И имя ему — Ковьелло

??? лет назад

В прошлой жизни мама плевалась моим именем. Больше всего на свете она ненавидела моего отца, а потому всегда мечтала, чтобы я умер. Когда мне было пять, она хотела задушить меня подушкой однажды ночью. Папа тогда давно от нас ушёл, и он не мог меня защитить. Мне пришлось защищаться самому. Не подумай, я люблю свою маму, просто так сложились обстоятельства. Единственное, что я помню от отца, так это его слова: — Корвин отличное имя, милая моя. Его перевод — ворон. А вороны всегда имеют связь с пророчеством. Однажды он сможет увидеть наше будущее и сказать, чем ты так провинилась перед Архонтами. А мама в последний раз в жизни шипела в ту самую ночь: — Вороны выклёвывают глаза мёртвым. Ты тоже захочешь однажды выклевать мои глаза, урод, даже когда я буду ещё живой. Мама была не права. Я этого не хотел. Потом меня забрала бабушка. Но она недолго прожила остатки своих годов — лишь только в заботе обо мне. Она всегда просила, чтобы я следил за собой и был здоров. Я до сих пор помню, как она стояла позади меня и смотрела в мои светлые глаза через зеркало передо мной. Не помню, улыбалась или нет, но точно помню её слова, когда она сжимала свои морщинистые пальцы на моих хрупких плечах: — Ты весь в своего отца. Не становись как он, милый. — А кем был папа? — Папа сделал маме больно, Корвин. — Но разве она не была виновата сама? Тогда лицо бабушки сильно исказилось. Она так ничего и не ответила в тот вечер. Не спорю, папа был странным. А мама была всегда злой. Я помню, как больно ложились её ладони на мои щёки каждый вечер, каждый день, каждый час, когда она смотрела на меня с ненавистью и говорила, что я перенял всё самое плохое от папы. Особенно его внешность. Я был его точной копией. Бабушка перед своей смертью отправила меня в Академию. Я не любил этот тропический городок, потому что здесь вечные заросли и чудаковатые люди. Умные, не поспоришь, но от того и странные. Но среди всех выделялся только один человек. Он зацепил мой взгляд в самый первый день учёбы. Старый профессор тогда на лекции поднял его, чтобы спросить что-то, и он ответил, а после его выгнали за дверь. Все вокруг шептались и тихо смеялись, а я всё никак не мог уложить в голове, почему профессор так поступил. Разве Зандик был не прав? Я начал следить за ним. Не подумай, я не хотел сделать с ним что-то плохое. Во мне просто играл интерес. Он поначалу ходил один. С каждым новым днём я всё больше узнавал его привычки: что он предпочитал перекусывать между лекциями, когда заходил в библиотеку, что читал там, за каким столом любил сидеть и какой считал своим собственным, не позволяя остальным занять его личное пространство. Потом я узнал, что у него всё плохо с вестибулярным аппаратом. Но это случилось уже не в Академии, а вне его стен — Зандик изучал эти чудные детали, а я подглядывал за ним издалека и хотел узнать, что он потерял рядом с этим большим роботом. Он вылез оттуда чуть ли не зелёным, ха-ха, а когда Зандик скрылся с места, я решил посмотреть, что же там случилось в кабине, но обнаружил… небольшой казус. Надолго я там тоже не задержался. А потом во мне явно взыграли папины гены, когда я увидел Зандика с какой-то девчонкой, которая училась вместе с ним. Я подумал, что это просто случайность — их первая встреча. А спустя время я понял, что она пыталась ему навязаться. Осознание пришло ко мне поздней ночью, и у меня желудок скрутился от несправедливости. Она ничего о нём не знала, а я знал. Я знал всё о Зандике. Пришлось даже в блокнот выписать особенно сальное. А потом случилась моя самая большая радость на свете. Тогда я впервые решился подойти к нему. Я хотел подружиться с ним, но, наверное, начал не с того вопроса: — Ты правда убил Сохре, Зандик? Он тогда посмотрел на меня с… нет, не с ужасом, я никогда не видел его напуганным. Мне казалось, что его и без того алые глаза налились кровью после моих слов, а затем с его губ сорвалось чёткое: — Что ты только что сказал? — Я слышал чёткий хруст в тот вечер, что ты сломал ей? Скажи мне, я очень хочу узнать. Но Зандик мне так этого и не рассказал. Он окинул меня каким-то непонятным взглядом и больше не промолвил ни слова. Я смотрел с растерянностью вслед ему и не мог понять… что я сделал не так? Мне было очень жаль, что я так и не смог с ним подружиться, потому что Зандика вскоре изгнали из Академии. Я считаю несправедливым, когда человека называют еретиком только из-за его собственных суждений и взглядов. Мне были близки его мысли, но не потому, что я разбирался в этих темах, а ну… просто. Не знаю, не могу сказать точно, что именно меня зацепило в его мыслях или, точнее, в нём самом. Впрочем, спустя пусть и много лет, но нам однажды довелось встретиться снова. Правда теперь на совсем иных условиях. Я случайно перешёл дорогу не тому человеку, когда избил его сына до состояния мяса, потому что он пытался лезть мне под одежду. Я до сих пор помню головную боль. Сложно забыть ощущение, когда тебя бьют прикладом по затылку. А когда я очнулся, то вокруг было слишком светло. Настолько, что я закрыл глаза сразу же и ещё долго потом щурился, пытаясь привыкнуть к освещению. Светлее этой комнаты были мои волосы, наверное. Я не понимал, где нахожусь, и даже когда попытался выбраться через одну единственную здесь дверь, то и это мне не удалось. А то широкое стекло было слишком толстым и прочным, чтобы разбить его хотя бы кулаком. Признаюсь, я был ещё тем драчуном и долго пытался разбить стекло. Но разбил только в кровь свои костяшки. Я видел каких-то людей по ту сторону в халатах и мог лишь расплывчато по губам понять их разговоры. В основном они говорили про мой альбинизм. И что это может круто изменить ход какого-то эксперимента. Правда в том, что у меня нет этой болезни. Но это было не важным. Важным являлось только одно — Зандик. Он сильно изменился с момента нашей последний встречи. Вытянулся, окреп в плечах, был изящно одет, хотя я считал, что халат всё портит. У меня буквально дыхание перехватило, когда он переступил порог белой комнаты. Я надеялся, что он узнает меня. Но случилось одновременно с тем и самое страшное — Зандик меня не помнил. И это ударило сильнее всего, даже сильнее того приклада по затылку, от которого у меня уже третьи сутки звенит в ушах. Мне впервые стало так обидно на сердце. Я помнил о нём всё сквозь долгие года, а он даже не попытался вспомнить обо мне. Не подумай, что я заплакал. Мама, наверное, поэтому не любила меня. Я никогда не плакал, как и папа в своём детстве. Я не хрупкий, а скорее наоборот, даже слишком агрессивный. В Академии я ни с кем не ссорился только потому, что не хотел терять возможность наблюдать за Зандиком в те учебные годы. Забыл сказать, что спустя несколько месяцев после его изгнания, меня прогнали тоже. Я не видел ни одной причины отказывать себе в том, чтобы приложиться кулаком по виску того или иного заумного чурбана. Я сейчас тоже хочу приложиться кулаком по его лицу, но не потому что Зандик ставил надо мной опыты, нет, мне было всё равно. Меня до сих пор держала обида, ведь он не помнил меня. Как можно было забыть меня? Я пытался причинить ему боль соразмерно моей собственной. Но я не умел лезть в душу или в сердце, а потому пытался физически, но Зандик на то и Зандик, в своё время он был лучшим студентом Академии. До того как профессора стали сомневаться в его адекватности. Недели сменяли друг друга очень медленно. Вокруг меня мир казался безумно медленным из-за лекарств, которыми Зандик меня пичкал. То был не очередной опыт надо мной, это было сделано в целях безопасности — его или скорее даже моей собственной. Когда ладони плохо сжимались, я бился лбом об прочное стекло в комнате, чтобы привлечь его внимание ещё один лишний раз. И ведь у меня получалось. Зандик лично ставил мне эти уколы и только сам следил за динамикой моего состояния, потому что помимо лекарства он вкалывал мне что-то ещё, и от этого что-то меня постоянно тянуло блевать. Как когда-то Зандика в той комнате управления большим роботом. Когда я вспоминал об этом, то улыбался уголком губы, а он ловил каждую перемену в моём настроении и записывал одному ему только известное в блокноте. Позавчера он вырезал мой аппендицит. Вчера он влил мне чужую кровь, потому что я был бледнее смерти. А сегодня он привязал меня к холодному металлическому столу. Во время прошлой операции он меня не привязывал, потому что использовал наркоз. Я не мог посчитать это странным. Я вообще не мог думать — лекарства превращали меня в овоща. Перед моими глазами всё происходило в замедленном движении, но яснее всего я видел лишь только одного его. Я не мог даже сказать ему спасибо, что он позволил мне сфокусировать внимание только на нём. У меня язык просто не шевелился. А потом шевелиться не мог уже я. Не потому что привязан по рукам, а потому что в этом состоянии боль ощущалась острее и резче. Даже сильнее и противнее, чем тяжёлым по затылку. Зандик почему-то любил особенно сильно впиваться пальцами в мои бёдра, оставляя багровые синяки, позже становившиеся вмятинами в теле. Его фрикции были глубокими и грубыми — он не церемонился даже с первым толчком. Тогда-то боль впервые и прошлась по позвонку. С губ сорвался слабый хрип, который Зандик поймал своим ртом, впиваясь влажным поцелуем. Он сжимал ладонью мою шею, слабо, скорее фиксируя, чем пытаясь задушить, и надавливал большим пальцем где-то под челюстью. Он прижимался своим животом к моему впалому, и я чувствовал почему-то не жар его тела, а холод. Хотя откуда мне знать, как работает температура его тела? В Академии мне ни разу не удалось с ним соприкоснуться физически. До сих пор жалею об этом, потому что теперь нет возможности сравнить. А когда Зандик с глухим стоном кончил в меня, он ещё с несколько секунд внимательно смотрел в мои глаза, что-то явно записывая в уме. А я смотрю на него и улыбаюсь уголком бледных губ. Даже боль не сравнится с этим чувством близости с ним. Правда только, я считаю, что ему очки идут всё же больше, чем маска на лице. И мне было жаль, что во время полового акта он мне не позволял заглянуть толком в свои глаза. Днём он носил очки с каким-то заумным видом, в этом своём безупречном халате, и записывал каждое моё физическое изменение. А по ночам он прятался за маской. Он стеснялся или просто издевался надо мной? Но я всё же был рад, что он выбрал только меня. Потому что в этом месте было много других людей с ролью как у меня. Я не сильно понимал, что с ними делали, но следил сквозь толстое стекло расфокусированным взглядом, прижимаясь виском к приятному холоду. От таблеток и постоянных инъекций меня вечно тошнило и бросало в озноб. Мне было то жарко, то холодно. Когда Зандика не было рядом, я успокаивал себя этим слабым холодом. И видел, как по ту сторону тоже туда-сюда водили людей. Кого-то везли на коляске, кого-то на каталке. Кого-то просто волочили по полу, держа по обе стороны за руки. Я постоянно видел здесь какую-то милую девчонку, когда по ночам Зандик увозил меня на коляске по коридору в мою любимую операционную. Нам всегда шёл на встречу человек в халате, управляя коляской. Люди были разные, а вот сидящая там девчонка одна и та же. Я видел её каждую ночь и видел, в каком ужасе она находилась. Пока я тупым взглядом смотрел на неё, даже не сопротивляясь, она билась в постоянной истерике и пыталась вырваться, но фиксаторы на руках ей не позволяли выскользнуть. Она кричала каждую ночь так сильно, что однажды ей вырезали голосовые связки. Я понял это, когда увидел её снова через пару недель. Она больше не кричала, лишь только хрипела и болезненно стонала. Ей было больно? Я не мог спросить, потому что язык не поворачивался, да и Зандик никогда не задерживался со мной в коридорах. Моё тело постепенно покрывалось различными шрамами — где от скальпеля, где от рук Зандика. Хотя разница не велика, ведь операции тоже проводил он. Недавно он забрал мою почку, но мне для него не жалко. У меня есть вторая, а ему, видимо, нужнее. Я находил это романтичным. Папа тоже когда-то забрал мамину почку. Я верю, что он сделал это из большой любви к ней. А потом как-то всё резко поменялось. Зандик стал реже возить меня по ночам в коридорах, а если и отвозил в операционную, то только для того, чтобы снова что-то забрать у меня, а не подарить болезненную близость, которая мне так нравилась. А потом спустя время я больше не видел ту девчонку в коляске. Надеюсь, что в следующей жизни ей не будет больно. Я знаю, что она умерла. Слышал прошлой ночью её слёзы за стенкой. А однажды Зандик сумел разбить моё сердце, несмотря на мою большую любовь к нему. Я готов был принять его любым, но я не был готов принять его последнее решение. Я не слышал этого лично, но прочитал по его губам, когда он стоял с кем-то по ту сторону стекла. А когда Зандик зашёл ко мне в помещение, я едва пролепетал: — И после всего между нами ты хочешь убить меня, Зандик? Он остановил коляску в нескольких дюймах передо мной. Расфокусированным взглядом вижу, как немного нервно сжались его пальцы на ручках. Он обошёл её и остановился передо мной, наклонился и жёстким хватом взялся холодными пальцами за мой подбородок, заставляя взглянуть на него. — Как ты меня только что назвал? — я так давно не слышал его голос должным образом, помню лишь его глухие стоны во время кульминации предыдущих ночей. — Ты разве меня не помнишь? Зандик окинул меня этим непонятным взглядом, снова, как тогда в Академии. Я не видел, улыбался он или нет из-за его медицинской маски, но его пальцы точно сжались чуть сильнее на моей бледной коже. — И почему я должен помнить тебя? — он не отвечает на мой вопрос, лишь только задаёт в ответ. — Я ведь помню тебя. Ты так и не ответил мне, что ты сломал Сохре в тот раз, я ведь… — я не успел закончить мысль, как его пальцы сместились ниже в одно мгновение, и он сжал ладони на моей шее, отнимая возможность сделать хотя бы вдох. — Так это ты, тот идиот с первого года обучения… — он шипит это мне в лицо, сильнее сжимая ладони. Мне было обидно, что он так назвал меня. Мне было обидно, что он узнал меня только сейчас. Я верил, что он делал всё со мной только из-за взаимного странного чувства на двоих. И позволял всё это творить, лишь потому что я очень его люблю. Я знаю, что это неправильно, знаю, что такая любовь ненормальная. У папы к маме тоже была ненормальная любовь, но они ведь смогли стать семьёй, хоть и ненадолго. Я тоже хотел, чтобы Зандик был частью моей семьи. Мысли путаются, когда воздуха в лёгких катастрофически не хватает. Кажется, впервые моё лицо краснеет. Я пытаюсь схватить рефлекторно его за руки, но не могу толком пошевелиться из-за тупых лекарств. — Говорил ведь тридцать пятому не трогать тебя… — досадно шепчет Зандик скорее себе, чем мне, а после всё же ослабляет пальцы. Я тут же судорожно вдыхаю, пока он не передумал. Зандик пересадил меня на кресло, а я чувствовал, как горят полосы на шее. И совсем скоро я узнал неприятную, горькую правду. Когда они стояли надо мной — четыре Зандика разных возрастов и обсуждали меня вне контекста предстоящей операции. — …он учился с нами в то время, — говорит кто-то из них, а мой взгляд плывёт из-за слишком яркого света надо мной. — …неужели? Я-то думал, где же я его видел. — …даже не узнал?.. Ты был с ним слишком близок. — …близок? Ха-ха, не говори глупостей. — …тогда к чему ты с ним сексом занимался? — …разве это не очевидно? У меня сердце разрывает от того, что он так легко говорит об этом. Он трахался со мной просто потому что мог. А я был слишком тупым и, видимо, наивным, раз верил в любовь между нами. Почему всё должно было так обернуться? Папе ведь однажды удалось добиться маму, почему я не смог завлечь Зандика своим вниманием? Я ведь не виноват в том, что у меня никакого иного примера перед глазами нет и не было никогда. Я старался любить его такой формой любви, какая была у меня в семье. Зандик это не оценил, более того… даже не узнал. Не занимался со мной сексом из-за хоть какого-то яркого чувства ко мне. Как можно любить человека, если ты даже его не узнаёшь спустя столько лет? Как можно было вообще не узнать меня? Когда я думаю об этом, то сердце неприятно разрывается на части, в печёнке противно колит, а желудок болезненно скручивает. Впервые я ощутил влажную дорожку на щеке, а Зандик, явно заметив это, даже не попытался смахнуть одинокие слёзы с моей кожи. Они лишь продолжили говорить между собой, но я не понимал, что они обсуждают, потому что контекстом их разговора стал какой-то непонятный эксперимент. Папа, разве этого я заслужил? Мама, теперь ты счастлива? Мысли в голове становятся мутнее и постепенно оседают где-то на подкорке памяти, когда Зандик проводит наркоз. — Восемнадцатый, записывай. Двадцать пятый, я буду ассистировать. И, тридцать пятый, я надеюсь, что из-за тебя эксперимент не обернётся неудачей. Этот экземпляр слишком редкий. Он первый, кто выжил после всех введённых доз. Это настоящий голос Зандика? Такой странный… не такой, каким я его запомнил. Но разве теперь это важно? Я бы не смог его убить никогда в жизни, а он буднично обсуждает мою последнюю операцию. Я знал, что не выживу, ведь кто-то из них спокойно поставил фактом: — В последнюю очередь вынимаем сердце. Следите за сатурацией и жизненными данными, чтобы он не умер раньше, чем мы успеем вырезать орган. Когда веки становились тяжелее, я пытался в последний раз запомнить его лицо, но взгляд расфокусировался настолько, что я видел перед собой лишь мутную пелену. Я более не видел и не слышал Зандика, лишь чувствовал, как слабеет тело. А перед тем, как окончательно моё сознание погаснет навсегда, я ощутил Его объятия и услышал Его тихий шёпот. Однажды я непременно попрошу Его забрать мою боль и отнять эти драгоценные воспоминания.