокомерную алкоголичку, вымазанную в грязи. Здесь отчего-то пахло мазутом и какой-то гнилью. Этот запах раздражал нос. Глория неуклюже барахталась, силясь встать из лужи, но не могла, что выглядело комично. — Я… обронила его, — вдруг раздалось её напуганное. — Ты что… кольцо потеряла? — Эмма приблизилась, видя, как Глория пытается словно нашарить рукой что-то в темноте, но резко остановилась, услышав полный ужаса голос сестры. — Эмма, я не могу… не могу подняться. Оно тянет меня. — Ты что совсем вкрай упилась? — раздражённо закатила глаза Эмма, она протянула Глории руку, и её тут же схватила противная пахнущая чем-то химическим ладонь сестры. Она попыталась вытянуть её, но, к своему удивлению, не смогла. Лишь сама чуть не упала в воду… Но тут к ней вдруг пришло осознание, которое заставило её резко оттолкнуть сестру, понимая, что такими темпами она не удержится, и Глория утянет её за собой. — Эмма! — в отчаянии воскликнула Глория, продолжая барахтаться, она увязла уже по пояс. Так как она упала боком — левая сторона её тела была погружена сильнее. Эмма тяжело сглотнула. — Я… я не… — она лихорадочно соображала. Битумное болото. Вот что это. Это объясняло и запах нефти и гнили. Это вовсе не со стройки и не вонь грязных улиц, это останки утонувших животных. Они оказались в том самом злополучном парке. Эмма осмотрелась по сторонам. — Тут где-то должна быть охрана, — воскликнула она, оглядываясь. — Помоги мне! — голос Глории срывался на крик, ей было ощутимо тяжело двигаться, и даже дышать. Вязкая чёрная жидкость была слишком близко с её левым ухом, и она удерживала голову над поверхностью с видимым трудом. — Я сейчас! Я найду кого-нибудь! — воскликнула Эмма и правда понеслась вперёд, озираясь в поисках будки сторожа или людей. Её вдруг осенило, что если у машины она сможет посигналить и привлечь кого-нибудь. Как вдруг до неё донёсся отчаянный голос. Крик. — Чёрт-та-с-два, Эмма! Если ты меня не вытащишь — никто из нас не увидит красной дорожки! Ты посредственность и бездарность! Услышав это… Эмма замедлила шаг. Глория кричала ей вслед. Сыпала проклятиями, мольбами. Но звуки её голоса всё отдалялись. Казалось, что они доносятся из кинофильма. да, как в зале, где пахло карамельным попкорном, в полумраке, когда она сопереживала происходящему с героями на экране… Но всё это было лишь маленькой полуторачасовой драмой, вот-вот зажжётся свет и… Окажется, что только что показанная трагедия — лишь иллюзия. Ночной воздух Лос-Анджелеса был густым и плотным, без намёка на прохладу. Эмма завела мотор автомобиля и сделала глубокий вдох. Прежде чем пристегнуть ремень. Она внимательно вчитывалась в заголовки газет на следующее утро. Как ни старалась, она так и не смогла найти то место, куда они приехали в ночи днём. Глория исчезла также бесследно, как когда появилась Офелия Мун. Она одна осталась на бумаге. С этим именем были связаны все контракты, гонорары… слава. Через день Эмма купила светлую краску для волос… «Там внизу очень тесно, Эмма. Столько костей… Но ваша сестра выглядит удивительно хорошо. Битум сохранил её гнев так же безупречно, как и её профиль, ” — вдруг раздалось тихое в самое ухо, так что Эмма вскрикнула, оступилась с платформы и рухнула вниз. Ледяная вода поглотила её. Сводя мышцы, сковывая движения. Она безуспешно барахталась, стремясь выпутаться в своём бесконечно длинном платье, увлекающем её на дно. Воздуха в лёгких не хватало, грудь сдавливало, словно вода была другой, куда более плотной субстанцией. В какой-то момент ей показалось, что это конец, когда чья-то рука схватила её и вытащила на поверхность. Долгожданный глоток кислорода. Тяжёлый кашель. И перед ней лицо напуганного ассистента, подтянувшего её на бортик. Офелию трясло мелкой дрожью, она откинула со лба спутанные волосы. Это конец. Она нескоро ещё просушится. Эдди будет злиться. Платье… придётся менять. Грим наносить повторно. Её вытащили, кто-то накинул на её плечи одеяло. Зубы стучали, не попадая друг на друга. Но она оглядывалась. Она искала глазами Аластора. Того, чей голос почудился ей на платформе. Однако ни цензора, ни Эдди до сих пор не было на площадке. Как вдруг павильон разразился криком. Отчаянным, страшным. Офелия решительно оттолкнула столпившихся подле неё людей и направилась на голос. Ей отчего-то показалось, что этот источник звука касается её напрямую, что ей обязательно нужно всё узнать, увидеть лично. Она оказалась одной из первых у кабинета Эдди Мэддокса. Офелия видела Майло с окровавленным полотенцем в руках, подле безжизненного тела режиссёра. — Я не… не хотел, — лихорадочно повторял он. — Он сам… он упал… Майло вдруг столкнулся с ней взглядом, он посмотрел в поисках поддержки, прошептав одними губами: — Я просто хотел защитить тебя… Офелия пришла в ярость. Она оттолкнула первого помощника, стоявшего прямо перед ней. — Ты идиот, Майло! — воскликнула она. Всё ещё мокрая, продрогшая до костей, но ярость в её груди была поглощающей, нечеловеческой, она жгла её изнутри, как холодная вода, всего несколько минут назад раздирающая её лёгкие, теперь всё в ней горело. — Одна сцена! Оставалась всего одна сцена! Кто теперь одобрит кадры?! Кто доснимет фильм?! Кто… кто… — Офелия начинала задыхаться. Первый помощник попытался взять её за руку и просил принести успокаивающие соли. Она огрызнулась на него. Как он не мог понять, что она — в порядке! Майло — вот источник проблемы! Этот фильм… должен был сделать её звездой. А теперь же… да, вероятно, актёр действительно просто толкнул Эдди, а тот споткнулся и приложился затылком об угол деревянного массивного стола. Какая глупость… Офелия вырвалась из толпы людей. Ей нужно было немного пространства. Немного места… Вздохнуть свободнее, выйти из этого холода куда-то, где можно согреться. Она поднималась на крышу. Никто даже не попытался остановить её, последовать за ней. Все были слишком заняты произошедшим. Майло и телом. Распахнутая дверь. Солнечный свет. И одинокая фигура в чёрном пиджаке. Офелия, вернее, Эмма, ничуть не удивилась, заприметив её. Она решительно направилась к Аластору. Звук звонкой пощёчины. — Милая моя? — изумлённо уставился на неё мужчина, впрочем, ей показалось, что его удивление, как и гнев были напускными. Он неизменно улыбался ей одними глазами. — Ты всё знал! Ты знал, что так будет! — набросилась она на него с обвинениями. Губы Аластора расплылись в стороны, обнажая белые зубы, показавшиеся вдруг острыми, или это она ослепла от бесконечных прожекторов. Столько часов работы. Холода. Жары. Тесных платьев. Грубых ательерш. Диет. Всё напрасно. Хотелось расплакаться. Глупые мужчины. Глупые женщины. Как же она от всего этого устала… Аластор поднялся на выступ крыши. Теперь его и небо почти ничего не разделяло. — У меня кое-что есть, — загадочно протянул Аластор, в его ладони сверкнуло кольцо. Эмма тяжело сглотнула, выхватывая его из рук, но тут же с разочарованием опознала в нём подделку из своей сумки. — Оно ненастоящее, — разочарованно признала она. Ей вдруг показалось, что Аластор знает всё. Абсолютно. — О нет, отнюдь. Оно — подлинное, Эмма. Это тот самый бриллиант, который затмил оригинал, — улыбнулся он ей, вкладывая в её голову новый смысл, рождая идею собственной абсолютной ценности. И Аластор сделал шаг назад, но вопреки ожиданиям, не рухнул вниз, а завис в воздухе, так, словно стоял. Почти как Иисус на воде. Она смотрела на него с благоговением, обожанием. Её взгляд притягивал кроваво-красный шёлковый платок, её манили чёрные обещающие приключения и свободу глаза. — Забери меня, — жалобно протянула она. Аластор молча протянул ей свою ладонь, приглашая, предлагая следовать за собой. — Ты мне веришь, Эмма? — спросил он вкрадчивым тоном, видя её нерешительность. После этих слов она подняла мокрое платье и взобралась на выступ. Но его рука оказалась дальше, чем она представляла. Эмма нерешительно схватила пальцами кольцо, заламывая ладонь, словно ища поддержку в фальшивом бриллианте. — Ну же, ответь мне, — настаивал Аластор, его протянутая кисть была так близко — нужно всего лишь сделать первый шаг. — Да, — кивнула Эмма, наконец ступая в пустоту и… с криком срываясь вниз. Раздался тихий, ехидный и почти дружеский смешок. — Зря, — донеслось до неё уже в полёте. Краем глаза она ещё успела заметить, как мужчина поправляет браслет с чёрными бусинами под манжетом своего пиджака, глядя на него, как обычно смотрят на часы, словно в ожидании чего-то… Раздался глухой стук удара.