Дистанция

Раз тебе суждено прокатиться По тонкому льду современной жизни, Влача за собой немой укор несметного Множества заплаканных глаз, Не удивляйся, если у тебя Под ногами появится трещина. Разум покинет тебя, и ты заскользишь, Не ощущая почвы под ногами, Увлекаемый нарастающим страхом, В попытке удержаться На тонком и непрочном льду.

Pink Floyd - The thin ice

      Одинокий щелчок, и некогда залитую тьмой гостиную накрыл тёплый свет. Пустой диван и кресла, потухший камин, и на кухне-острове поодаль тихо. Ни единого намёка на чужое, всегда нежеланное присутствие. Никого здесь и сейчас. И слава богу.       Сорвавшись на усталый вздох, Скарамучча поспешил скинуть пальто с плеч долой, небрежно набрасывая его на стоячую вешалку. Каждое движение, каждый вдох отдавали особенной усталостью, апатией… пустотой.       Ныне аромат этого дома пробивал его на ещё большее отвращение; внутреннее отторжение, проходящее вибрацией по каждой косточке. Мысль: лучше бы он вернулся ночевать обратно на работу после Кадзухи…

Кадзуха.

      …Моментально наведалась в голову. Стянув с уставших ног замызганные снегом - его классический путь по дорожке до главной двери дома как всегда был виновником - туфли, он небрежно бросил их на коврик. И снова все эти претящие детали: обилие дорогостоящих безыдейных картин, купленных ею; дурацкие интерьерные решения, эти бельмом на глазу гноящиеся украшения и детали роскоши.       Как давно он сюда не возвращался? Глаза вскинулись вверх, носочек принялся постукивать по полу: два, три, четыре - он мысленно высчитывал - почти неделю. И ответ на этот даже не озвученный вопрос «почему» так прост, даже лаконичен: Скарамучча не любил свой дом. И его долгое отсутствие в нём, всевозможные дела и надуманные обязанности - классическая песня, что так и не заканчивалась. Приятно, что его жена не спорила. И уже давно смирилась. Почти.

И всё же - не отнять - они были весьма… удобным союзом.

      Она спит? Хотя, ещё бы нет: почти два часа ночи на часах; наверняка она вообще не ждала его дома. Пара резких движений, и кожаные перчатки шлёпнулись на комод друг за другом: Скарамучча и сам не заметил, как перепутал всю последовательность, раздеваясь невпопад.       Привычная заправленная рубашка, привычный пиджак, не менее привычные брюки… почти вторая кожа. И этот уже морально привычный слой не хотелось сдирать.

Время потерпит, этот образ был единственным… что могло растянуть этот день хоть капельку. Оставить своё послевкусие.

      Обернувшись, он напоследок щёлкнул дверным замком, о котором забыл. Лениво достав из ранее отложенной сумки-кейса увесистую бутылку вина - игнорируя всё остальное, даже тапочки - Райдэн лишь излюбленно вздохнул, медленно вышагивая к своему самому любимому месту в этом чёртовом доме, ни единого смещения с курса: креслу у панорамных окон. Тихий стук донышка о такое же толстое стекло кофейного столика, и бутылка сухого осталась верно ждать. Ждать своего медленного, но упрямого уничтожения до самого дна. Осталось лишь прихватить красивый бокал.       Пара минут, немного грохота, и вуаля: его маленький - уже классический - сеанс ухода от реальности положил своё начало. Мягкое кресло объяло уставшее, задубевшее от обилия работы тело; пальцы оттянули и расслабили галстук и строгий, застёгнутый на самую последнюю пуговицу ворот рубашки. Вероятно, будущего пьяного его окончательно разморит тёплый душ перед сном, но, впрочем, какая разница? Ещё минута, звонкий хлопок винной пробки, и его скромная ночь обретала всё больше ярких красок. Багровых, красных, алых, как…

Его милая прядка. Интересно, это натуральный цвет? Нежная, как закатное солнышко.

      Пальцы устало накрыли веки, почти зарываясь в мягкую чёлку; вторая свободная рука потянулась к бокалу. Большой, даже резкий глоток, та самая излюбленная терпкость и вязкость, проходящаяся по языку и горлу катком. То, что всегда так хорошо помогало не думать. То, что так легко скрашивало тусклые дни.

Боже, как же он сейчас боялся думать. Думать о…

      

«Не хочешь отпраздновать Рождество вместе?»… Ай.

      Рваное движение, и волосы зачесались назад. Сказать, что Скарамучча сбежал от ответа, словно из горящего офиса, квартиры, избы, неважно, - ничего не сказать. И точно не подчеркнуть всю степень его горячо любимого избегания. И вот он остался один. С самим собой. Суровым и прекрасным. Более врать некому, избегать более… некого.       Веки вяло, почти сонно приоткрылись. Взгляд окинул тайно любимый пейзаж, то единственное родное: сосновый лес, объятый крупными снопами снега прямо за окнами; ни души, лишь пушистая безмолвная хвоя. Выглядящая сейчас так… по-особенному празднично.       Желание поддаться, согласиться, ютились на самом дне его мелочной души.       И это почти оскорбительно. Такого рода праздники - сплошное разочарование, притоптанные надежды. Парад лицемерия. И даже им, чёрт возьми, он был обделён когда-то давно. Тогда. Эти глупые семейные драмы.

И в этом они с Кадзухой были так похожи. Глупо отрицать, что в нём не проснулась эмпатия.

      Вздох. Бокал снова притянулся к ровным, лишённым и намёка на эмоции губам. Едва опущенные веки наблюдали за мокрым снегопадом, мягко освещённым фонарями на территории. Бокал осушился до дна, и вслед за ним шёл ещё, и ещё…       — У меня нет времени, — мягкий лишь единожды в году голос звучал обыденно строго. Она снова спешила куда угодно, но не к нему. И отстранялась, словно от прокажённого, даже не заглядывая в глаза, — но я оставила подарки. Не вскрывай их раньше положенного. Узнаю.       Фраза про время - его полное отсутствие - была той самой единственной стабильностью в их наглухо отшибленной семье. Не сдержав внезапной усмешки, Скарамучча откинул уже приятно тяжелеющую голову на спинку кресла, позволяя улыбке задержаться на лице подольше, почти застыть.

Он сам был таким же. Только в рамках своей уже собственной «семьи».

      Любил ли он свою жену? Бокал слегка дёрнулся, вынуждая вино закрутиться. Ответ прост. Очень вряд ли. Никакой нежности и нужды в близости, ни капли трепетности. Честно говоря… Скарамучча в принципе искренне не верил в то, что способен любить. Быть любимым - безусловно, многие люди - огромное множество женщин - убивались ради его каблука, банальной возможности под него лечь. И добиться своего удалось лишь одной.

Ради его личного удобства. И дурацкого долга, навязанного «любимой» матушкой.

      И учитывая всю праздную жизнь, которую он ей - жене - с нежеланием подарил - их брак был актом договорённости; общей, совершенно очевидной выгоды. Юридический контракт длинною в почти семь долгих серых лет. Господи, на кого она вообще потратила всю свою молодость? Удивительная глупость, если так подумать. Ему же в свою очередь было просто наплевать.       Ни букетно-конфетного периода, ни совместных романтических вечеров. Связь на уровне знакомых ещё с университета: он даже не помнил её любимый цвет, чего уж говорить о прочих вкусах и предпочтениях. Впрочем, сама выбрала. Он никогда не препятствовал разводу при первой необходимости. И с лёгкостью принимал любую возможную тайную измену. Это даже не задевало эго.       Эго Скарамуччи задевал кое-кто другой. В самом глубинном, будь оно неладно, смысле.       Апатия накатила с новой силой. Серый. Серый… и серый. Наверное, таким цветом и описывалась вся его жизнь, детство, отношения, оттенок ауры и всевозможное прочее. И как он мог…

Не обратить внимания на нечто солнечное, особенное, яркое и тёплое?

      Что он видел в Кадзухе? И почему ему, чёрт возьми, было на него не всё равно? Этот вопрос не отпускал и не давал покоя: низкий эмоциональный интеллект во всей красе; нащупать нужное просто не получалось. Резко поднявшись с кресла почти по-кошачьи, Скарамучча направился в гостиную, ненароком захватив бутылку и футляр с запасными домашними очками со стеллажа по пути.       Господи, от постоянной нужды работать при нём без них - дабы не выдать уязвимости, малейшей неидеальности - глаза уставали пуще прежнего. И всё же они оба были очкариками, хах? Мило. И глупо отрицать: Кадзухе очки безумно шли.       Пара минут, самое безразличное и пустое лицо на свете, и Скарамучча наконец осознал: в данный момент он думал о нём слишком много. Хмурые морщинки моментально испестрили лоб, вынуждая чуть ли не выругаться вслух.       — И чего ты киснешь теперь, идиот, — тишина разбавилась слегка пьяным ворчанием, честнейшим диалогом с самым умным человеком на свете: самим собой. — Сам ведь сделал всё, чтобы он был рядом всегда. Позволь полномочия, всё бы свелось к собачьему рабству двадцать четыре на семь, потому что даже один упущенный час с ним тебя раздражает.       Несуразное движение вбок, и бутылка поставилась на обеденный стол, а в руки утянулась, судя по всему, брошенная женой совсем рядышком книга. Очки натянулись на нос следом, максимально «одомашнивая» его извечно вылизанный и властный офисный образ.       — И ты бы притащил его даже сюда, — книга вбилась в макушку, оставаясь на ней, — не дави на шею гордость. Жалкий ты придурок, Скарамучча. Почему.       И даже этот монолог окончательно доказывал: всё не так. Абсолютно не так. Неправильно. Наперекосяк.       «Ты хочешь знать всё. Ты хочешь контролировать всё. И ты хочешь окутать совершенно всё вокруг него собой. Иначе тебе плохо, иначе тебе тревожно, иначе ты сам не свой», — внутренний голос продолжал, не щадя ни единой нервной клеточки.       И это правда. Незнание делало плохо. Отсутствие понимания делало плохо. Любое сокрытие и уход от ответа делали плохо. Любое затянувшееся непослушание, отсутствие внимания лично к нему - плохо. Пренебрежение и резкое отвержение, любое упоминание других близких, особенно мужчин - очень плохо. Кадзуха влиял на всё и сразу; вынуждал некогда глухие стены прогибаться под шквалами холодного ветра.

Мазохизм.

      Какие цели Скарамучча сам преследовал, из раза в раз поддаваясь абсурдному порыву в сокращении их дистанции? Ему так хотелось подружиться? Нет. От одно лишь этого слова хотелось скривиться, засунуть в рот два пальца: любого рода взаимоотношения непозволительны. Даже больше - неинтересны, не нужны. Особенно с…       Опасным, до раздражения милым, вкрадчивым, сладким до сжатия пальцев, отвратительно красивым, бесяче эмпатичным, нежным, особенно пробивающим своим невероятным голосом и абсолютно ненавистным… пауком.

…Тем, с кем он бы так хотел отпраздновать Рождество, но всё никак не мог признаться.

А может этим пауком и вовсе…

Всё это время был лишь он сам?

«Ммм, Кадзуха…»

      Веки Скарамуччи прикрылись в слегка накрывшей неге - видимо сладко, опьянённо - стоило даже мысленно протянуть не отпускающее из силков имя. Ёбаные противоречия, не менее ёбаные качели.       — …Маленький белоснежный малыш.

• • • • •

      — Клянусь, ещё чуть-чуть, и я тебя уволю, — холодный голос тут же вынудил губы поджаться, — Кадзуха, тебе нельзя опаздывать. Оправдания, отмазки? Акт самоунижения определённо загладит вину, — Скарамучча вновь на него показательно не смотрел, возвращаясь к заполнению бланка, — если хорошо постараешься. И то вряд ли. Почему ты не отвечал на мои звонки, — ручка тут же надавила на бумагу сильнее, превращая ранее обычную рабочую процедуру в акт шуршащей пытки, — и проигнорировал все мои сообщения.       Внимательно слушая и капая на пол у самой двери - зимняя погода не спешила устаканиваться, «радуя» внезапным дождём - Каэдэхара не спешил раздеваться, внимательно считывая чужое настроение. Подбирая самый уместный момент для самого первого ответа; ни намёка на то самое самоунижение:       — Я забыл телефон дома в спешке, — тон звучал удивительно спокойно, полярно уравновешивающе. — И попал в пробку в пути. Никак не мог предупредить или выйти на связь, Скара, мои искренние извинения.       Кратко брошенный взгляд, сухенькое хмыканье, и Скарамучча поспешил вернуться к работе вновь, более не произнося и слова. После небольшого взрыва последовала удивительного рода лояльность; абсолютная тишина.       — С таким ревностным подходом я буду ждать свой ошейник с трекером, — пальто аккуратно спало с плеч, вешаясь у двери, дабы не запачкать пол кабинета ещё больше. — Уверен, это лишь вопрос времени.       — Не подкидывай мне идей. Боюсь не устоять.       Мягко вздохнув и покачав головой, Кадзуха прошёл в кабинет, не забыв-таки стянуть уже подсохшую обувь: он топтался ей по пути как мог, дабы все капли остались где-то там, позади, на первом этаже и в лифте.       Внимательный осмотр, выловленная взглядом пустая кружка, коей аж тоскливо не пользовались, и Каэдэхара заботливо направился к кофемашине. Тихие шорохи, опытные движения, уже заполненный арабикой холдер, и совершенно спокойный вопрос вследствие:       — Ты так и не дал мне свой ответ, — он звучал особенно вкрадчиво, ни на капельку не отвлекаясь, даже не сбиваясь, — или я поставил тебя своим вопросом… в неловкое положение? — уголки губ слегка приподнялись вверх, стоило ранее льющемуся бумажному шуму на мгновение прекратиться.       Кратчайшее мгновение, и шорохи возобновились вместе с привычным чирканьем чёрной шариковой ручки.       — С чего ты взял?       Кадзухе даже не нужно было поворачиваться, дабы почувствовать на себе второй за только начавшийся рабочий день взгляд. Тихий, расчётливый, почти охотничий. Острый до фантомного разрыва селезёнки.       — Всё ведь почти на поверхности, немного магии в столь нелюбимой тобой эмпатии, — алые солнышки внимательно наблюдали за тем, как тёмная жидкость полилась в чашку, образуя янтарную пенку, — ты мне так и не ответил. Причём даже в самом комфортном, избегающем виде, как ты мило любишь. Ни единой смс за все выходные, ни краткой отписки любым другим образом. И ты бы мог написать мне простое «нет», уверяю, я бы понял и даже не стал бы навязываться…       Чужие брови хмурились. Боги, даже это Кадзуха чувствовал каждой клеточкой тела, не спеша обрывать мысль, не спеша срывать клюнувшего Скарамуччу с крючка:       — Но даже отказом ты меня не удостоил, что для такого прямолинейного человека, мало задумывающегося о чужих чувствах, очень показательно, — разворот, и чашка с горячим эспрессо со стуком уставилась на стол. — Не верю, что ты бы стал бояться сказать мне «нет», — резкое, удивительно сильное движение, и холдер с уже использованным кофе оказался в правой руке, — здесь что-то глубже, Скара, не так ли? Ты так боишься, — стук о край, и гуща полетела в мусорное ведро, — сказать мне то самое «да»? Я не настаиваю, важно уточнить. Лишь прошу честности.

Последний рабочий день перед праздничными выходными. Ответ хотелось выцепить и пощупать пальцами.

      Тишина вновь затянулась. Самым привычным и уже почти родным образом: Скарамучча замолкал каждый раз, стоило зацепить там, где нужно; там, где находились его почти невидимые нервные окончания.       — Я не настаиваю, — мурлычущий голос недовольно передразнил, — но опять заползу поглубже и поковыряюсь, когда мне там не рады. С чего ты решил, что я не могу тебе отказать? И с чего ты решил, — ручкой показательно щёлкнули, боже, да, да-да и ещё раз да: Кадзуха был прав в каждом своём умном подмечании, господи, будь этот щенок неладен, — что я вообще о тебе думал? У меня могут быть дела, Каэдэхара. Личная жизнь.       — Не верю, что ты не нашёл бы даже минуты на ответ, — Кадзуха не спешил отпускать, — когда так мелочно печёшься о том, где я и как я. Когда держишь меня рядом с собой чуть ли не постоянно.       Второе подмечание в виде «как я» было чистым блефом. Скарамучча никогда прямо не спрашивал у него о подобном, никогда не спрашивал «как дела» или пресловутое «как ты?», и всё же на фоне всех неравнодушных вопросов в прошлом, том весьма личном диалоге в машине… грех было не попробовать. Не поддеть ещё одну ниточку на этой нервной кайме.       — И с каких пор, — Райдэн, не удивительно, ушёл в полное видимое безразличие, — ты стал таким болтливым? А где же уважение рамок, какое-либо понимание черты? Ты же так им хвалился, сладкий эмпат, — бумаги перекладывались из руки в руку; полная блеклость эмоций. — И вообще, Зузу, — неожиданно лёгкая полуухмылка, Скарамучча внезапно перешёл в нападение, — ты ведёшь себя наглее любой липучей любвеобильный женщины. Я начинаю беспокоиться.

Ох. И право очевидный перегиб. Лишь бы… Скара правда не понял и не заподозрил лишнего, лишь бы…

      Сердце тут же пропустило глухой удар. Сбившись с дыхания, Кадзуха резко поник, что предательски ускользнуло от чужого уже ехидного взгляда. В своём нападении Райдэн слишком уж вошёл во вкус, моментально вгрызшись в считанную слабость, дабы…

…Спрятать свои настоящие - уязвимые и нежные - чувства. Как он привык. Как научен.

      — Рождество - праздник семьи, не так ли? Так и с чего ты решил, что я…       — Я понимаю, — Каэдэхара поспешил перебить, сохраняя присущую мягкость голоса; ни единого намёка на горечь, всё расплывалось желчным озером где-то глубоко внутри, — прости. Я знаю, как это глупо. Просто…       Рука заскользила по столику, падая безвольным балластом, стоило опоре исчезнуть вслед за шагом прочь. Он направился к книжным шкафам, избегая любого зрительного контакта.       — …Поддался глупым чувствам. И в своём додумывании зашёл слишком далеко. Мне жаль. Что мне тебе прочесть? — пальцы улеглись на стеклянную дверцу. — В глаза бросается только документальная проза. И справочники исторических дат.       Скарамучча не спешил отвечать. Даже рабочий процесс замолк вместе с ним. Опять эта дурацкая междоусобица; бури чувств, проживаемые глубоко внутри за двумя противоборствующими баррикадами.       — Я знаю многие почти наизусть, — Райдэн ответил тише; звук сместился вбок, словно бы он слегка откинулся на спинку кресла, прокрутившись, — ещё одна издержка профессии. Ничего нового и даже близко интересного, — пауза, протяжный вздох. — Но…       Слегка сместив голову в ожидании продолжения ответа, Кадзуха не спешил открывать шкаф, цепляясь за каждую паузу.       — …От тебя будет сносно.       — Хорошо.       Утянув первую попавшуюся толстую книгу в бархатном переплёте, Каэдэхара плюхнулся на диван, тут же раскрывая первые странички, пропуская всю лишнюю воду. О, Реставрация Мэйдзи, боги, более углублённая часть школьной программы. Да. Скарамучче подходила история, подходило её точное знание, даже больше - красила. Эрудированный и умный, остроумный, такое сокровище. Как-то ненароком слишком грустно вздохнув, он принялся зачитывать первую страницу, фоном думая и прокручивая что-то своё.       — Определился со следующей неделей? — мешающая белоснежная прядь тут же сдулась с носа.       Тишина съёмного жилья, законные выходные, и они снова могли побыть рядом как раньше. В когда-то невзрачной повседневности без появления той самой мрачной и колючей переменной.       — К бабуле поеду, — Хэйдзо моментально ответил, усаживаясь за стол со своим уже залитым кипятком стаканчиком лапши. Боги, по ощущениям они не общались целую вечность, что Сиканоина доводило чуть ли не до нервного тика. — Они особо не празднуют, но мы оба прекрасно знаем, как она будет тосковать, если я и в этом году не приеду. Какие отмазки я вообще могу придумать? — он принялся жестикулировать палочками. — Работа? Не прокатит. Самая примитивная отмазка, на которую она скажет совершенно разумное: «на семью времени как всегда нет даже один раз в году?». И будет права. Думаешь, в кого я такой смышлёный.       Кадзуха тут же кивнул, позволяя себе понимающе улыбнуться: семья Хэйдзо - её приёмная часть - заменяли ему и его же собственную. И любое упоминание, такое милое ворчание - словно бы обсуждение чего-то родного и для него самого; почти братское обсуждение маминого супа у неё же за спиной.       — Точно со мной не хочешь? Ба была бы очень рада, ты знаешь.       — Знаю. И из-за этого так тяжело сказать нет. И всё же…       — Нет?       — Нет.       — Ты ведь не к отцу поедешь, — Хэйдзо приподнял одну бровь в странно… подозрительном ключе, — только не говори, что этот старый хрен тебя ещё и в праздники…       — И ещё одно нет, Хэй, — Кадзуха прикрыл веки, позволяя себе секундную усмешку. — Вспомни всё его отношение к праздникам, ты ведь знаешь его гораздо дольше меня, и совершенно логичный ответ придёт сам собой.       — Господи, да я не настолько наивный, чтобы ждать, что вы будете ёлочку наряжать вместе и вырезать твои любимые снежиночки под какой-нибудь Jingle Bells и Last Christmas, — кто-то показательно стучал по стаканчику с лапшой, ощетиниваясь и сдерживая желание потыкать сложенными палочками снова, подобно учителю указкой. — А если он опять утянет тебя в своё вот это вот, как это вообще человеческими словами назвать, — он всё-таки потыкал, — извращёное рабство? Ты слишком вежливый и учтивый, чтобы сказать нет, я уже понял. И конечно он пользуется: ты же просто идеальный и мягенький коврик.       — Правда? — внимательно выслушав, словно бы распробовав каждое слово, Кадзуха подпёр щёку рукой, улыбаясь уже глазами; позволяя векам слегка приспуститься от тихой лукавости. — Мне действительно приятно. Человек, отвергающий комфорт и нежность ранее наконец отдохнёт на мягком ковре, что невероятным образом греет мне сердце.       — Ты такой влюблённый дурачок, Зу. Даже хуже горбатого, — сдавшись, Хэйдзо наконец вернул палочки в стаканчик, — могила не исправит. Но я такой же упрямый олень. И по-дружески от тебя не отстану…       И так как Скарамучча ушёл от ответа, а Кадзуха пообещал держать Хэйдзо в курсе всех своих передвижений на праздники - в этом году он будет делиться разве что фотографиями тех самых злополучных снежинок, вырезанных в одиночестве, да и… да и всё, в принципе.       — Иногда даже верить не хочется, что такого рода макулатуру выпускают в печать, — Скарамучча подал голос, не отвлекаясь от работы. Сухо и хрипло. — Куча важнейших упущений, немного лжи и перекройка реальных политических преступлений в угодную розовую конфетную обёртку. И всё же, как я и сказал: сносно.       — Тогда почему, — пальцы улеглись на желтоватые страницы, — ты вообще держишь эти книги здесь?       — Потому что мне всегда было всё равно. А сейчас на секунду нет. Вся интересная литература находится в других комнатах, точно не здесь.       — Ты не окружаешь себя любимыми вещами?       — У меня нет любимых вещей, — абсолютно равнодушно.       — Как… грустно.       Ожидаемо не получив ответа, Кадзуха вернулся к чтению, исполняя ту важную роль: покоя, заботы, того самого мягкого коврика, от которого с безмолвным энтузиазмом не спешили избавляться. Минуты плавно перетекли в час, а час - в полтора. И самодисциплине обоих можно было только позавидовать: язык у Зу, удивительно, не заплетался, а Скарамучча, не менее удивительно, даже не затёк в одной позе.       — У меня совещание в пять и важные встречи после, — Райдэн бросил, вклиниваясь в паузу, стоило Кадзухе потянуться к стакану воды, дабы немного смочить горло. — Отпускаю тебя пораньше. Нечего тебе здесь торчать без меня.       Почему-то удивившись, слегка выпав, Каэдэхара перевёл взгляд на начальника, мысленно спрашивая: «и никакой привязи? Верного ожидания? Просто… отпустит? Даже не заставить ждать всё это время здесь? Но сегодня ведь последний день перед почти неделей выходных, неужели его так просто…»       — Ты думаешь слишком громко, — неспешным движением оторвав взгляд от бланка, Скарамучча аж впился им в ответ, — что. Я похож на садиста?       — Да, — Кадзуха тут же ответил максимально честно, привычно открыто, — да, Скара, правда похож. Ты уверен? — он переспросил, позволяя себе самое наглое: ненарочно усомниться.       — Уверен, к чтению возвращайся, — Скарамучча аж выпалил, но что-то… в нём максимально резко «щёлкнуло», почти взорвалось, что отразилось в блеске глаз. — Или…       Навострив фантомные собачьи ушки, Каэдэхара моментально зацепился за уже хорошо знакомую ехидную перемену. Тот подтон, что из раза в раз шёл рука об руку со смущающими и двусмысленными фразочками.       Сейчас снова будут качели; снова этот прокат вверх с вот этими вот дурацкими смущающими бабочками, щекочущими внутренности как в самый первый раз.       — …Твоя щенячья верность не позволяет? Боишься отлучиться от своего хозяина даже на шажок, да? — лежащая меж пальцев ручка притянулась к лицу, вжавшись в уже сжавшуюся от искренней ухмылки щёку. — Моя очередь заползти в тебя, м.

Ну б-о-ж-е.

      — Моментами я забываю, какой ты хороший, верный и услужливый мальчик, а это всегда перед носом. Всегда. Ни намёка на эгоизм, расчёт, ложь: чистый белый. Забываю, каким слепым и жалким ты можешь быть, стоит дать тебе капельку больше свободы после всех ограничений. Поводка. Скажи мне, Зузу, — одно резкое движение, и ручка упала на стол, вынуждая названного видимо вздрогнуть. Проявить крохотную слабость, — тебе нравится это чувство? Это обволакивающее ощущение контроля. С самого начала я то и дело слышал и видел, какого свободного полёта ты птица. И я уважаю, ценю это и по сей день, — мурлычущий голос блистал эмоциями, никакой недавней серости, — и тем не менее заметь… как сильно моментами тебе хочется загнездиться. В таких же хороших и правильных руках. Долгие полёты изматывают, — чёрные ногти вновь вжались в щёку, почти блестя под светом настольной лампы, — не так ли?       Циферблат по ощущениям бегущих часов бил по перепонкам сильнее обычного. Каждый шорох, каждый стук… выбивал его сердце из ритма всё больше и больше, сильнее и сильнее. Застыв с книгой в руках, Кадзуха впервые за, чёрт возьми, всю свою осознанную жизнь… не знал, что ответить. Не знал, какой звук издать, какое подходящее слово бросить, лишь бы хоть как-то отбиться. Но… он не мог возразить. Ему это претило.       Румянец наверняка отразился на щеках лёгким ажуром. Иначе и быть не могло. На него впервые напали вот так, его впервые так тонко… почувствовали? Так, как даже ранее не мог он сам, судя по такой острой внутренней реакции. Как неподдельно.       — Прекрасный ответ, лучше бы я не услышал, — сколько минут улетело, сколько Кадзуха вообще молчал. — И всё же напоминаю о твоих прямых обязанностях. Вперёд.       Прикрыв веки и сжав корешок книги едва-едва, дабы выпустить хоть горсточку эмоций, Каэдэхара глубоко вздохнул, в чём ему моментально ответили взаимностью.       — Забавно, — Скарамучча вернул взгляд к монитору, параллельно накрывая мышь ладонью, — даже покурить захотелось. И… Кадзуха. Двадцать четвёртого, — пауза, пальцы второй руки тут же запустились в чёлку, удобно пряча лицо, — набери мне.

• • • • •

      Суета. Наверное, единственное правильное слово, которым можно было описать все дни до двадцать четвёртого: даже несмотря на свой скорый отъезд Хэйдзо не упустил возможности потаскать друга по кафе и торговым центрам хвостиком. Двадцать второе число вообще… превратилось в сумбурное празднование раннего Рождества в компании какао и какого-то дурацкого около детективного фильма по таким же праздничным мотивам. Благо, не у Кадзухи дома.       Они даже успели обменяться подарками, всё же традиция оставалась неизменной: оба лелеяли её с самого детства. Вручённая другом коллекция традиционной японской посуды грела волнующееся сердце уже двадцать третьего числа вечером, за мятным чаем: почти весь свой день до Кадзуха истратил на выбор подарка одному-единственному человеку. Скарамучче, конечно же. И боже… как же это было сложно.       А уже непосредственно двадцать четвёртого, застыв на балконе - свежий воздух успокаивал и настраивал на нужный лад - с телефоном у уха, ждал ответа, терпеливо вслушиваясь в гудки. Прошло всего несколько выходных дней, а Кадзуха уже… так сентиментально соскучился. Ни одна поверхностная влюблённость в прошлом, ни один партнёр до не вызывал в нём такой неловкой бури чувств. Он был влюблён в свою персональную плаху, иначе и не опишешь.

Гудок раз, гудок два…

      — Да, — чуть хрипловатый голос послышался на другом конце, тут же вынуждая сердце забиться быстрее. Красивый, ещё слышимо сонный, ну боже, — доброго утра, Кадзуха.       Губы захотелось сжать, пальцы ног в дурацких носочках так и жаждали поджаться в немой солидарности. Но голос оставался идеально спокойным и ровным, солнечно приветливым.       — Доброе, Скара.       После обмена приветствиями ожидаемо последовала тишина, Скарамучча… не спешил продолжать диалог и развивать очевидную им обоим тему дальше. Ну вот как назло.       — Звоню касательно нашей маленькой договорённости, всё же, — Кадзуха прикрыл веки, — ты дал мне своё согласие.       — Ах, да, точно, — дистанция в километры невидимых сетевых проводков обострялась ещё и самим крайне отстранённым директором, — наша договорённость. Да. Я слушаю.       Показательно вздохнув, как бы протяжнее, чем обычно - невыносимая, чёрт возьми, устрица - Каэдэхара огладил переносицу, расслабляясь всем телом.       — Мне кажется, ты перепутал двадцать четвёртое с первым апреля, — с его губ колко сорвалось вместе с обращением: — Скара.       Названный позволил себе недолгую паузу, чем-то шурша на фоне.       — В таком случае я бы точно разбудил тебя смс-кой с приказом покинуть мою компанию, — телефон словно бы вжался в плечо, хрипловатый голос слышался под другим углом, — но до этого ещё несколько месяцев в запасе, радуйся.       Не сдержавшись и позволив кому воздуха застыть в горле - отразиться на едва надувшихся щеках - Кадзуха принялся топать ногой, вынуждая низ домашних белоснежных штанов задрыгаться, подобно недовольному хвосту. Слушал, вникал, смаковал, но вместе с тем молчал уже сам, не бодаясь за точный ответ: не одному же Скарамучче восседать на этой демагогической лавочке.

Отличный депутат бы из него вышел, к слову. Страшный до чёртиков в риторике, но хороший.

      — И всё же я почему-то думал, что тебе не хватит смелости, — в голосе послышалась острая, та самая ехидная усмешка; Кадзуха с точностью визуально воспроизвёл её в памяти, принимаясь хмуриться сильнее, — всё же ты впервые взаимодействуешь с моим номером. Не забудь выучить его на будущее. На всякий случай. А касательно Рождества… у меня не вариант, — Райдэн резко вывернул метафоричный руль их разговора вбок, — уверен, ты это понимаешь.       — Я даже не допускал, — морщинки на лбу стали разглаживаться: — что ты пригласишь меня к себе.       — Тогда какие варианты?       — Любое кафе, ресторан, улица, банально… банально у меня. И последний вариант, — нога принялась елозить по полу, — мне ближе и теплее. Отзывается в сердце. Но я не навязываю ни в коем случае. Но я мог бы…       Всякое шуршание на фоне замялось. Господи, так и хотелось заглянуть за этот дурацкий экран и динамик, дабы рассмотреть, что же эта колючка там чувствует. Елозит ногой так же, как и он? Как-то особенно дышит? Хмурится, как всегда? Или что-то ещё, что-то, что Кадзухе ещё не удалось вскрыть и вложить в свой причудливый гербарий?       — …Угостить тебя теми самыми булочками с мятным чаем.       — Я не ем сладкое.       — Булочки ты съел все, не оставив и крошки. А мятный чай, — уголки губ потянулись вверх, — я обещаю сделать без сахара. Как и тогда.       Секунда, одна, две - привычнейший отсчёт - четыре, пять… Кадзуха учтиво и предусмотрительно не спешил «спугивать» Скарамуччу. Ему всегда был нужен вот этот пробел в разговоре: то ли для подумать, то ли для перебора и подбора остроумных фраз, то ли для маленький пытки или… выражения того самого безразличия. Сложно. И ныне понять почти невозможно.       — Хорошо, — объект анализа подал голос, для своего согласия звуча как-то особенно безразлично, — адрес тот же?       — Я, кажется, никуда и не переезжал.       — Я знаю. Первым бы узнал.       — Тогда зачем спрашиваешь? — бровь Кадзухи внезапно потянулась вверх. — И в смысле ты—       — Буду через час.       …Звук гудков. Звонок был коварно сброшен. Развиснув спустя пару секунд, Каэдэхара медленно опустил руку, оглядывая собственноручно установленное изображение контакта - помятого чёрного котёнка - самым запутанным взглядом на свете.

• • • • •

      Ровно час и полторы минуты. Не знай Кадзуха его чуть больше, чем легенду-пугалку офиса - точно бы подумал, что тот выжидал в машине лишние минуты, лишь бы не поколебать свой совершенный образ. Благо, Скарамучча подобной любовью к выпенрдрежу точно не страдал. Но его щепетильная пунктуальность, тем не менее, искренне поражала.       Директор проигнорировал дверной звонок, почему-то решаясь постучать лично. Интересный жест. В своих повадках Скарамучча оставался привычно непредсказуемым. Повезло - или кто-то просто прекрасно знал - что у хозяина квартиры наипрекраснейший, даже исключительный слух.       Господи. Внутренняя сердечная трель тут же вышла вперёд. Сбросив раннее объявший плечи плед на спинку кухонного стула, Кадзуха захлопнул книгу, протирая веки на пути к двери. Спокойствие и мягкость, за деревянным массивом его ждёт не смерть и не её слуга, а всего лишь…

…Нежно обожаемый; главная причина его извечной ночной тоски и тяжести: господин Райдэн.

И всё же какая любопытная… фамилия. Величественная, глубоко религиозная, если так подумать.

      Щелчок дверного замка - натянутая внутри до скрипа волнительная струнка - и тёмную площадку подъезда залил свет его же уютной квартиры. Площадку и… легко слившееся с мрачным окружением лицо, преисполненное отличительной отчуждённостью.       Привычно тяжёлые веки, подчёркивающие и так особенный во всём темперамент; чистейший синий в них, вобравший в себя, казалось, весь январский холод. Каждый мрачный оттенок впился в алые солнышки, подобно изголодавшейся пуме.       — Добрый вечер.       Расстояние между ними избирательно сократилось; подол тяжёлого пальто дёрнулся вперёд. Терпкий аромат уже любимого Кадзухой одеколона устремился следом, так и жаждя забиться как можно глубже и ближе; проникнуть в коридор, где его никогда не было. Заполнить… собой. Всё и сразу.

Каждый возможный уголочек.

      — И всё же стоит смотреть в глазок перед тем, — носочек строгих туфель наступил на порожек до прямого приглашения: тихо и властно, привычно испытывая рамки, — как открывать дверь всяким незнакомцам, Кадзуха. А если бы это был не я?       Лишь невозмутимо моргнув, стараясь не опустить любопытный - весь такой скользкий, что аж еле удавалось удержать - взгляд вниз, Каэдэхара качнул головой вбок, лениво улыбнувшись глазами; как бы здороваясь в ответ заранее:       — Я бы безумно расстроился, — он отшагнул назад, жестом приглашая своего строгого гостя войти. — И всё же я знаю всех соседей что в лицо, что по повадкам. Твои тоже. Полагаю, такая излишняя осторожность мне ни к чему. И добрый, Скара.       — К чему, — наконец перешагнув порог, Скарамучча уже констатировал. Тяжёлый на вид пергаментный пакет повис на запястье; пальцы принялись стягивать перчатки. — Всегда и везде. Не вынуждай меня проводить тебе лекцию базовой безопасности.       Проводив уже вошедшего внутрь гостя внимательным взглядом, Кадзуха моментально зацепился за заинтересовавшую его деталь: плотный пергаментный пакет в чужих руках, из которого выглядывала стеклянная - явно дорогая - бутылка вина. Как неловко. Он совсем забыл упомянуть и даже намекнуть, что не пьёт. По праздникам тоже. Почти без исключений.

Скромное обещание Хэйдзо. Пьяненький он - хаос на ножках. Даже хуже, чем Скарамучча на своём скверном пике.

      — Чаю? — облокотившись о коридорный шкаф, Каэдэхара невозмутимо спросил, сложив руки на груди. — На улице сегодня минус, сильно замёрз?       — Да, Кадзуха, — плюхнувшись на заботливо подготовленный для него заранее пуфик, Скарамучча пресерьёзно бросил, принимаясь расшнуровывать свои строгие туфли, — исключительно сегодня решил не прогревать машину, заранее молясь на твоё предложение.       — А если без елозений, Скара? — ни на секунду не сбившись, улыбнувшись, Кадзуха не отрывал от директора смакующего взгляда. Они на его территории. В его скромной обители. — Чаю?       Не останавливаясь в расшнуровке и раздевании, Скарамучча лишь кивнул, более не тратя «силы» на сложные слова: такие… как прямое согласие, например.       — Тапочки ждут тебя чуть левее. Не заблудись, — бросив в шутку, Кадзуха лишь звучно усмехнулся на брошенный в спину вздох, неспешно удаляясь на кухню. Говорить это своему явно не бедствующему руководителю - пик иронии, грех сдерживаться. Особенно учитывая… комнатность его скромного жилища.       Мгновение, и он любезно принялся за дело, нисколечко не выстраивая правил и ограничений на перемещение и любые возможные действия колючего гостя. Раз, вытянутая кружка. Два, листья мяты прямиком с участка дедушки, три, - щелчок чайника, создающий тот самый отличительный уютный шум…       — Искусственная ель? — кто-то явно изучал, вгрызался в его личное пространство, перемещаясь почти бесшумно. — А я был уверен, что ты падок на естественные запахи, атмосферу, и всё такое.       — Очень падок, — Кадзуха старался говорить громче, хоть и смысла в этом особо не было: коридор соединял кухню и основную комнату; слышали они друг друга просто прекрасно, — для меня это… невероятно важно. Но мне жалко дерево; не нравится эта общая бессмысленность его увядания. Глупо наверное, да?       Пауза. Скарамучча словно бы остановился у этого праздничного - ещё голого - элемента декора.       — Нет, — от такого ответа брови Кадзухи ненарочно потянулись вверх, — отнюдь. Отчасти, я согласен с твоим видением.       Скарамучча понял его? Нет, дело не в том, что Кадзуха считал его бессердечным заурядным чудовищем, презирающим всё, что он так любил… наоборот. Он знал, что прячущийся за стальной бронёй внутренний мир наверняка прекрасен, но… так прямо? Так искренне? Без окольных путей?       — А голая она почему?       Внезапный щелчок чайника - словно третий отрезвляющий собеседник - вынудил слегка дёрнуться: словно его ударили по носу; дёрнули за белоснежную прядку.       — А вот это точно посчитаешь глупым.       Протянув мурчаще хрипловатое «ммм», Скарамучча, судя по тихому топанью, перемещался от угла к углу; принюхивался ко всему, до чего только мог зрительно дотянуться.       — Каждый год я наряжаю ель именно двадцать четвёртого, — пальцы подняли чайник, — не семейная, но моя личная традиция, — горячая вода полилась в кружку вместе с особенно плюшевым, более тихим: — И я хотел… ох. Хотел разделить её с тобой, раз, — пальцы приобняли ушко чашки, принимаясь его приглаживать, — ты со мной в этот день. Празднуешь вместе со мной.       Ну конечно же тишина. Абсолютная. Словно Скарамучча встал истуканом. Господи, это наращивало неловкость в геометрической прогрессии; хотелось уменьшиться и нырнуть в горячую кружку плашмя.       — Ага, — спокойный голос метнул.       Ну конечно же он посчитал это предложение глупым и ребяческим, да? Неверное, это даже выглядит капельку эгоистично: Скарамучча - гость, а он ещё и припахивать его собрался всякими своими несуразными традициями. Господи, ну почему он раньше об этом не подумал.       — Я не брал с собой ни юридическую форму, ни бланков, — Скарамучча продолжил, — ни белых листов. Оформлять контракт на салфетке - себя не уважать. Выходные совсем меня расслабили.       Только Кадзуха хотел уточнить, что за контракт такой, в коридор самой размеренной походкой, опередив, проник виновник всех его мысленных тирад. Чёрный пиджак, заправленная рубашка, строгие тёмные брюки: почти как на работе, но как-то… более расслабленно, сглажено? Рубашка сидела свободно, позволяя себе ранее непростительные складки, большую объёмность.       Но он уравновешивал весы что своим вязанным кофейным кардиганом, что свободными домашними брюками. Баланс.       — Контракт о неразглашении, — переступив черту кухни, Скарамучча озвучил словно бы для него очевидное, поправляя рукава рубашки. — Чтоб ещё кто-то узнал, что я тут с тобой с игрушками балуюсь. Ёлочку наряжаю, не дай боже.       Приподняв одну бровь вверх до абсурда комично, Кадзуха поспешил возразить:       — Я бы не стал кому-либо рассказывать—       — Хэйдзо существует, — Скарамучча прервал, усаживаясь за стол так, будто бы он здесь хозяин дома, — к сожалению. А я рогатым не верю, но…       Нога закинулась на ногу, Райдэн внимательно рассматривал милую домашнюю чашечку, в которой теплился приготовленный для него мятный чай. Один этот факт заставил его едва заметно улыбнуться, а после невозмутимо добавить:       — …Я верю покладистым ушастым щенкам. Верю тебе, — кисть подпёрла щёку, вынуждая наручные часы показаться. — Так что пожалуйста, Кадзуха: не разочаруй меня, — прищур. — И всё, что происходит и произойдёт сегодня, оставь между нами. Только, — голос прозвучал заметно строже.       Делиться такими деталями? Несмотря на всю свою мягкость… Кадзуха оставался жадиной: чуть ли не всё «интимное», что так или иначе возникло между ними; тот долгий диалог в машине, любые личные откровения… оставались узниками лишь его голодного сердца. Хэйдзо не знал и четверти. Нет, даже эта условная четверть - лишь капля в море.

В своих глубинных чувствах к Скарамучче; во всём том, что ему удалось выцепить… он соблюдал с Хэйдзо дистанцию, не делясь всем тем, что не желал показывать.

      — Разумеется, — взяв чашку в руки, Кадзуха поддержал подобие «темы», — я не собирался. Думаю, будь я таким коварным, — кружка с ароматным чаем уставилась на стол, — весь офис бы шептался о том, как сильно ты любишь биг тейсти.       Лишь сухо усмехнувшись, Скарамучча притянул к себе чашку поближе, показательно уверенно не отказываясь от дара. И от булочек, что заботливо ждали его на столе.       — Резонно.       Лишь кратко качнув головой, Кадзуха опёрся поясницей о столешницу, наблюдя за чужими первыми пробами чая. О. Прекрасно. Хорошая реакция, считанная моментально: плечи Скарамуччи, привычно скованные метафоричными цепями, расслабились.       Боже, куда бы завести тему дальше? Скарамучча - самый тонкий лёд на свете, когда дело касается более личного общения. Но он тут. У него дома. Пьёт мятный чай. Рамки определённо… прогибались.       А ведь у Кадзухи в планах было не только ёлку наряжать.       — Я привёз вино и закуски, — Райдэн внезапно поддержал беседу сам, делая глоток, — непереносимости лактозы у тебя ведь нет?       — Нет, — Кадзуха тут же поддержал, радуясь любой возможности обменяться ещё парочкой фраз, — только дурацкие моллюски. Но… я в последнее время не пью.       Мельком вскинув брови, Скарамучча даже переспросил, до конца не веря:       — Совсем?       — Совсем.       Переспросил так, словно это задело его эго: не угадал, не попал, не продумал. Недостаточно зарылся, недостаточно изучил.       — Понял. Хорошо. Твоё безусловное право.       Алые солнышки не отрывались от извечно непробиваемого лица, стараясь выцепить любой намёк на то, расстроен ли Скарамучча этот фактом. Откровенно так пялился, позабыв о неловкости.       — Что? — тёмные радужки медленно заскользили вверх, плавно смещаясь к нему. Ловя в зрительный контакт. Ни капли неловкости в ответ.       Какое безразличие. Даже веки казались приопущенными, вялыми; невозможно отстранённо.       — Я не расстроил тебя? — правильнее спросить прямо. И не опираться на один лишь идеальный фасад.       — А? — Скарамучча даже переспросил, позволяя брови одиноко потянуться вверх. — А должен был? Какие глупые мысли и додумки посетили твою светлую голову в этот раз, Кадзуха, — взятая в руки чашка изящно прокрутилась, закручивая жидкость внутри на манер стакана с коньяком; взгляд не отрывался, — расскажи.       Никакой расслабленности. Их диалог опять напоминал игру, нет, скорее дурацкие - с минимальным намёком на интеллектуальность - баталии. Ну почему так сложно просто по-человечески ответить. Замечательный бы депутат из Скары вышел, невозможно мысленно не повторить.       — Никаких. Я просто не хотел обесценивать твой вклад, — бровь схожим образом потянулась вверх. — Надеюсь, оно не сильно дорогое.       — Пф, — сорвавшись на внезапную усмешку, директор ухмыльнулся и качнулся в сторону, прикрывая веки. Ну как же ему шла эта ехидная улыбка. — Не оскорбляй. Раз так не хочешь обесценивать мой вклад - даже не допускай и мысли, что я мог бы приехать к тебе с дешёвой выпивкой.

«К тебе»

      И снова это выделение, снова этот жирный маркер. Вгрызшись в новое проявление повышенного внимания подобно голодной собаке, Кадзуха тихо выдохнул, не позволяя маске спокойствия треснуть. К нему. Господи, как же хотелось быть особенным. Единственным. Исключением.       — Прости.       — Правильно.       Как-то излишне интимно. Уши приятно обожгло. Любых личных вопросов из серии: «а как ты встречал рождество раньше», «почему так цинично относишься к праздникам», «почему вообще согласился приехать ко мне» Каэдэхара избегал, прекрасно понимая: спугнёт. Инициатором должен быть сам Скарамучча; лучшее, что он может сделать - лишь на них вывести, подготовить почву.

А вот эти все «гейские», капельку интимные… подколы - всегда пожалуйста, конечно. Их его начальник просто обожал.

      — У тебя самого есть аллергия хоть на что-нибудь? — бытовые обсуждения продолжались.       — Нет, — чашка стукнулась о стол, — на невежество и тупость разве что.       Кадзуха тихо усмехнулся, ловя себя на глупой мысли: некоторые цитаты Скарамуччи то и дело напоминали сериальные или, не дай боже, пафосно-пацанские. Великолепно. Ему безумно шло.       — Мхм, — веки совсем слегка щурились от желания похихикать, серьёзнейшее лицо начальника в ответ на его эмоции лишь добивало. — Я не знал, какую еду ты любишь. Кроме биг тейсти, конечно же, — он поспешил исправиться, слегка надувая щёки, стоило тёмно-синим радужкам показательно закатиться, — и хотел предложить заказать что-нибудь из проверенного ресторана. Моего любимого, если говорить совсем честно.

Дорогое вино и любовь к биг тейсти. Как акварель на дорогом холсте.

      — Предложи.       — Господин Райдэн, — голова опустилась, как бы изображая учтивый поклон, — я предлагаю.       Названный открыто усмехнулся, закидывая руку на спинку стула позади.       — После твоей голой ёлки.

• • • • •

      — Ты говорил, что с отцом у тебя всё было и остаётся так себе, — Скарамучча подметил, сидя на корточках у ящика с ёлочными игрушками. Чёрный оверсайз пиджак гротескно осел на пол. — Так и откуда взялась, — безразличный взгляд прошёлся по им же выбранному алому шарику, — такая традиция?       Мягкий аромат корицы от диффузора вкупе с огоньками зажжённых свечей создавали особенную, капельку личную обстановку. Когда в комнате место лишь двоим; когда каждый блик на щеках и губах отдаёт чем-то трепетно интимным, романтично таинственным. Лёгкий хвойный аромат с собранных заранее веточек сосны замещал собой нехватку настоящей ёлки. И хоть в этом году полноценно подготовиться не вышло - квартира от и до пропиталось уютом.       Две полные чайные кружечки стояли позади, совсем рядышком со сладостями и частью того, что заботливо привёз Скарамучча. Изысканным сортам сыра прошлось остаться в холодильнике.       — Она не семейная, — забрав из чужих рук игрушку, всеми силами игнорируя около сердечные приступы от ненамеренных касаний, Кадзуха ответил, наряжая самый низ, — а моя личная. Побег от серости и вычурности, коей была пропитана вся моя старая жизнь.       — М, — Райдэн хмыкнул, вытягивая следующую, — резонно. Подходит тебе.       — Подходит? — Кадзуха переспросил, утягивая ещё один шарик, — интересно слышать это от тебя. Почему? Что за наблюдения с твоей стороны, — он присуще себе бархатно улыбнулся, не отвлекаясь от развешивания, — мне очень любопытно.       Слегка помешкавшись в выдаче очередной дурацкой игрушки, Скарамучча пару раз моргнул, отвечая словно бы нехотя:       — Ты тёплый, — казалось бы комплимент звучал прохладно. — И такого рода романтизация жизни - то, что легко на тебя накладывается.       — Для тебя это наверняка наивно, не так ли? — Кадзуха подметил спокойно. Он помнил, как сильно лично сам Райдэн «недолюбливал» тему праздников банально у себя в компании. О личном он додумывать не смел, лишь чуть нагло тыкнул пальцем. — Ребячески.       — Не наивно, — Скарамучча поспешил не согласиться, — и не ребячески. Просто в своей жизни я нахожу это лишним. И это касается всех сфер моей серой жизни, позволь сыграть роль твоей тёмной противоположности, — он цинично усмехнулся, оглядывая уже частично наряженную ёлку излюбленно тяжёлым взглядом. — И всё же гордись, что стал своеобразным исключением. Мне не хватает только смешного рождественского костюма эльфа, оленя или Санта Клауса, — хмурый взгляд вернулся к ящику с игрушками.       Чистейшее олицетворение того самого страшного занудного взрослого. Или жнеца смерти в этом своём ниспадающем на пол темнючем пиджаке.       — Можем оставить как идею на следующее Рождество.       — Пф, — Скарамучча колко усмехнулся, — будешь оленем. Если не уволю раньше.       — Даже если уволишь, — Кадзуха притянул к себе табуретку ногой, звуча как-то особенно сосредоточенно, — я приглашу тебя, потому что не на одних рабочих взаимоотношениях зиждится связь. Только если, — одна нога уставилась на неё, вынуждая ножки чуть пошатнуться, — ты не пошлёшь меня к чёрту открыто и прямо. Не в контексте наших кусачек, Скара.       Резко замолчав, названный застыл в руках с золотистыми колокольчиками, метафорично поскальзываясь. Лишь бог знает на чём. Радужки же, не спеша каменеть - как бедные мышцы лица - внимательно проследили за тем, как Кадзуха встал на табуретку, дабы украсить уже верхний ярус. Смотрел так потерянно, сбито, совсем слегка расширив глаза: спокойно обронённые подчинённым слова словно бы заставили треснуть что-то внутри.

Открытость. Своеобразную уверенность в завтрашнем дне. Нежелании сбегать из рук.

      — У тебя табуретка шатается, — приложив руку к слегка потеплевшей щеке, Скарамучча ляпнул, словно бы не подобрав слов лучше.       Ни единого колкого комментария в сторону реально хлипкой мебели. Какая-то особенная степень уважения к пространству, в коем Кадзуха жил. Ни намёка на снобизм и любого рода презрение. Вообще.       — А, да? — Каэдэхара слегка обернулся, одной рукой держась за веточку. Заметив, что Райдэн поднялся, он поспешил дополнить: — Я не упаду. У меня с детства хорошее чувство баланс—       Он резко замолчал. Запнулся на окончании, моментально впиваясь в ель, как в колючий спасательный круг.       Прохладные руки приобняли его бёдра, частично утягивая на себя. Фиксируя на месте, давая большую опору. Чёрт возьми. Почему. Почему Скарамучча касался его так прямо и открыто, даже нагло, держа кисть прямиком под его—

Он же боялся его, как огня, так и почему…

      — Я не горю желанием отпускать тебя на больничный, если ты вдруг навернёшься, — спокойной голос лишь добил, вынуждая щёки ощутимо порозоветь. Боги, Скарамучча говорил прямиком в его талию, даже свитер не спасал: кожа чуть ли не моментально покрылась мурашками. — Чего ты дрожишь, как восьмиклассница? Не женские же руки, расслабься.       От этих слов хотелось сжаться до атома. Подобно салюту взлететь и взорваться где-нибудь на отшибе с самым трагичным хлопком.       Кадзуха не мог отделаться от ощущения: Скарамучча сжимал и держал его так, как не позволила бы себе в их ситуации ни одна культурная женщина. Кисть лежала прямиком под изгибом его ягодиц, буквально льня; словно бы по-кошачьи потираясь. Прямолинейно и уверенно, но вот с этой дурацкой и невозмутимой «а что такого» подоплёкой. Даже его наручные часы… чувствовались особенно ярко.       — Да причём тут… — Каэдэхара через силу попытался вернуться к делу, слегка вставая на цыпочки, дабы закончить с самыми последними веточками; хватка Скарамуччи значительно окрепла. Давящие через тонкую ткань брюк ногти добивали лишь сильнее: как цепко, — женские руки. Всё, нет, не думай об этом, — он вздохнул, слегка смещаясь в сторону, ненамеренно вжимаясь в чужое напряжённое предплечье, — забудь.       Взгляд Скарамуччи тут же покрылся ледяной пеленой. Было видно, как сильно ему пришлась не по нраву последняя брошенная просьба. А потом до него наконец дошло, стоило Кадзухе буквально вжаться, дать хорошенько прочувствовать всю неловкость ситуации, немного спуститься на бренную землю…       …И он тут же отпрянул, убирая руки чуть ли не по швам. Хмуро. Немного подбито. Чувственно-отрешённо: словно сотворил что-то ужасное, лишнее - на чём себя не поймал сразу - болезненно обжигаясь.       Кисти дрогнули, а сам Скарамучча… до невозможности тяжело выдохнул.       — Спасибо за помощь, — Каэдэхара произнёс мягко, стараясь сгладить всю возникшую неловкость; но на гостя своего намеренно не смотрел, — ёлка - не единственная родная мне традиция. Но я не настолько жесток, чтобы заставлять тебя вырезать со мной снежинки.       — Не заставишь, — Скарамучча бросил в спину, тоже частично отворачиваясь, — но посмотрю на то, как ты этим маешься.

• • • • •

      Остаток вечера скрасило тихое и кропотливое вырезание снежинок, а после - уже лишённый частичного напряжения ужин. Глупо игнорировать: оба что-то мусолили и кто-то… с большим удовольствием пил.       Тяжело описать то самое нечто, воцарившееся между их закопанными сердцами: обилие недомолвок, переживания, неловкость от капельку личной ситуации или… вновь воцарившаяся дистанция?       Желание спросить о такси на обратном пути для Скарамуччи как-то между делом заглохло. Не хотелось лезть; не хотелось оттолкнуть своими переживаниями ещё больше. Какую-никакую идиллию хотелось сохранить.       — Почему ты выбрал меня, а не Хэйдзо, — голос хрипел по-особенному. Подперев щёку, директор отстранённо поглядывал вбок, — в этот день. Вы ближе, не так ли. Я всё никак не могу понять. Это ломает мою логику.       Удивившись такому личному вопросу, Кадзуха оторвал взгляд от чашки с чаем, допуская паузу. Не спеша отвечать. На фоне эстетично попивающего из бокала вино Скарамуччи он выглядел до абсурдности невинно.       — Потому что захотел, — он выбрал ответить честно.       — Почему ты захотел.       В голове развернулся импровизированный суд: ответить так же прямо, выразить то, что он хотел, чтобы Скарамучча был с ним рядом, капельку сблизиться, или же припомнить, что Скарамучча был против любого закапывания друг в друга. Мозг в роли судьи выбрал второе, через силу переступая через несогласие сердца.       — Личный вопрос, Скара, — тихий вздох, — я помню, что ты против таких тем. Не нужно избирательной субординации.       — Если я инициатор, Кадзуха, — давно - в рамках этого неловкого вечера - Скарамучча не произносил его имя столь прямо, — ты можешь. Нет, — тёмно-синие радужки властно блеснули, наконец смещаясь к своему оппоненту. Какой интересный, особенно недовольный окрас, — даже должен мне ответить.

Должен? Хах. Какие интересные формулировки.

      — Отвечу не столько из чувства долга, сколько из уважения, — Каэдэхара невозмутимо поддерживал зрительный контакт, с лёгкостью не позволяя себя потопить, — я хотел разбавить наши офисные будни. Просто почувствовать тебя рядом. Уверен, весьма исчерпывающий ответ.       — Отвратительный, ты не дал мне конкретики.       Он же озвучил эту неловкую формулировку прямо. Ну как. Как так. Как можно быть таким слепым и глухим одновременно. Притворно или нет - не сильно важно.       — Думаешь? Мне кажется, тебе пора занять мою роль эмпатичного паука, — улыбка окрасила губы, — и всё окажется у тебя на ладонях.       — О, нет-нет, это звучит просто отвратительно, — как лезвие бритвы тон, — я не хочу столько чувствовать. Сиди в этой клетке один.       Скарамучча боялся чувствовать: к такому выводу Кадзуха пришёл сам гораздо, гораздо раньше. И вот подтверждение.       Желание узнать, желание спросить прямо, нежно прильнуть… окончательно победило. Сердце подменило мозг.       — Почему, — он спросил особенно аккуратно, почти ласково. — Почему ты так боишься чувствовать.       Не ответит. Наверняка заюлит. Уйдёт в ответное нападение, сделает что угодно, лишь бы не приоткрыться, лишь бы остаться той самой устрицей…       — Потому что когда-то чувствовал слишком много, — Райдэн произнёс в бокал, срываясь на ленивую ухмылку, его вновь поднятый взгляд не выражал ничего, даже ехидства, — в скоплении острозубых бесчувственных крыс.       Поджав губы, Кадзуха боялся даже шелохнуться, аккуратно накрывая горлышко тёплой кружки ладонью. Излюбленно пафосная фраза из уст школьников уже с мягких и таких красивых его… звучала особенно честно. Укладывалась. Настоящее откровение.       — Это моё первое Рождество за многие годы, Кадзуха. Я не приемлю праздники и всю вот эту вот мышиную возню. Думаю, ты успел понять, — для изрядно подвыпившего Скарамучча говорил изящнейше чётко, — по моим рабочим правилам. Но тебе я отказать не смог. Парадокс…       Усмехнувшись уже как-то особенно оживлённо, он подпёр щёку рукой, прикрывая видимо тяжёлые веки.       — …Как и ты для меня в целом и общем, — тягуче встав со стула, директор неспешно покинул кухню, не выпуская бокала из рук. Явная привычка. Парочка минут, и он вернулся, держа в руках миниатюрную чёрную коробочку. С красивым, до очарования аккуратным алым бантом. — Вскрой его завтра, — подарок улёгся на стол. — Сегодня нельзя. Это самого прямого рода строгий приказ. Не-льзя, — он тягуче произнёс по слогам, накрывая коробочку ладонью. Подобно пауку, но другого, совершенно не эмпатичного рода.       И лишь на утро следующего дня Кадзуха узнал, что Скарамучча подарил ему… миниатюрную кандзаси с кленовым листом.       Сердце видело в этом невероятном проявлении внимания большее, но мозг, в свою подлую очередь, вторил об обратном. Какой парень, в его случае зрелый мужчина… вообще будет дарить другому украшение без явного намёка…? Ещё и с таким акцентом на волосы—

Скарамучча, конечно же. Кубик рубика из одних лишь оттенков чёрного.

      А после одинокой чашки чая наконец дошёл и до того, что начальник уехал от него поздно ночью нетрезвым на своём же авто. За такое Кадзухе бы следовало подсыпать в подарок - к сборнику лично написанных стихов и именному письменному перу - пару ложек поваренной соли.       Обхватив ушко кружки покрепче, Кадзуха вжался в прохладное кухонное стекло, глубоко вздыхая. Неловкое прощание всплыло в голове ярчайше в каждой детали:       Поддаренный им подарок лежал в левой руке директора, словно маленькое сокровище. Крепко-крепко.       — Благодарю за вечер, — накинув своё тяжёлое пальто на плечи, Скарамучча бросил за плечо. — И всё же я не похвалил тебя за твой итоговый выбор, предпочтя остановиться на вопросе. Присущая моей профессии дотошность.       Свободная, привычно холодная кисть запустилась в распущенные белоснежные волосы, зачёсывая чёлку назад. Так давяще, властно, но вместе с тем… нежно и сладко. Льнуще. В этом касании хотелось раствориться; под ним - рассыпаться. Окончательно довериться и следовать любому, даже малейшему давлению.       — Правильно. Не стоит звать Хэйдзо, когда есть я, — ранее тяжело лежащая ладонь принялась приглаживать, нежно перебирать локон за локоном. — Естественный, абсолютно верный жест твоей милой покорности. В твоей покладистой голове выжжено, как вести себя правильно, не так ли. Как сделать хорошо, — ранее расслабленные веки изогнулись в лукавой улыбке, что не отразилась на губах. — Доброй ночи, малыш Зузу. Мой…       Обыденную тишину ранее кажущейся уютной - а ныне уже одинокой - квартиры разбавил стук явно хмурого лба о уже согревшееся окно.       — …Сладкий хороший мальчик.       Пока в прошлом другой, возвращаясь домой той поздней рождественской ночью… со всех сил давил в педаль газа.