И имя ему — Ковьелло

Доктор впервые видит, чтобы глаза у Ковьелло были влажными и блестящими. Влюблённый лишь ответил Царице, что ему нужно подумать и оценить траты, после чего направился в лабораторию. Чем ближе он становился к этому месте — тем сильнее становилось чувство тошноты. Ковьелло впервые сталкивается с такой физиологической реакцией. Сейчас в центре лаборатории стоял Доктор. Он хотел прогнать Ковьелло, стоило лишь его завидеть на пороге, но остановился в нескольких шагах от него. Доктор хочет задать соответствующий вопрос из разряда: «Ты что, плачешь, Ковьелло?», но Влюблённый опережает его в фактах: — Я видел твоё надгробие. Доктор на секунду замирает. А после его бледные губы кривятся в ухмылке: — И чего ты хочешь добиться от меня с такой информацией? — Объясни мне, — в голосе Ковьелло больше нет нежности и мягкости. Есть только душераздирающая тоска и сильная обида. Почти как у ребёнка, которого обманули глупым образом, а он сам не мог догадаться до взрослого ответа. — Что тебе объяснить? Говори яснее, я тебя не понимаю. Ковьелло подходит ближе. Не просто чтобы сократить дистанцию, а чтобы хоть что-то относительно чёткое увидеть перед собой, а не эту мутную пустоту перед глазами. Он видит лишь слабые очертания Доктора, понимает из позы, что тот сложил руки на груди, как обычно делает, когда собирается будничным голосом пояснять что-то простое или поиздеваться. И едва ли видит, что сейчас за эмоции у него на лице — лишь мутное беловатое пятно. — Настоящий ты умер, когда тебе было восемьдесят пять, Зандик. Лицо Доктора даже не дрогнуло от упоминания собственного имени. — Сейчас я — Иль Дотторе, Ковьелло. Имя «Зандик» относится лишь к оригиналу. — Почему ты… — он обрывается на полуслове, когда ловит себя на мысли. Доктор его не обманывал. Он просто этого не сказал. А потому формулирует свой вопрос иначе: — Почему ты не сказал мне раньше? — Чтобы что, Ковьелло? Чтобы быть снова отвергнутым? — Доктор говорит это спокойным, будничным тоном, будто беседует с пациентом, у которого случился маниакальный психоз. А Ковьелло замолкает, понимая. И вспоминая свои прошлые слова. Ему не стыдно за них, но ему обидно, и не понятно, от чего сильнее — от того, что Доктор тогда промолчал, или от того, что его чувства к нему никак не угасают. — Ты вообще собирался рассказать мне об этом? — Нет. У меня не было в планах прерывать эксперимент, Ковьелло. — Что? — следует пауза. Ковьелло моргает. — Какой эксперимент? Он не видит, но знает наверняка, что сейчас Доктор привычно кривит губы в ухмылке, потому что слышит эти знакомые нотки в его голосе: — Нам было интересно, Ковьелло, что станет с тобой и твоими чувствами в нескольких обстоятельствах. Если мы станем к тебе обращаться по-разному и если ты узнаешь правду. Не от нас, разумеется, а от любого иного внешнего фактора. Истину от нас ты бы счёл как признание и желание поделиться сокровенным, разве не так? Уж я-то знаю, что именно так. — «Нам»? Подожди, Дотторе… — Доктор, — неумолимо поправляет кто-то вне диалога. — …кому это — нам? Ковьелло слышит тихие шаги откуда-то сбоку. Он не успевает вовремя среагировать из-за отсутствия бокового зрения, а когда поворачивает голову в сторону источника шума, то видит перед собой ещё одно знакомое пятно. Ковьелло не узнаёт его сразу. Лишь только понимает по смутным очертаниям тела и лица, что это… Дотторе? Он моргает, смотря на вторую копию. Один — в халате. Другой — в пальто. — Что происходит? — растерянно спрашивает Ковьелло, переводя взгляд с одного на другого. — О, не переживай, я тебе объясню, — Дотторе в халате подходит ближе и касается его подбородка двумя пальцами, вынуждая взглянуть на себя. Ковьелло не плачет, но его глаза всё ещё влажные. — Это был мой маленький эксперимент, извини, что ты о нём не знал. Это испортило бы чистоту результатов. Как Дотторе и обещал, он объясняет. Почти на пальцах, чтобы Ковьелло наверняка понял. Его лицо бледнеет, пальцы мелко дрожат, а зубы невольно кусают нижнюю губу, чтобы не завыть от обиды. — Других сегментов ты видел, ты знаешь, что они разных возрастов. Я понимаю твой прошлый вопрос, как нас различать, ведь некоторые из нас почти одинаковой возрастной категории. Но в данном эксперименте участвовало только двое — я, тридцатипятилетний сегмент, и он, — Дотторе указывает взглядом на Доктора в пальто, но Ковьелло не отводит взгляда, — сегмент возрастом сорок пять. — С кем я… — Слушай внимательно, — перебил Дотторе. — Так вот. Ты познакомился сначала с сегментом сорок пять, он у нас отвечает за присутствие на встречах Предвестников. Он был с тобой на задании, он видел твой трюк с воскрешением. Жаль, конечно, что мне не довелось собственными глазами это увидеть, — он отмечает это с лёгким разочарованием, но быстро возвращается к теме. — И очень жаль, что в любви ты признался именно ему. Ковьелло сморгнул напряжение. Его дыхание становится чаще. «О, какая прелесть», — думает Дотторе, глядя на физиологическую реакцию, заведомо зная, что это означает. — Потому что ты был близок именно со мной. Лаборатория — моя территория. Ты и правда не смог нас различить, хотя я знаю, что ты замечал в нас разное поведение. Не буду скрывать, это было сделано специально, чтобы понять… — Дотторе наклоняется ближе и шепчет прямо ему в губы: — Продолжишь ли ты любить меня и станешь ли ради меня терять дальше своё зрение. Он на секунду касается бордовых губ своими бледными в коротком поцелуе, так сказать, в знак одобрения или, иначе говоря, это было похвалой с его стороны. — Продолжил. Мне очень льстит твоё погружение в партнёра, Ковьелло. Этот эксперимент показал… Ковьелло не выдерживает. Он одним движением толкает Дотторе в плечо, не стесняясь приложить силу, и учёный пошатывается, вынужденно делает несколько шагов назад, чтобы удержать равновесие. Ковьелло прежде не применял физическую силу по отношению к Доктору или Дотторе — уже и не важно, — потому вынудил того даже удивиться стечению обстоятельств. — Как ты мог так со мной поступить, Дотторе? Что я тебе такого сделал, что ты решил провести опыт надо мной? — Ковьелло подходит ближе и с каждым словом толкает Дотторе в плечо, вынуждая отступать шаг за шагом назад. — Ты сам разрешил, Ковьелло, — спокойно напомнил он, не пытаясь ответить ему ударом в висок. — Ты путаешь границы дозволенного, Зандик! — Не называй меня так, — с лёгким напором попросил он. — Ты хотел изучить меня, — неумолимо напоминает Ковьелло. Голос его звучит надломленно и обиженно. — А не начать играться на моих чувствах. — Это одно и то же, — парировал Дотторе. — Не одно и то же. Не путай. Я позволил тебе изучать себя, позволял брать мою кровь, позволял указывать, просить… потому что я хотел стать ближе к тебе. А что сделал ты? Ты просто решил поиграть со мной. Разве это честно, Второй? Дотторе перехватывает ладонь Ковьелло, которой тот снова хотел ударить в его плечо. Он сжимает его ладонь несильно, но не позволяя вырваться. Другой с напором нажимает на ключицу, вынуждая Ковьелло вслепую следовать по заданному Доктором направлению, в конце концов, столкнувшись бёдрами о край металлического стола. Дотторе прижимает его к столу. Ковьелло чувствует его дыхание на своих губах. — Успокойся, — просит Доктор. — Как ты можешь мне такое говорить? — А как ты мог сказать мне — сегменту — в лицо, что не хочешь иметь ничего общего с нами? Ковьелло на секунду замолкает. Следующее он говорит тихим, надломленным голосом: — Я не знал. Не знал, что ты тоже сегмент. Я думал, что ты — человек. Настоящий человек. Что все остальные — это твои клоны, часть твоей души. Как я мог это знать, если ты даже не думал мне об этом рассказать? Доктор молчит, когда Ковьелло говорит об этом, смотря прямо в алые глаза, когда как собственные сдаются от напряжения, открывая слезной канал. Солёная дорожка катится по бледной щеке Ковьелло. — Разве я заслужил это, Зандик? Дотторе касается его щеки большим пальцем, не стирая, а словно вдавливая слёзы под кожный покров. — Ты всё ещё любишь меня? Ковьелло не отвечает. Потому что впервые в жизни не знает ответа на вопрос.