Дистанция

      Один короткий выходной, уже привычное смс о времени встречи - странно, почему они ещё не перешли на следующую ступень «отношений» в виде мессенджеров - и Кадзуха уже здесь. В обители господина Скарамуччи Райдэна. Строжайшего и ужасного. Так-то, учтиво заминающего любые их неоднозначные взаимодействия с особым непробиваемым талантом.       — Держи, — нежный голос Каэдэхары разбавил ранее преисполненную умственным трудом тишину, — только осторожно и, пожалуйста, не обожгись. Ещё горячий.       — Что это? — почувствовав нетипичный для своего кабинета запах, Скарамучча отвлёкся от монитора, бросая взгляд на только что поставленную на стол чашку… с?       — Мятный чай.       И, не упуская из внимания чужого хмурого замешательства, Кадзуха добавил последний штрих: булочки с корицей из своей любимой пекарни. Ради них он отстоял очередь с утра; ради них он, подобно заботливой мамочке, сидел в такси в чуть ли не оловянной позе, дабы их не помять.       — Я понял по запаху, — Скарамучча почти проворчал. — Что это и почему оно вообще здесь.       — Лечить твою убитую кофеином нервную систему, — приземлившись в кресло рядышком, парень слегка улыбнулся: запах мяты всегда ощущался особенно родным, — булочки для этого же. Хэйдзо упоминал однажды, что ты не очень жалуешь сладкое, — алые солнышки внимательно следили за тем, как мило его начальник принялся рыскаться в пергаментном пакете, — но хотя бы дай им шанс.       — Хэйдзо упоминал, значит, — пальцы Скарамуччи застыли, подминая и прогибая тонкую бумагу, вынуждая её чуть ли не скукоживаться под собой, — болтливый олень. А вот и одна из причин моей убитой нервной системы, как ты говоришь. Что ещё он успел тебе рассказать? Вперёд, я слушаю.       — Ты думаешь, я так просто сдам тебе своего лучшего друга? — Кадзуха невозмутимо уточнил, бровь чуть вскинулась вверх.       — А ты всё наивно полагаешь, что за такое виляние хвостом я тебя не уволю?       И, несмотря на всю «грозность» всех своих слов и осиплости интонации, Скарамучча принялся принюхиваться к кружке. К чаю. Хмуро, изучающе, по-кошачьи. Реагируя на его привлекательный травянистый запах.       — Да, — Кадзуха вновь слегка улыбнулся, даже не смотря на начальника: изучая рабочие документы ему же в помощь, — наивно и по-собачьи верно полагаю, господин Райдэн.       — Не уповай на одно лишь своё очарование, Кадзуха, — от официального прозвища Скарамучча показательно поднял взгляд, параллельно притягивая чашку к себе поближе, — не поможет.       — Безусловно. Я успел заметить, как тяжело тебе угодить, не то что банально понравиться.       — Невозможно. Я ненавижу, — вернувшись к работе, он громко ударил пальцем по мышке, хмурясь от какого-то явно дурацкого электронного письма, — чуть ли не всех людей. Вокруг. Не вокруг. Всех.       — Себя тоже, я полагаю?       — Без исключений, — кто-то тихо обдувал горячий чай.       — М, — Кадзуха сорвался на краткое хмыканье, хмурясь в попытках вникнуть в сухой, чуждый ему юридический язык, — какой циничный, серый взгляд на мир.       — Выключай эмпатию, — кто-то уже преспокойно пил, — и весь этот глубинный анализ. Такого рода терапия, вот эта блаженная небезразличность, — Скарамучча принялся лениво жестикулировать свободной рукой, — синдром спасателя и прочая брехня - лишь проявление твоего, что ни на есть, эгоизма.       — Думаешь? — Кадзуха не менее лениво перебросил закреплённый скрепкой лист в конец миниатюрной стопочки, не отвлекаясь. Он знал, что кот принял мятный дар. — А в тебе снова говорит цинизм и отсутствие веры в то, что кто-то может быть к тебе небезразличен даже после всех твоих очаровательных попыток оттолкнуть. Без злого умысла и подтекста. Чисто по-человечески.       — Ой, блять, — Райдэн громко цокнул, — слишком личные разговоры. Такими темпами я снова заставлю тебя выкать, щенок.       — М, — Кадзуха вновь слегка улыбнулся, — я скучал.       Словно бы споткнувшись, опрокинувшись, полетев с фантомной лестницы кубарем, Скарамучча притих. Застывая с чашкой у губ, не забывая парочку раз с душой проморгаться. Мгновение, и пальцы обхватили ушко крепче, срываясь на тихую и жалкую, явно уязвимую… дрожь.       — Скучал? — он крайне резко переспросил, словно бы пытаясь распробовать это слово, чувство на вкус. Его особенное значение и явную уместность.       — Скучал.       — Я бы мог сказать, что у тебя нет чувства вкуса, малейшего самоуважения, — пауза, стук ногтей по ушку кружки, — но это прозвище подарил тебе я. А плохие подарки я дарить не умею, если всё-таки за них берусь. Носи с гордостью и соответствуй, малыш Кадзуха. А что касается притащенных нагло булок, — Скарамучча наконец вытянул одну, сжав её вложенной салфеткой, — мне точно не понравится. Пустая трата денег. Но я дам тебе шанс.       Молчаливо впитав в себя каждое колючее высказывание, Каэдэхара лишь приподнял взгляд, позволяя себе учтивый, мягкий, но лисий прищур. Стоило начальнику совершить свой первый надкус, снисходительную пробу, он добавил, внимательно наблюдая:       — Как обходительно, Скара, — личное прозвище вбросилось не менее неожиданно, как и тогда, у машины. — Я принял твой возможный отказ заранее, ещё в очереди за ними, — подушечки пальцев огладили шершавые листы, — и всё же ты пробуешь их ради меня, как и тот мятный чай, — взгляд опустился вниз вкупе с еле сдержанной улыбкой, — спасибо…       Скарамучча застыл истуканом вновь. Застыл, впившись в умиротворённые черты подчинённого с самым… выбитым из колеи взглядом на свете. Что-то на грани наспех нацепленного на уязвимость безразличия.       — …Я так счастлив угодить тебе.       Выдох. Тяжёлый. До отдающей в глубокой хриплости дрожи, до ощутимых в чужой сбивчивости мурашек. Откинувшись на спинку кресла, Скарамучча грубовато уронил пакет на стол, позволяя себе… тяжело прикрыть веки.       — Ммм, Кадзуха, — он почти прошептал, слегка протягивая чужое звучное имя, — ох, какой же ты пушистый, маленький, жалкий, верный, хороший, — не менее тяжёлая пауза, веки тягуче приоткрылись, — господи, чёрт бы тебя побрал.       Искренне удивившись такой, несомненно, острой реакции, Кадзуха не менее глубоко выдохнул, совершенно забывая о документах; слегка дёргая головой вверх. Эта реакция, особая её чувственность… показалась ему интересной. Сдержав желание подцепить, пробить на большее, аккуратно поддеть Скарамуччу ещё больше, он учтиво молчал, навостряя все органы чувств до уровня служебной собаки. Дёргая фантомным ушком вбок, дабы ещё больше вникнуть.       Пока что чуть ли не всё кричало о том, что к нему проявляли симпатию. Такого рода дрожь ни с чем не спутать, такого рода эмоции, чувства… тяжело обесценить. И что же это за игра такая, хах? Кадзуха всё больше и больше уличал начальника в явном гействе, считывал любые намёки, но не мог, чёрт возьми, ничего доказать до конца: боялся выдать желаемое за действительное. А вдруг у этого очаровательного ворчуна проблемы с общением, социальностью, и он только и умеет, что общаться с позиции доминирующего? Когда извечная попытка смутить и выбить из колеи позволяет брать ситуацию и самого собеседника под свой полный контроль. Очень в стиле Скарамуччи, так и… как хоть в чём-то вообще можно оставаться уверенным? Особенно когда он из раза в раз невзначай напоминает о своей гетеросексуальности. Аккуратно, тоненько, но напоминает

Аромат женских духов не отпускал. Ох, а если?..

      Взгляд алых глаз метнулся к чужим кистям. Аккуратно, самым краешком бокового зрения. Осторожное скольжение вниз, к изящнейшим - о боже-господи - пальцам, и… нет. Ни обручального кольца, ни его следа. Холост? Да, очень логично, в его стиле: наверняка ему ближе отношения без обязательств, судя по брошенным недавно фразочкам. Сумбурные связи без глубокой романтической привязанности. Наверное. Кадзуха не имел права утверждать.       — Всё, не отвлекай меня, — Скарамучча строго проворчал, так-то, всё это время отвлекаясь по собственной воле, — я не планирую с тобой сегодня тут до ночи торчать.

Ну конечно же это было ложью.

      Во-первых, они задержались. Во-вторых, Райдэн съел все булочки с корицей под своё монотонное печатанье и сосредоточенное перебирание бумаг. Причём с такой вовлечённостью, что Кадзухе хотелось рассмеяться между делом. Подобрать нечто не сильно приторное, но тёплое, ассоциирующееся с домашним уютом - та ещё задача, и он с ней успешно справился: Скарамучча принял и съел его дар до последней крошки, ну какой хороший маль—

Ох.

      Взгляд метнулся к стене. Почти одиннадцать на часах, а сонливость даже не давила на веки, что не могло не радовать. Осталось лишь добраться до дома и испортить себе настроение в очередной раз: забранная с утра почта пряталась на дне рабочей сумки, то и дело напоминая о себе. Слишком много писем, больше, чем обычно. И он совсем не успел рассмотреть их по пути из-за булочек для любимого начальника, но грех даже жаловаться.       — Ты не голоден? — сняв с вешалки пальто, Скарамучча внезапно спросил, вынуждая белокурую бровь потянуться вверх. — Что.       — Я не ем у тебя в кабинете, — Кадзуха констатировал очевидное, — так что… да? К чему вопрос?       — Я знаю, что ты не ешь у меня в кабинете, — кто-то аж цокнул, как будто бы обижаясь, — что я считаю глупым, между делом. Нравится голодать - пожалуйста, но запретов такого рода я не ставил.       — Ох, хорошо, — тихий вздох, — зайдём с другой стороны. Стороны эмпатии. Я не хочу тебе мешать и отвлекать посторонними запахами.       — Ты терпишь запах кофе каждый день, — Скарамучча внезапно усмехнулся, неожиданным образом протягивая Каэдэхаре пальто. Учтиво. Почти заботливо. — Думаешь, я не вижу, как ты морщишься? У тебя аж нос по-щенячьи дёргается. Почему и я не могу потерпеть в акте такой любимой тобой взаимности?       Скарамучча? Потерпеть? Это даже звучало абсурдно, почти на грани фантастики. Даже в самых смелых фантазиях подобные мысли не прокрадывались. А тут аж так.       — Прости, но я боюсь с тобой соглашаться, — приняв пальто из рук, сдержав желание коснуться, ненароком провести пальцами по наверняка нежным костяшкам, Кадзуха мягко усмехнулся. — Вдруг однажды ты мне это с душой припомнишь, или это вообще хитрая проверка. Коты, как-никак, отличаются своей злопамятностью.       Краткий вздох. Уже спрятанные в чёрные перчатки пальцы выключили основной свет, оставляя лишь приглушённый, исходящий от циферблата настенных часов. Скарамучча выглядел усталым, пустым, как и после любого другого рабочего дня: почти не спорил и не ехидничал, оставался мрачно сглаженным под самый конец, когда… им снова приходилось расходиться.       — Бога ради, голодай. Главное, чтобы это не влияло на работу и всё твоё послушание, — он отмахнулся, пропуская Кадзуху вперёд, за черту своего кабинета, дабы закрыть за ними дверь. — И так как я тебя подвожу - ты составишь мне компанию, потому что, как я понял по твоему дурацкому и полному воды ответу, голодны мы оба.       Привычная утвердительность. Скарамучча даже не дал ему выбора: лишь поставил перед фактом, излюбленно притягивая и держа на своём коротком поводке.       — Но я ведь ответил без воды, — Кадзуха ненароком подметил, стоило им вновь оказаться в лифте. Подолы иронично дуальных по цвету пальто мило тёрлись друг о друга.       — Всё, что больше чем «да» и «нет» - вода.       — Ты сказал мне быть собой. И я захотел ответить именно так.       — А разве я сказал, — лёгкий наклон, заметный «дёрг», и тёмная обувь вжалась в обувь Кадзухи вплотную самым боком, — что мне не понравился твой ответ?       — Нет, — лёгкий вздох, полная умиротворённость, — не сказал. И всё же прозвучало, — пальцы намеренно слегка коснулись чужих в акте наигранного желания достать телефон из кармана, — капельку грубо, Скарамучча. По тебе так и читается, что ты юрист до мозга костей. Во всём.       Касание, лёгкий, но сладчайший до дрожи ожог, и Райдэн тут же сделал шаг вбок. Кот. Такой горделивый и непостоянный кот. Касаться и льнуть ему? Нет проблем. Но принять касание от другого - моментальный рывок прочь. Только вот…

Кадзуха так и чувствовал оплетающий его лодыжку иссиня-чёрный хвост.

      — Наблюдательно. И как же ты, мой умный мальчик, всё-таки догадался? Ни намёка, не так ли.       Милый сарказм. Да, и правда прозвучало глупо: Кадзуха разговаривал с главой, чёрт возьми, крупнейшей юридической компании. Это как сказать президенту, что он весьма преуспел в политике; что в повадках так и походит на него.       — Ни к чему в очередной раз подчёркивать мой статус раба, господин Райдэн. И всё же прозвучало забавно, признаю.       Скарамучча лишь сухо усмехнулся, позволяя себе запустить руки в карманы брюк.       — И раз вам так важно моё присутствие рядом, я предупрежу заранее, — Кадзуха принялся отвечать на сообщение Хэйдзо, вводя его в курс дела, дабы успокоить, — что у меня аллергия на моллюсков.       — Вот только не выкай мне сейчас из вредности, хвостатый раб, — вновь игнорируя всех вокруг, кто ещё ненароком остался, удивительно, в такой поздний час, Скарамучча бросил. — Хорошо. Я услышал.       Короткая пауза, и его тяжёлый взгляд проскользнул к экрану пестрящего буквами - живой перепиской - телефона.       — Не отчитывайся перед ним, — голос Скарамуччи аж прохрипел от первого вдоха холодного зимнего воздуха; мокрый снег вынудил его ещё больше недовольно поморщиться. Рабочие двери, наконец, оказались позади. — Ты в твёрдых руках сейчас, — брелок в ладони подсветил мрачно-строгие очертания машины, — пусть мальчик немного успокоится.       Отлипнув от экрана - явно зацепившись за слова - Кадзуха, кратко хмыкнув, поспешив подчеркнуть:       — Я на твоём поводке большую часть дня, Скара, — взгляд снова метнулся к телефону, — думаю, я имею право на личное вне работы.       — Ты сейчас со мной, — Райдэн бросил слишком резко, слишком внезапно и слишком остро, открывая водительскую дверь. Чёрная перчатка идеально слилась с блестяще-обсидиановой дверной ручкой, почти утопая, — никакого личного. Я не позволяю ничего личного при тебе, — закатав рукава пальто, Скарамучча сел в машину; его голос заметно приглушился, — значит, и тебе тоже нельзя.       И дверь показательно захлопнулась, ставя точку в их одностороннем разговоре. Застыв с телефоном в руках, Кадзуха не обращал внимания на льнущие, нет, уже липнувшие к одежде и экрану снежинки. На извечно расслабленном лице отразилось странного рода… непонимание? И даже апатия.       Он не понимал Скарамуччу. Кажется, уже от слова совсем. Казалось, что он уже научился поверхностно, но чувствовать его; различать полутона, но… из раза в раз этот чёрный кот царапал его нос, в какой-то степени переигрывая. Какое право Скарамучча вообще имел его ограничивать? Посягать на его личное? И почему. Даже желание контролировать и быть главным должно было тушиться о безразличие вне работы. О безразличие, что проглядывалось в характере и отношении ко всем вокруг.       Разум вырисовывал с десяток логичных ответов, и один из них: «он что-то чувствовал, ну явно чувствовал, иначе почему ему не плевать» - усердно притаптывался. Ну почему. Почему этот без преувеличений великолепный мужчина - крохотный до очарования - из раза в раз качал его из стороны в сторону, подобно маятнику. Флюгеру гомосексуальности. То они вели себя ну слишком по-гейски, то…       Громкий, совсем неудивительно низкий гудок аж вытаранил Кадзуху из собственных мыслей, вынуждая видимо вздрогнуть и болезненно зажмуриться. Ай. Как громко; с душой отдало по чувствительным перепонкам, как по желе кулаком. Раз, два... легче. Вздохнув и показательно покачав головой, он направился к пассажирской двери, приоткрывая её.       Приятное тепло тут же обдуло щёки, нежно прильнув.       — Извини, — из салона ту же послышалось. И на него снова так показательно не смотрели.       Как любопытно. Извиняется, м. Усевшись, аккуратно закрыв за собой дверь, Кадзуха принялся расслаблять шарф, спеша невозмутимо уточнить:       — За что? — без обиды или агрессии, с чего бы Скарамучче вообще знать о его маленькой уязвимости? Нет. Уязвимостях: громкие звуки, острые и ядрёные запахи, спёртость воздуха…       — У тебя чувствительный слух? — вопрос на вопрос. Прямолинейное уточнение.       — Да. Сколько вообще себя помню.       — Я обращал внимание ранее, — усталый вздох, кисти отвлекаюче огладили руль, — но сейчас вспылил и проигнорировал. Прости, ладно?       — Даже если бы сильно захотел, — подперев щёку кулаком и закинув ногу на ногу, Кадзуха уставился в окно, — не смог бы на тебя разозлиться или обидеться. Не стоит. Ты не был уверен в своих наблюдениях до конца, а я тебе прямо об этом в свою очередь не говорил.       — Ох, боже, Кадзуха, — Скарамучча откинулся на спинку кресла, принимаясь бить пальцами по рулю так показательно эмоционально, веки тяжело прикрылись, — ты упускаешь, что сигналить у человека под носом - поступок так себе.       Тихое урчание мотора, приглушённая, даже интимная подсветка; тонкий аромат горького чая и розмарина, о боги, так и хотелось впитать всю эту атмосферу в самые поры. Застыть в нём навсегда, как и тогда. Просто быть рядом, просто… приоткрыть своё скулящее, полное нежности сердце.       — Честно говоря, не думал, что тебя это открыто волнует, — Каэдэхара продолжил разговор через силу, укладывая ладонь на мягкую ткань кофейных брюк, — именно… такая сторона вопроса. Уместности и грубости.       — Ах, да, — сухенькая усмешка, — я тот ещё грубиян и хам. Понимаю. Но, знаешь, даже грубияна могут волновать такие вопросы с… — пауза, Скарамучча вздохнул тяжелее, вынуждая костяшки аж побелеть от крепкого сжатия руля, а щёки едва заметно порозоветь, — определённого рода людьми, окей? Ой, блять, всё, — резко приподнявшись и грузно вздохнув, словно бы злясь на самого себя, он надавил на педаль, наконец трогаясь места, — поехали уже. Пристегнись.       Лишь усмехнувшись и послушно пристегнувшись, считав чужую неоднозначную реакцию, Кадзуха прицепил её на свою воображаемую детективную доску для будущего анализа. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. И что ему ответить? Поддеть ещё глубже, заставить оголиться больше? Нет, сейчас это определённо не имело смысла.       — Мгм, — сдавшись, он поставил точку в разговоре в свою очередь, дабы проявить необходимую «участливость». Но его короткий ответ, к сожалению, вынудил Скарамуччу лишь едва заметно нахмуриться, а после… и вовсе расплыться в привычном безразличии.       Уложив сумку на колени - предварительно распутав подвески в виде кленовых листьев - Каэдэхара зарылся в неё ладонью, принимаясь перебирать содержимое: печенье, мятные конфеты, футляр с очками, ключи, влажные салфетки, наушники… ах, вот они. Те самые злополучные письма. Неловко, но в компании извечно угрюмого начальника ему было легче, даже спокойнее, так и почему бы этим тихонечко не воспользоваться? Домой ещё нескоро, раз когтистые лапки утянули его ещё и на «ужин» в почти двенадцать ночи. Так хоть прочесть всё можно не в полном одиночестве.       Выудив три запечатанных конверта, он отложил сумку чуточку вбок, принимаясь оглядывать лицевую сторону письма за письмом под… тихое внимание со стороны. Аккуратное, по-кошачьи хищное, абсолютно невесомое; светофор за светофором, поворот за поворотом. Абсолютная тишина, но вместе с тем не менее бесшумное, но точнейшее наблюдение. Чёрный кот, выглядывающий из родственной ему тьмы; чёрный кот, желающий пробраться глубже.       Погрузившись в чтение, Кадзуха потерял интерес ко всему вокруг, окунаясь в эмоциональные - юношеские - дебри; позволяя хмурости расчертить ранее сглаженный лоб. Пальцы рваным движением вырвали из торчащего уже на поверхности футляра очки, небрежно натягивая их на переносицу. Глаза бегали по буквам, то и дело теряя фокус; пальцы впились в конверт грубой хваткой.       Очередное напоминание отца о себе вслед за письмом от любимого дедушки. Просьба вернуться домой на праздники с сырыми нотками раскаяния, в кои верилось с трудом, и Кадзуха имел право на все эти очевидно сложные чувства. Ехать? Ему не хотелось. Даже ради мнимого примирения, что точно обернётся обесцениванием и фразами «я хотел как лучше».       Любые попытки донести свои чувства в прошлом оборачивались новой ссорой; любые попытки указать на раны присыпались солью. Тяжело приоткрыться и довериться тогда, когда кирпичей в стене между уже слишком много; когда они укладывались друг на друга чуть ли не всю его сознательную жизнь. Сентиментальная его часть хотела поддаться, дать очередной шанс, но…       — Хей, — бархатный, тот самый мурлычущий голос фантомно ударил по носу, перебивая, оказывается, играющую всё это время музыку. ABBA? Мило. — Что тебе взять?       Вернувшись в реальность и ненарочно выпустив письмо с недочитанным содержанием из рук, Кадзуха сбивчиво проморгался, возвращая фокус: реальность в очередной раз размылась для него, ах, и как давно? Неудобно. Скарамучче не было неловко вот так торчать с ним в тишине? Благо, хотя бы с музыкой. Хотя… он точно не фанат вымученных разговоров. Не стоит переживать.       Утянув очки на макушку, Каэдэхара внимательно огляделся, цепляясь за яркий жёлтый логотип в виде узнаваемой буковки «м». Скара привёз их в… Макдональдс? Очевидно. Боже. Дотошный Скарамучча Райдэн на подъезде к терминалу МакАвто; дотошный Скарамучча Райдэн, наверняка избирательный - не просто так ведь дотошный - привёз их ужинать в фастфудную и вреднючую забегаловку. Восторг. Лучше и быть не может. И как в этого человека не влюбиться ещё больш—       — Я сейчас закажу тебе морковные палочки, — Скарамучча «ударил» по носу ещё раз, слегка склоняя голову вбок, — ну?       — Наверное… средний комплект с двойным чизбургером, — стянув очки с макушки, Кадзуха глубоко, даже ответственно задумался, — и маленькую порцию наггетсов. Колу. Картошку обычную. Сырный соус.       — Мне даже не пришлось переспрашивать или уточнять, — Райдэн тронулся с места, подъезжая к терминалу уже напрямую, — хороший мальчик.       Проглотив это очередное неловкое подстрекательство, Кадзуха повернулся к окну, вновь начиная тонуть: мысли о прочитанном бодались с мыслями о… Скарамучче. Грех отрицать, что он думал о нём каждый божий день, и грех отрицать, что в его компании непосредственно они заострялись. Вслушиваясь в особенно бесстрастный, монотонный голос, озвучивающий их заказ работнику, он поймал себя на мысли: Скара не разговаривал так с ним, не был таким же безразличным и отчуждённым. И это… уже говорило о многом. О его особенности.       Низкий каблук в газ, и они улиткой поехали дальше под Shadow Moses, приглушённо заигравшей фоном. Ни слова более: привычная незатейливая тишина, разбавленная лишь стучащими по рулю ногтями в такт тяжёлому ритму. Громкое «fuck» в тексте, и Скарамучче ударил по нему душевнее, безмолвно повторяя слово в слово.

«…Can you tell from the look in our eyes?»

«…Можешь ли ты сказать по нашим глазам?»

«We’re going nowhere…»

«Что мы идём в никуда..»

      Погрузившись в свою маленькую меланхолию, Кадзуха не мог отделаться от ярчайшего чувства дежавю: чуть ли не каждая песня отсылала в прошлое, в те самые сложные подростковые годы. Он заслушивался Shadow Moses и в принципе Bring Me the Horizon в моменты жалости к себе, как бы отец точно эти чувства окрестил. Он заслушивался Placebo, My Chemical Romance, а позже - и вовсе группами более тяжёлыми. И плейлист Скарамуччи… казался ему до щемления в сердце родным. Чувственным. Близким по окрасу к прошлому нему. Ныне его собранную и переосмысленную личность легко сравнить с горячо любимыми Pink Floyd.

«…You can run but you’ll never escape»

«…Ты можешь бежать, но никогда не спасёшься»

      — Мне казалось, ты понимаешь, — отцовский голос звучал до боли реально, — какую ответственность я на тебя возложил. Без соплей. Ты в первую очередь мужчина, не так ли? Вперёд. Мне не интересны твои отмазки. Только результат. Не вынуждай меня искать очередные крючки для тебя.       — Кадзуха, мне казалось, что ты понимаешь, — голос самой первой влюблённости не уступал, — каких действий и чувств я от тебя жду. Любящий человек понял бы это сразу, почему я вообще должен объяснять, блять, ну почему ты…       — …Так мало делаешь для меня на фоне всех остальных, — уже второй, — к чему мне твои чувства, если ты банально…       — …Просто жалкая размазня, — третий, — пиздец красивая, но это всё, что в тебе есть.

«Over and over again, again and again»

«Снова и снова, опять и опять»

      — Я съем твои наггетсы.       Слегка вздрогнув и оторвав щёку от руки, Кадзуха повернулся вбок, наконец отпечатываясь от окна.       — Пока ты там мечтаешь и витаешь в своих облаках, — Скарамучча произнёс преспокойно, укладывая на колени горе-пассажира мешочек с едой. — Ешь. Пока горячее.       Почувствовав приятное тепло, исходящее от еды даже через пакет и ткань, так-то, плотных брюк, Кадзуха сжал губы в тонкую линию, стараясь прогнать всё лишнее сейчас.       — Мои извинения, — пальцы аккуратно пробрались в пакет, а сам он… лишь коротко вздохнул, — дурацкая привычка.       — Да не надо, просто ешь, — Скарамучча вяло отмахнулся, уже держа в руках свой завёрнутый в бумажку бургер. — Хоть мне и ластят слух твои милые извинения.       — Сколько я тебе должен?       — Перестань.       Щелчок, и Скарамучча откинул спинку кресла назад, утягивая стакан колы за собой. Волшебным, наверняка кошачьим образом сохраняя баланс, дабы ничего на себя не пролить. Тяжёлое пальто распласталось по сиденью, подобно мрачнющей мантии не менее мрачнющего колдуна, превращаясь в бархатное одеяльце. Нога закинулась на ногу, вынуждая строгую тёмную ткань в лишний раз подчеркнуть выразительные и пышные, ох, чёрт—       Слишком уж торопливо прильнув к соломинке с колой, уже вытянутой из пакета, Кадзуха прикрыл глаза, сдерживая желающий то и дело подступить к щекам румянец. Не смотреть. Не смотреть. Не смотреть. Не смотреть на бёдра. Еда ждёт и греет ноги, вперёд, прочь всё ненужное.       Вздохнув как-то особенно тяжело, Кадзуха распаковал свой бургер, всеми силами стараясь не запачкать руки о мазки соуса и прилипший к бумажке сыр. Откинувшись на спинку кресла не менее уставшим образом, он принялся медленно жевать, наконец забрасывая в желудок хоть что-то; ни ощутимого чувства сытости, ни чувства голода не было - такие же мазки из ощущений и чувств, как и на этой грязной бургерной обёртке. Маленькая весточка от отца отбила весь аппетит, вынуждая слюну чуть ли не отталкивать поглощаемую еду: будто его по-классике укачало или, ещё хуже, поплохело от окружающих навязчиво-острых запахов.       Только в салоне Скарамуччи было уютно и спокойно: без духоты, даже свежо. От его парфюма не хотелось повеситься или оторвать нос от отчаяния, ненамеренно подмечая каждый оттенок вонючего парфюмерного спирта. И именно ради Скарамуччи хотелось доесть каждый кусочек и ломтик даже через силу: всё же именно он заботливо угостил его едой.       Песни плавно сменяли друг друга, а мокрый снег, подобно выцветшей мишуре, бился о уже залитое влагой лобовое стекло; мягкий свет уличного фонаря, вид на оживлённую даже ночью дорогу, холодное освещение в салоне и тихое шуршание пакетов с едой. Была в этом… своя непередаваемая романтика.       — Что за письма?       От такого внезапного вопроса Кадзуха почти опешил, застывая с палочкой картошки фри у губ. А? Скарамучча… интересуется? Интересуется его дурацкими письмами?       — Ты не обязан отвечать, — хриплый голос спокойно дополнил, как бы вспоминая о рамках.       — Нет-нет, я просто… — уронив картошку обратно в её же родную коробочку, Кадзуха поспешил ответить: — не ожидал такого вопроса. Если это из желания разбавить тишину или ещё что, то…       — То я бы точно выбрал тему попроще, Кадзуха.       — Аргумент, — названный слегка улыбнулся, с лёгкостью приоткрываясь: — Письма от моей семьи. Отца и дедушки. Уверен, у меня всё на лице было написано, да? Не всегда получается скрывать эмоции, — пакет зажался коленями, не давшим ему соскользнуть, — часто выдают брови, как бы ни старался спрятаться.       — Не то чтобы я обращал внимание, — Скарамучча проговорил, равнодушно буравя обивку потолка, — просто так показалось. Ты редко так молчишь. Вот я и спрашиваю.       Редко так молчит? А как он молчит обычно? Скара научился различать его полутона, часть сложных оттенков? Весьма эмпатично, что не могло не удивить и заставить задуматься вновь: почему.       — Мне приятно, — ненамеренный, капельку тяжёлый вздох, — что ты интересуешься. Правда. Просто это касается семейных взаимоотношений, — Кадзуха поспешил уточнить, — сложных семейных взаимоотношений.       — Проблемы с отцом? — впившись в соломинку, словно в тяжело выкуриваемую сигарету, Скарамучча удивительно точно подметил, не отрывая взгляда от потолка. Намеренно отчуждённо, пряча каждый окрас.       Впав в мягкий ступор вновь, Кадзуха удивился такому проявлению… интуиции. Чего, если не её? Прямо в яблочко, метко и чётко: любимый начальник не переставал удивлять. Хотя, никто не отменял удачу: попасть в одно из двух не так уж и сложно. И фамилия у него была ой какой говорящий, буквально кричащей: он очевидный отпрыск влиятельной семьи Каэдэхара.       — Проницательно, — он попытался улыбнуться, — очень проницательно. Тема семьи часто не самая приятная, не так ли? Мало кому везёт с рождения, с самого первого вздоха: абсолютная лотерея. Ох, — вздох ненароком соскочил с губ, — снова я свожу всё к своей усложняющей философии. И слишком поэтично говорю.       Промолчав, Скарамучча лишь кратко вздохнул в ответ, позволив себе прикрыть глаза. Идеальное, но усталое «ничего» не покидало лица. Пальцы потянулись к ключу, дабы заглушить машину.       — Не самая приятная, действительно, — Райдэн сухо поддержал. — Счастливые семьи - больше исключение, чем правило. И за свой цинизм я извиняться не буду, — один глаз медленно приоткрылся вместе с уже особенно серьёзным: — Отец не угрожает твоей жизни?       Внезапный. Странный. Очень интересный, но неоднозначный вопрос.       — А? — Кадзуха не скрыл замешательства, позволяя себе наконец повернуться в сторону собеседника. Рвано в языке тела, не так плавно, как обычно. — Что за внезапный вопрос?       Не проронив и слова, Скарамучча лишь грузно выдохнул, вновь прикрывая и так ненадолго раскрывшийся глаз. Брови же - вспомнив о том, что их владелец, так-то, человек - стянулись к переносице, образуя милые морщинки: кто-то всю жизнь то и дело хмурился?       — Абсолютно логичный, — шумный глоток колы; веки оставались закрытыми, — и не смотри на меня так. Проблемные отцы, как ты сам и признал, — кто-то пытался обелиться, сделать вид, что абсолютно ничего не знал до, — чаще всего как бельмо на глазу своих же отпрысков. Ты ответишь мне или нет?       — Проблемность - понятие растяжимое, Скара. Вдруг для меня она заключается в чём-то более безобидном и приземлённом? — Кадзуха хмурился в ответ. — Почему ты вообще подумал об угрозе жизни? Я не оставил и намёка.       Скарамучча не мог знать всех деталей его прошлого. И такого рода вопрос моментально пробил на уйму новых уже с его стороны.       — Просто допустил самый мрачный сценарий, — Райдэн наконец приоткрыл глаза, смещая их в сторону буравящих его алых солнышек. Спокойный, абсолютно «стерильный» зрительный контакт. — Издержка моей профессии. Слишком много эмоций, Кадзуха, — хмурость сменил лукавый прищур, — неужели я попал в самое яблочко? Расскажи мне.       Сжав губы в тонкую линию и сдержав желание вздохнуть ещё раз, Каэдэхара отвёл взгляд, вновь откидываясь на спинку.       — Ты не сливное ведро для моих эмоций и откровений, — он устало бросил, смещая взгляд за уже слегка запотевшее лобовое стекло: на огни других машин и фонарей. — И именно ты говорил мне о рабочей субординации и нашей дистанции, так и…       Тишина. Скарамучча молчал.       — …Почему тебе не всё равно?       Тишина. Снова такая долгая и протяжная. Тяжёлая, подобно душному летнему дню перед самой грозой.       Постучав пальцами по колену, Кадзуха, не выдержав, наконец принялся отвечать на вопрос. Как же тяжело прятать чувства перед тем, кому так хотелось раскрыться больше. Поделиться всем тем, что так долго зудило внутри. Слова полились потоком:       — Когда-то раньше, когда я только пытался вырваться из семьи - да. Да, угрожал. И именно по его вмешательству я долгое время не мог найти работу, — некогда спокойный мелодичный голос обрастал шипами, дополняя: — жить в принципе. Вытаскивать палки из колёс каждый божий день было утомительно, — вздох, — особенно когда ты единственный ребёнок в семье и у твоего отца есть ощутимое… влияние в общественных кругах. Но сейчас всё иначе, Скара, — Кадзуха склонил голову вбок, подпирая щёку облокоченной о дверцу рукой, — так что нет. Это и есть ответ на твой вопрос. Не угрожает. Лишь шлёт мне сухого окраса письма уже которую неделю подряд.       И злополучная тишина прокралась в салон вновь, не спеша оставлять их в уютном одиночестве.       — Мхм, — Скарамучча выразил своё скромное удовлетворение, проигрывая, удивительно, первым. — Письма, говоришь? Совершенно внезапно и без повода?       Не всё равно. Совершенно не всё равно. У Кадзухи заканчивались оправдания в сторону извечно равнодушного к другим строгого начальника. Почему ему так интересно, почему он спрашивает, почему…       Всё снова так до абсурда по-гейски. А эмпатия со стороны Скарамуччи, чёрт возьми - просто горящий красным признак.       — Если поводом можно считать внезапное желание увидеться на Рождество - то явно с ним.       — И ты, разумеется, не поедешь, — ударившись о дно, трубочка Скарамуччи принялась громко шуметь, втягивая в себя остатки уже разбавленного подтаявшим льдом напитка. Не вопрос. Утверждение.       — Не поеду, но, — всегда горящий красками алый неспешно тускнел, — это сложно. Почти катарсис.       — Катарсис?       — Бóльшую часть жизни я жил с подавленной обидой и разочарованием, — Кадзуха пояснял спокойно, отзывчиво: с распахнутым сердцем. Раз ему оказывали интерес - он обязан ответить взаимностью, особенно ему. — Ребёнком искал проблемы в себе, надеясь, что всё наладится, стоит мне стать для отца правильным, соответствующим всем его установкам. Почти как пластилиновый человечек: был готов прицепить к себе любую, даже самую неподходящую часть, даже если она перевесит и я упаду плашмя, но…       Оттянув трубочку от губ и отстранив стакан подальше, его коллега - директор, чёрт возьми - внимательно слушал, выказывая очень сдержанный, по-кошачьи дистанционный, но тем не менее противоречиво близкий интерес.       — …Отец не любил меня - так я думал, — печальная улыбка, — и не принимал меня со смерти мамы, как бы я ни старался, — веки прикрылись. — Дети остро чувствуют холод, но вместе с тем достаточно наивны и оптимистичны в своей вере в то, что вот-вот с лёгкостью смогут его растопить.       — Безусловно: наивно и глупо, — Скарамучча впервые вставил свои пять копеек, скрещивая пальцы на груди; нога закинулась на ногу, — уход от этого и отличает ребёнка от взрослого в какой-то степени. Более ты не тешишь себя ложными надеждами, я надеюсь? Самоуважение и здоровая гордость у тебя прекрасно отточены, это видно.       Это звучало до уморительности абсурдно от человека, ради которого гордость и самоуважение сменялись щенячьей верностью. И всё же эти качества оставались замеченными, что не могло не радовать.       — В этом и… кроется вся тяжесть, — Кадзуха таял прямо на глазах, превращаясь в блеклое облако. — То, что я и назвал катарсисом, — ладонь вяло накрыла веки, — то самое стремление к примирению и разрешению всех внутренних конфликтов. Невозможно закапывать в себе чувства вечность, и почти невозможно до конца отпустить тех, кто дал тебе жизнь. Особенно когда спустя долгие годы к тебе идут навстречу, — губы поджались, — что ему почти не свойственно.       — Кадзуха, не всё можно и нужно прощать. Особенно когда тебя предали ещё тогда, — Райдэн прозвучал особенно категорично. — На родне мир клином не сошёлся.       — Я не хочу жить с вечным грузом на сердце, — названный ответил мягче, считывая чужую… явно резкую перемену. — И не хочу быть таким же слепым и глухим, как он. В этом вся разница. Я не хочу быть таким же, не хочу тех же граблей, но…       — Но?       — Но и не хочу ехать к нему на Рождество. Такая вот дурацкая дилемма.       — Не едь, — тёмно-синие глаза снова пилили потолок, — могу выписать тебе персональный запрет. Так-то, — улыбка расплылась на губах, — тебе ещё есть что почитать мне вслух. Как есть и куча задач, требующих твоих хороших рук. С каких пор старческий страх в итоге остаться и сгнить в одиночестве - твоя проблема? После всего пережитого.       Поджав губы сильнее, Кадзуха прикрыл глаза, срываясь на болезненную хмурость: острые, ничем не сглаженные слова Скарамуччи пробили его на ещё большую жалость. Тот самый внутренний катарсис. Болезненное откровение маленький капелькой полетело вниз: резко и быстро.       — Возможно, дело в том самом чувстве вины. Когда-то я думал, что моё рождение - ошибка. Что лучше бы заместо мамы ушёл я, — он постарался улыбнуться, — чтобы они с отцом были счастливы. Без меня даже в планах. И…       Громкий шорох, резкий рывок, тяжёлый вздох и… чужая тёплая ладонь накрыла его бедро; ногти впились в плотную ткань кофейных брюк подобно кошачьим когтям.       — Не говори так, — Скарамучча резко бросил, особенно ярко хмурясь, — не думай, не допускай, не позволяй себе и намёка. В первую очередь перед самим собой и для себя самого.

Эмоции, чувства? Концентрированные и искренние.

      Застыв с проглоченным на выдохе одним-единственным «ох», Каэдэхара чуть ли не впился в рукоять дверной ручки, как за единственную опору. Приятное тепло чужой ладони - по всем выкрученным в абсолют ощущениям - прожигала его кожу даже через ткань несчастных брюк. Боже-господи: так крепко, чувственно и почти романтично его никто никогда не хватал. Особенно за бедро.

Что именно… он в нём так ненароком задел? Личные чувства, боль, травмы, или же… переживания уже в свою сторону? Как жаль, что Кадзуха не мог позволить себе спросить прямо. Лишь перебирать мысли и наивно допускать.

Что именно он так ненароком задел, что Скарамучча коснулся его? Ранее избегая и боясь любой тактильности подобно огню?

      Взгляд алых глаз медленно - подобно капельке дождя на вспотевшем стекле - устремился вниз: к его красивейшей руке. Чистейшее искусство: аккуратная, чуть суховатая кисть; рельефная и тонкая, перетекающая в не менее красивое запястье. Чёрные минималистичные наручные часы, выглядывающие из-за пальто, лишь подчёркивали весь этот подходящий ему официоз и мрачную строгость. Господи, эта рельефность каждого сустава его когда-нибудь убьёт.       — Это путь в никуда, ясно? — сухой голос строго отчеканил, без тени неловкости ловя его взгляд, желая вложить свои слова и мысли глубже. И Кадзуха без тени сопротивления позволил себе пойматься. — Оставь всё ушедшее там, где ему и место. В прошлом. То, что ты говоришь обо всём этом мне здесь и сейчас, почти незнакомцу, — пленительный лёд обжигал, но каким-то особенным, небезразличным образом, — прямо говорит о том, что эти мысли тебя ещё не покинули.       С одной стороны Кадзухе хотелось усомниться, даже оспорить, но с другой… периодическое отбрасывание назад и тянущаяся года серая полоса - концентрированная меланхолия - говорили об обратном. Он и правда думал. Думал о том, как бы всё сложилось, оборви он всё и…       — Даже не думай, — внезапно, но Скарамучча отвёл взгляд, срываясь на уже тихий, отстранённый вздох. Пальцы плавно соскользнули с чужого бедра особенно тяжело, словно бы не желая лишать поддержки, своей скромной участливости. — В этой жизни нет смысла убиваться ради одобрения и любви тех, кому ты не нужен. Неважно, что вас объединяет. И точно так же нет смысла убиваться ради тех, — он снова откинулся на спинку кресла, — кто когда-то уже предал тебя, но, подобно вещи, хочет вернуть тебя в жизнь по своей же первой необходимости. Ты так много думаешь, так переживаешь, стараешься поступить правильно, — уголки губ потянулись вверх в акте ироничной усмешки, — а им просто плевать. Так и почему ты не можешь поступить, чувствовать так же?       Отчасти, Кадзуха ожидал такого ответа. И в его легко понятной и читаемой циничности крылась максимально простая и даже правильная логика, но…

Большую часть своей жизни он учился прощению. Учился различать полутона, учился пониманию и той самой эмпатии. Он не мог жить с таким острым цинизмом: ему просто не могло быть наплевать.

      — Потому что… моё дурацкое сердце не может, — Каэдэхара отразил лёгкую улыбку. — Получается, я наивный дурачок, хах.              — Ты дурачок, — мурлычущий голос поспешил согласиться; слышалась лёгкая ехидность, — но далеко не наивный. Просто ты мыслишь и чувствуешь сердцем, что похвально, но в нашей действительности, — веки потяжелели, — до абсурда разочаровывающе. Подобные тебе люди в системе не живут долго: раскалываются, меняются, черствеют. Теряют себя под давлением. Хэйдзо говорил мне, что ты любишь пофилософствовать, — стаканчик от колы улёгся в отдельный держатель, — как и ты сам, кстати. Скажи мне, Кадзуха: глядя на мир вокруг, на свою семью, на людей в обществе, общее расслоение, несправедливость… твоё сердце не чувствует разочарования? Корочка льда на нём - лишь вопрос времени.       Боже, такого рода разговоры влюбляли в себя ещё больше. И такого рода метания от темы к теме, объединённых их общим мироощущением, не могло не пробить на желание раскрыться сердцем ещё больше.       — Ты говоришь, что я не наивен, что очень льстит, — Кадзуха откинулся на спинку таким же образом: оба пилили потолок салона. Немного сменить обстановку - и это превратилось бы почти романтический вечер с разглядыванием звёздного неба, — но вместе с тем считаешь, почти утверждаешь, что я наивно принимаю и впитываю всё, что происходит вокруг. Мне тоже присущ цинизм, Скара, просто в более мягкой форме. Я не считаю наш мир идеальным и правильным, я не строю иллюзий, и я не верю в то, что все люди хорошие. Это невозможно, — лёгкая пауза, он пытался поддеть нужную мысль пальцами. — Всё дуально, и как бы глупо и противоречиво это сейчас ни прозвучало на фоне всех моих слов до… я стараюсь верить в лучшее, но без перегиба. И всё то хорошее, что я хотел бы видеть в других, нести в мир через себя. Вот ты, например…       Скарамучча приподнял одну бровь, слегка смещаясь головой в сторону своего собеседника. Ожидая продолжения. Не скрывая своего неисчерпаемого интереса.       — Строгий, колкий, кажущийся извечно злым и недовольным, — Кадзуха несдержанно заулыбался: ему так нравились все эти черты, характерное поведение; он даже заранее предугадал, что его начальник точно нахмурится. И Райдэн правда хмурился, выслушивая внезапную «критику», — главным ненавистником всего рода человеческого… кажешься мне до очарования милым и в сути своей очень хорошим человеком. Можешь считать это наивностью, а можешь - чутьём. И верой в лучшее чисто для галочки.       Тишина. Каэдэхара предугадал и её, вновь не в силах сдержать солнечной улыбки. Вряд ли какой-то непутёвый подчинённый говорил подобное Скарамучче до. Чуть ли не каждый второй либо боялся его до чёртиков, либо терпеть не мог, либо мечтал затащить к себе в постель. Суровые реалии жизни для одного низкорослого директора с многогранным, но до ручки сложным характером, в который почти никто не мог погрузиться. Изучить. Узнать.       — Дурачок. Теперь окончательно. На работе потом ещё всем расскажи, если я отпущу, — Скарамучча явно ворчал, почему-то звуча удивительно… смягчённо, — какой я хороший. Тебя сожгут на кресте из принтеров и ксероксов. Но мне лестно, продолжай, — он улыбнулся, не пряча своего эгоцентричного наслаждения, — я говорил, как ты хорош в своём деле. Покладистый, верный и сладкий щенок, ммм, я даже подставлю под твой язык руку, вперёд.

      Ох.

Только Кадзуха успел расслабиться, отвыкнуть, поплыть по ровному течению… Скарамучча в очередной раз выбил его из колеи.

      Сдержав желание глубоко выдохнуть, Каэдэхара лишь дал себе небольшую паузу на то, чтобы собраться. Для того, чтобы сделать то, в чём он всегда был так хорош: ответную контратаку. Он действительно был псом: верным, покладистым, но вместе с тем озорным и умным. Знающим, как завалить извечно собранного кота набок, дабы не тонуть в смущении в одиночку. Поставить и его в неудобное положение.       Насладившись - явно поупивавшись спровоцированной тишиной - Скарамучча поддался корпусом вперёд, дабы завести машину. Мотор ласково зарычал, плейлист заиграл вновь, заполняя салон тихим звучание сразу же узнаваемой Doomed от тех же Bring Me the Horizon.       — Я всё хотел спросить, но не ловился повод, — невозмутимо, расслабленно, абсолютно обыденно, — не хочешь отпраздновать Рождество вместе?       Моментальный ступор. Рука зависла на руле, чуть сгорбленная от смены положения поза не спешила выпрямляться, чуть ли не каменея. Ни эмоции на лице. Даже язык тела завис, не спеша выдавать в себе чуть больше, чем выбитое из колеи «ничего».       Чуть меньше минуты, долгие размышления, и всё что Райдэн смог из себя выдавить…        — А?

…Так это первую букву алфавита.