Дистанция

       Без пятнадцати десять. Да, почти десять обозначенных утра. Кадзуха идеально укладывался, уже подъезжая к знакомой высотке на такси. В этот раз без спешки и опозданий: ему повезло выцепить машину вовремя. Грустно, но обычно всегда подвозящему Хэйдзо пришлось уезжать на работу на целый час раньше; их графики - как всегда было раньше - впервые не пересеклись.       Открыв дверь и приземлив носочек туфель на заснеженный бордюр, Кадзуха поспешил вежливо попрощаться с водителем, ловко покидая авто. Проверив, не заляпался ли ненароком подол пальто, он ненадолго застыл; снежинки, не давая и малейшей поблажки, тут же поспешили прильнуть к его выделяющейся алой прядке, жадно налепливаясь. Намереваясь, судя по всему, исправить её цветастость: полностью окрасить его собранные в пучок волосы в абсолютный белый. Этакие перфекционисты.       Не придав значения резкому хлопку двери машины позади - классический городской шум, с ума можно сойти, реагируя на всё и сразу - Кадзуха удостоверился: бежевая кашемировая ткань осталась безупречно чистой. Замечательно.       — Весьма пунктуально, — знакомый голос отвлёк его, вынуждая взгляд подняться. Мурлычащий. Бархатный. До мурашек прохладный; как лёгкий ветерок знойным летним днём. — Утро, Кадзуха.

Скарамучча. Ещё и здоровающийся.

      Причём как спокойно: без привычной остроты, ехидности и извечной междустрочной кусачести. Мило. И как же заметно часто директор называл его по имени: по поводу и без. Это льстило. Создавало иллюзию особенной нужности.       — Здравствуйте, — взгляд закрепился на чужих расслабленных чертах, заметно теплея. Сегодня его начальник, что радовало, выглядел свежее, чем обычно: даже почти без синяков под глазами. — И доброе утро, господин Райдэн.       — Можно на «ты», я не настолько старше, — привычно заблокировав машину брелоком даже не оборачиваясь - ориентируясь на щелчок дверей - Скарамучча суховато бросил, резко проходя мимо; быстрые и чёткие, подобно речи, действия. — И вся эта лицемерная формальность, — пара секунд; он остановился, показательно поправляя плотный рукав пальто и как бы выжидая, когда Кадзуха последует за ним верным хвостиком, — у меня уже в печёнках. Рассчитываю на твою эмпатию.       Хм. Как привычно неожиданно. В очередной раз рабочие рамки между ними плавно размывались.       — Но ты ведь любишь беспрекословное подчинение, — догнав начальника, Кадзуха невозмутимо бросил тому в спину, метафорично наступая на их и так хрупкие рамки наглее, — рабочую субординацию, податливость, верное следование иерархии…       Не оборачиваясь, молча слушая, Скарамучча шагал ко входу, пряча руки в карманах пальто. Идеально ровная спина, изящнейшая походка… ноль реакции на слова. Он словно бы с интересом наблюдал за тем, как далеко словесно Кадзуха способен зайти.       — …Разве тебе не режет уши то, что я обращаюсь к тебе на ты, Скарамучча? Всё же я щенок, — лёгкая полуулыбка, — помощник, твои хорошие верные руки. Как я могу даже допустить мысль о том, что мы можем быть равны? Даже на уровне этого пресловутого «ты».       — М, — названный внезапно остановился, застывая, — правильно мыслишь, умница, — в голосе слышалась искренняя ухмылка; мгновение, и он не менее резко обернулся, демонстрируя её с искренне довольным прищуром. — Не можешь, Кадзуха. И я рад, что ты это понимаешь. Это «ты» - лишь моя маленькая снисходительная вольность; пряник в твои прелестные лапки.       Их диалоги, забавно, походили на мягкую стычку кота и собаки. Отдавали неестественностью, попыткой всковырнуть поглубже, взгрызться сильнее, подмять, закусить загривок, нависнуть и—       Каждое слово хлёстко било по щекам и смущению. Каждая формулировка казалась до абсурда флиртующей, даже пошлой. И это вызвало сотню неловких вопросов, как и не менее неловкое желание продолжать.       — М, — Кадзуха отзеркалил, проскальзывая за Скарамуччей в дверь-карусель. Ох, чёрт, как тесно. Как вкусно пахнет, — и всё-таки мне важна, — тяжёлый выдох, — черта твоего комфорта.       — Хватит, — ехидность сменилась странного рода апатией: спрятанной так, что не углядишь. — Я не хочу всей этой излишней формальности с тобой на одной сжатой территории. Подохну я от твоего выканья, — он прошёл мимо тут же оживившихся администраторш ресепшена с самой безразличной миной на свете; Кадзуха же поспешил им приветливо улыбнуться. — В первую очередь я следую своим и только своим интересам, — окрашенные чёрным лаком ногти ударили по кнопке вызова лифта, — даже не пытайся вынюхать во мне и намёка на уступок.       — Ох, да, как скажешь, — бросив привычно расслаблено, Каэдэхара шагнул вместе со «спутником» в кабину спустившегося лифта. Чёрт, и снова тесно, — только я даже не начинал. И не планирую. Мне хватает уважения и той самой эмпатии, дабы не рыться в тебе слишком нагло. Я уважаю твою закрытость. И чувствую черту.       Переход на «ты» оголил основную проблему: их разговоры казались тесными. Трущимися. И особенно личными. Словно они были знакомы не одну парочку лет.       — Прекрасно. Очень хорошо, — прикрыв веки, Скарамучча почти прошептал, даже не следя за сменой цифр этажей.       Тишина. Даже не неловкая: густая, немного тягучая, но естественная. Кадзуха улавливал лишь размеренное глубокое дыхание и… его запах. Господи, как вкусно, как терпко, но вместе с тем свежо Скарамучча пах; даже шампунь был подобран чуть ли не щепетильно идеально, в тон, и ему до отчаяния хотелось приблизиться, вжаться, и…

Чёрт.

             — Записка на печенье была пророческой, — ранее сочащийся высокими тонами голос Хэйдзо уже блекло похрипывал, — гадёныш, блять, — зелёные радужки блеснули. — Кадзуха, ты должен был сказать ему «нет».       — Я не хотел.       — Ну и в смысле ты не хотел? Боже, — Сиканоин лишь кратко вздохнул, тушась о чужую уверенность, — мне весь вечер убить на то, чтобы прожевать и разложить, насколько это подозрительно и неправильно? Я знаю этого человека побольше тебя, веришь?       — Казалось, ещё совсем недавно ты говорил мне, — голова Кадзухи склонилась набок; щека упёрлась в костяшки, — что не знаешь о нём самом - лично - абсолютно ничего. Хочешь предостеречь - говори со мной честно и открыто изначально.       — Кадзуха, — Хэйдзо повторил, хмурясь сильнее, — именно по этой причине я и беспокоюсь. Я не знаю его так, как хотел бы. Понимаешь, он…       — Он? — белоснежная бровь потянулась вверх. Такого рода заминка вызывала закономерные вопросы.       — Точно не островок безопасности для тебя, — юрист наконец подобрал слова, мусоля в себе нечто гораздо тяжелее, — я уверяю. Одна из причин, почему я здесь - моя специфичная работа с ним в прошлом. В амплуа частного детектива. Законодательно не имею права рассказать больше, но я заверяю… ты утонешь. Утонешь в нём, Кадзуха, и… в этот раз я тебя точно не вытащу.       Алые радужки покрылись усталой, схожей апатичной пеленой. Не вытащит, хах, да: именно Хэйдзо был тем, кто вытаскивал его из самых запущенных «любовных» ситуаций… пока он не поумнел сам. В случае Скарамуччи Кадзуха чувствовал себя скорее любопытным - раскрытым капельку больше, чем нужно - наблюдателем. С очевидной симпатией, влюблённостью, интересом и влечением; готовый сделать шаг вперёд, стоит только его ноге схоже сместиться. Но это не имело смысла. И ответ был очевиден.       — Мне казалось, что в секретари и помощники берут чаще всего именно женщин, — Кадзуха произнёс, разбавляя тишину. А вот и его этаж. — Каверзный вопрос, но я посмею спросить: почему ты так категорично настроен против? И даже не рассматриваешь их кандидатуру, как я успел понять.       — Не рассматриваю, как ты успел правильно понять, — Скарамучча излюбленно отразил в своём фирменном стиле, почти передразнивая. — Женщинам свойственно строить на мой счёт глупые ожидания и планы; влюбляться, — свет тут же загорелся, стоило хозяину этажа пройти по коридору чуть вперёд, — и стабильно портить мне жизнь. Мне хватает их внимания вне работы по самое горло, — ладонь улеглась на, оказывается, ручку с сенсорным замком. Секунда, и дверь в кабинет открылась. С губ сорвался тихий вздох, растворившийся в душном помещении. — Так что нет. Никаких женщин в моём ближайшем рабочем окружении. Упаси бог.       «Влюбляться», — внутренний голос Кадзухи гортанно проговорил. Как судья с уже готовым приговором. Он не был ни чем лучше, господи, он тоже… влюбился. Максимально по-гейски, супер жалко. Как, чёрт возьми, неловко.       — А если поискать замужних? Не стоит так категорично обобщать весь женский пол.       — Я уже нашёл. Даже не пытайся соскочить, хватит глупых вопросов, — скинув с плеч пальто, Скарамучча отвернулся, шагая к массивному шкафу. — Раздевайся.

А? Мозг тут же выключился. Подобно голодной собаке, Кадзуха застопорился, впиваясь в слова, как в некую разрядку.

      — В бахилах ходить не дам, обувь тоже снимай. Даже если есть сменная, — пальто оказалось на вешалке, обувь сменена, и, уже очевидно, сам Скарамучча не спешил её снимать. — Стук каблуков бьёт по ушам и отвлекает от работы. А у тебя на сменной каблук есть, я успел запомнить.

Ну как внимательно.

      — Это самая странная просьба за всю мою карьерную жизнь, — Кадзуха завис, перекинув пальто через запястье. Точно, они ведь не зашли в гардеробную: Скарамучча никому не доверял свои вещи и теперь и его тоже? Очаровательный брюзга. — Мне ходить в носках и на цыпочках?       — Первого будет вполне достаточно, — кратко бросив, Скарамучча поспешил снять пиджак и просто накинуть его на плечи, погружаясь в свои обыденные задачи.       Чёрная кружка уставилась на решёточку кофемашины, занавески раскрылись, одно из окон слегка приоткрылось. А для чего… он вообще здесь? Кадзуха терялся всё больше и больше, сливаясь с мебелью и интерьером вокруг. Благо, его невозмутимость невозможно перебить.       Усевшись на тёмно-серый диван и закинув ногу на ногу - аккуратно изолируя чуть влажное пальто от любых поверхностей - Кадзуха снял обувь, моментально срываясь на усмешку: боже, ну почему он выбрал именно эти носки сегодня. С милыми плюшевыми мишками, кои маскировала его повседневная и сменная обувь. Он совсем не рассчитывал щеголять в них начальнику на потеху, какой милый и безобидно глупенький абсурд.       — Кадзуха, ты первый, кто нарушает установленный мной дресс-код настолько нагло, — подмечающий голос Скарамуччи вынудил его мысленно усмехнуться ещё ярче. Кажется, ворчун уже уселся за свой рабочий стол: острый аромат кофе с его стороны так и говорил об этом. — Это почти как плевок, показательное непослушание.       Да, это и правда могло выглядеть именно так. Но не нарочно. Пребывание в компании Хэйдзо - его уже старого «начальника» - сильно расслабляло. И Кадзуха позволял себе одеваться официально, но так, как хотел сам. Его свободолюбивой душе это казалось естественным, правильным, абсолютно логичным.       — Прости, — с губ искренне сорвалось.       Некогда спокойно распивающий кофе Скарамучча застыл, выразительно приподнимая бровь вверх. Остальные эмоции удобно прятала кружка. Он слушал. Внимательно слушал. Ждал.       — Это не какой-то показательный протест, — Кадзуха продолжал, удивительным образом для себя самого слушаясь в своих оправданиях, — если ты успел так подумать.       — Успел, — взгляд Скарамуччи метнулся вниз, к бланкам, но на губах растянулась ленивая улыбка, — но я выражал тебе одну очень важную мысль, которую ты, непорядок, совсем забыл, — тяжёлый взгляд привычно скользил по строчкам, более не спеша подниматься вверх. — Будь собой. Как я тебя попросил. Или мне отдать тебе прямой приказ? Как безнадёжно.       Тяжёлый вздох. Господи, это невыносимо. На языке Кадзухи так и крутилось: «отдай, я уже успел понять, как сильно тебе это нравится», «мне тоже нравится, не останавливайся, я готов смаковать каждую твою фразу» и… «гав».       — Мне жаль, — прикрыв глаза, Кадзуха произнёс, плюшево хмурясь. — Я ещё не чувствую рамок дозволенного так, как нужно. Понятие «будь собой» настолько растяжимое, Скарамучча, что я боюсь пренебречь твоим одобрением.       — Ммм, Кадзуха, — ручка звонко упала на стол, голос игриво заострялся, и даже взгляд вернулся к нему, — ну какой же ты сладкий, покладистый, милый щенок. Кто бы мог подумать, — искренняя усмешка, внезапное заваливание страннющими комплиментами, — что ты такой жалкий в своей верной услужливости. Интересно, если я подарю тебе ошейник, — и не менее острый прищур, — ты примешь его так же легко, как и каждое моё скромное требование?

Ох, блять. Блять. Блять-блять-блять.

      — Я лишь люблю пряники, — встав с дивана, Кадзуха поспешил убрать одежду и обувь в шкаф, с лёгкостью возвращаясь в разговорный строй, — и взаимность. Но у меня имеется гордость, самоуважение, — уголки губ потянулись вверх, — и я не стану беспрекословно следовать всему, что ты скажешь. Особенно без пряников. По понятным причинам. Рамки существуют не просто так, не так ли? И для тебя, и для меня.       — Контрастно, — Скарамучча кратко цокнул, — рассказывать мне о гордости после самозабвенных извинений, о которых я даже тебя не просил. Милейшие зубки.       И правда противоречиво. В какие же неловкие крайности его, нет, их метало: то серьёзность, то вот это - когда в голове поплавилось всё к чёртовой матери, и вырывающиеся слова не получалось контролировать от слова совсем.       Интересно, почему Скарамучча сидел с ним в одной этой импровизированной лодке? Хотелось додумать, приписать желаемое, но Кадзуха себе не позволял. Черта. Он не хотел солгать, даже малость отступиться от своих слов.

В вынужденной блаженной наивности имелся свой шарм.

      — Чем я могу тебе помочь? — не став продолжать, а то их неловкая стычка и так изрядно затянулась, Каэдэхара вернул их в реальный мир. Облокотившись о стол начальника бедром, он преспокойно продолжил: — Какие у меня задачи? Мы не обговорили ни одной.       Держа взгляд ровно на лице Кадзухи, даже не переводя его ниже, Скарамучча поспешил ответить:       — Можешь вытереть пыль на полках книжного шкафа.       — Ага. Действительно?       В эту просьбу не хотелось верить. Она звучала настолько абсурдно, что Кадзуха не сдержал лёгкой улыбки. Какой же интересный. Боги, как же ему хотелось зарыться в него поглубже.       — Более чем. Да, и доливать кофе, — холодные тёмно-синие радужки заглянули в кружку, — когда он будет заканчиваться. Без сахара. Без молока. Чистый эспрессо.

Фу. От одного лишь описания на языке становилось гадко горько.

      — Потом можешь почитать мне вслух, — бумаги рваным движением перелистнулись, — любую выбранную книгу. Нет, не любую, — он сухенько хмыкнул, — конституцию и книги по праву даже в руки брать не смей.       — Но тебя ведь отвлекает шум, — Кадзуха поспешил указать, слегка нависая над чужим столом, дабы проверить лично, сколько кофе в чашке осталось, — или я вновь грешу невнимательностью?       — Нет, всё правильно, — Скарамучча вновь не поднимал глаз, не проявляя интереса, — только ты упускаешь, Кадзуха. Твой голос - не шум.

Ох. Ну и как ему… вообще реагировать? Отключать проницательность едва получалось.

      — Я польщён.       — Фу, не видь в этом комплимента. Лишь сухой факт, у тебя объективно приятный голос, — Райдэн с пренебрежением бросил, видимо хмурясь, почти вздыбливаясь. — Делом займись.       Резкая перемена. Кофейная гуща понятнее, чем этот крохотный комок токсичности, боже, как же его хотелось растереть по ладоням—       Хотя, если так подумать… это чуть ли не первая логичная перемена: Скарамучча звучал понятно гомофобно. Наконец пазл складывался. Только вот все эти странные знаки внимания пока что впихнуть было попросту некуда.       Учтиво промолчав, Кадзуха погрузился в свои новые странные - по ощущениям ткнутые пальцем просто от балды - задачи, не забывая фоном поразмышлять. И, чего греха таить, ему была приятна компания Скарамуччи: объект острой симпатии существовал совсем рядышком, дышал, что-то писал, так сладко пах; только руку протяни. Его поэтичная натура придумывала с десяток комплиментов, цеплялась за любые детали…       …Впечатляющая коллекция книг, и большую часть из них Кадзуха с лёгкостью опознал; полное отсутствие растений и того, что можно приравнять к «безделушкам» и «пылесборникам»; разложенные в аккуратнейший ряд папочки словно бы под давлением ОКР; идеально чистые стёкла дверец… Ряд чёрных вещей, что он ненароком заметил в не менее строгом кофейном шкафу, и как мило его бежевое пальто в него вписалось, разбавляя собой всю эту однородную мрачную кляксу. Приглушённое освещение, полное отсутствие ковров: лишь идеально подходящий лакированный паркет. Небольшой диванчик, кофейный столик, уже убранное в угол кресло, шкафы, и его рабочее место, заваленное кучей бумаг, ещё не приведённых в порядок, вкупе с выключенным монитором. Ничего лишнего. До высочайшей, но изящнейшей крайности. Даже панорамные окна позади идеально оттеснялись ненавязчивыми, но тяжёлыми шторами.       Любопытно, боги, как же любопытно. Этому человеку сто процентов тяжело понравиться, в его панораму и рамки так тяжело вписаться. И коснуться сердца наверняка невозможно: грозишься отморозить руки на пути, в погружении, до полнейшей ампутации. Вкусно. Веки Кадзухи тяжело прикрылись; нутро завязалось в тугой, очарованный узелочек.       Скарамучча дал зелёный свет на тихую слежку сам: иначе как следить за кофе в его не менее милой кружке? Но он, следуя культуре и банальной вежливости, правда старался не засматриваться. Красивый. Настолько красивый, что ограничиться одним кратеньким «зырьк» почти невозможно. Но справляться как-то удавалось.       Более они не обменялись и фразой. Даже когда Кадзуха добрался до чтения, утянув в руки одну их самых привлекательных, тёплых по его мнению книг - Скарамучча молчал. Даже когда он начал читать - Скарамучча молчал, но более расслабленно, как возможно ошибочно могло показаться. И даже когда его рабочий день подошёл к условному концу… Скарамучча молчал, устало оглядывая циферблат часов на запястье.       — Нет, я тебя ещё не отпустил, — стоило и Кадзухе глянуть на настенные часы, Скарамучча впервые подал голос, моментально ловя его взгляд. Возникал резонный вопрос: а кто ещё тут лидировал в своей слежке?       — Простите, господин Райдэн, но мои рабочие часы подошли к концу, — Кадзуха звонко захлопнул книгу, вставая с кресла. Пара лёгких шагов, и книга заняла своё законное место. — Контракт не корректировался, и прямо сейчас все мои рабочие обязанности и договорённости, как и следует в нерабочее время, полностью размываются.       — Я не планировал тебя задерживать дольше, чем на десять минут, но ты меня провоцируешь, — подушечки пальцев огладили хмурую переносицу, Скарамучча странным образом щурился, выглядя особенно расфокусированно. — Такого рода спесь так и подбивает…       Нахмурившись острее, он резко замолчал, откидываясь на спинку кресла с грузнейшим вздохом. Накинутый пиджак слегка скатился с одного плеча, кисть накрыла лоб; пальцы запустились под упавшую чёлку. Вздыбился.       Удивившись такой перемене, Кадзуха тут же повернулся к хмурой, явно апатичной тучке, застывая в своём натягивании рукава пальто на руку, и обуви на ногу. Ни слова. Ни вопроса. Осторожность, эмпатичная аккуратность.       — …Поставить тебя на место, хах, — Скарамучча с усилием закончил то, что, судя по всему, хотел неосознанно выпалить. — Завтра здесь в это же время, не опаздывай, — прокрутившись в кресле, он резко отвернулся, закидывая ногу на ногу; светя лишь кончиком своих блестящих туфель, — до свидания.       Странным образом отзеркалив, разделив чужое апатичное состояние, Кадзуха бросил не менее тускло, заглядывая за плечо и прощаясь, грустно, лишь со спинкой кожаного кресла:       — Доброго вечера.

• • • • •

      Дни, подобно бессвязной жидкости, стремительно утекали сквозь пальцы. И всё происходящее вокруг ощущалось странно и выбивающе: Скарамучча посягал на каждый аспект его рабочего дня в той или иной степени.       Задачи множились, обрастая большей ответственностью и вовлечённостью. От просьб, нет, приказов вновь почитать что-то из книжного шкафа, до перебора бумаг с проверкой на наличие подписи. Кадзуха погружался в работу Скарамуччи глубже, но, забавно, подобно секретарше… с телефоном, звонками и всем подобным даже не взаимодействовал. Начальник просто намеренно не подпускал его, ведя все рабочие беседы самостоятельно. При нём. Вынуждая ходить чуть ли не на цыпочках.       Лишь одному богу известно, как он вообще успевал примчаться к Хэйдзо под конец смены: Скарамучча, как говорила плачевная статистика, полюбил его задерживать. Но даже с этим подлым фактом Кадзуха как-то, но справлялся, суетливым хвостиком убегая к другу, с ошибками печатая сообщения на ходу из серии: «я жив, я спешу, молю, не уезжай без меня». Писал так, будто Хэйдзо мог даже позволить себе забыть о нём. Спойлер: разумеется он не мог. И часто понимающе и заботливо ждал у кофейного автомата, изливая эмоции на горе-начальника лишь за дверьми машины уже на пути домой.

Только…

И это Скарамучча со временем жестоко пресёк, нагло растягивая время. Кот с клубком ниток.

      И Кадзухе ничего не оставалось, кроме как одиноко возвращаться домой уже на оплаченном руководством такси. Любое желание упереться в свои же права и официальные рабочие часы тушились о тяжёлые, явно уставшие и пустые к вечерам синие радужки. Острое чувство влюблённости и эмпатии… не позволяло ему резко уйти, оставить Скарамуччу одного. Особенно когда он делал всё, чтобы удержать его рядом. Намеренно или нет. Не сильно важно.       Казалось бы, такая работа до ночи должна была довести его до состояния уставшего горбатого пса, но… нет. Райдэн мог не трогать его по несколько часов, позволяя читать в тишине и даже лёжа; отдыхать на своём, так-то, не используемом от слова совсем диване. Без единого колкого комментария и острючего взгляда. Казалось, ранее режущие углы неспешно стачивались, и сам Скарамучча чувствовался отличительно расслабленным и спокойным.

Качели? Качели.

Проблемы с синдромом спасателя? Несомненно.

      Тяжело оставить, тяжело не привязаться, подобно и правда щенку. Крючок выглядел до боли заманчиво, и Кадзуха не мог не клюнуть. Он проглотил - почти откусил - его чуть ли не с леской и пальцами. Вряд ли Скарамучча вообще осознавал всю степень своей власти, и это, безусловно, к лучшему. Список неравнодушных и безответно влюблённых девиц не хотелось пополнять собой, даже на бумаге это казалось неловким позорищем. Ох, чёрт.       На что только не способен человек, дабы задержаться с объектом своей симпатии подольше. Как его подруги в университете, влюбившиеся в одного и того же молодого преподавателя, следующие за ним чуть ли не гуськом; хватающиеся за любую возможность усесться поближе, поговорить, встретить его после работы за стенами кампуса. Влюблённо, капельку одержимо, до абсурдности навязчиво…

Ха-ха. Именно поэтому он торчал здесь, с ним, почти в десять часов вечера. В абсолютной тишине в уже парочку добрых часов.

      — Сегодня ты всё так же допоздна, — наклонив голову к панорамным окнам, но не смотря на самого начальника перед ними, Кадзуха тихо констатировал, прижав книгу к коленям.       Ночные огни, горящие окна не менее величественных высоток поодаль… красивейший переход от вечера к ночи, провожаемый в удушающих рабочих стенах уже который день. Скарамучча работал нездорово много, Скарамучча… совершенно не спешил домой.       — Верное подмечание, — Райдэн потянулся к чашке и, слегка споткнувшись об её пустоту, поспешил поднять взгляд, — и такое дуально плохое исполнение. Почему моя кружка всё ещё пуста, Кадзуха?        — Потому что ты выпил больше десяти порций почти тройного эспрессо, — Кадзуха ответил совершенно спокойно, даже не спеша подниматься с места, пальцы прошлись по книжным страничкам.       — И?       — Обойдёшься.              — Ты… — Скарамучча аж опешил, давясь от такого рода своевольную наглость. То, что он по своему же желанию так и не пресёк. Губы кратко разомкнулись, видимо шепча излюбленное «Кадзу», следом спеша сжаться, заткнуться. Краткий вздох, прикрывшиеся веки и сухая, до нельзя оживлённая усмешка, — плохой мальчик, хах.       Проглотив укол смущения и вздохнув в ответ, Кадзуха лишь покачал головой, возвращая преспокойный взгляд к строчкам; нога закинулась на ногу, демонстрируя спокойствие даже на уровне языка тела. Принявшись неспешно покачивать ногой, он поспешил ответить:       — Нет, Скарамучча, — лёгкая полуулыбка, алые солнышки уже янтарно поблёскивали, скользя по словам, — всего лишь не хочу принимать прямое участие в твоём методичном, хоть и неспешном убийстве. Пожалей сердце, себя. Работа почти без отдыха, — он поднял взгляд, срываясь на уже серьёзный полуприщур, — плохой сон, пропуск обеда и возможно даже завтрака - игра с лопатой и ямой. Нет, — Каэдэхара строго отчеканил, утыкаясь в книгу вновь.       — О боги, — Скарамучча хмурился, спеша выбросить ручку из рук. Торкнуло, что-то в нём явно торкнуло, — а вот и та гадкая и наглая сторона чуть ли не любой эмпатии: попытка решить всё за меня. Решить, как лучше. Разве я наделял тебя даже правом? — слова грызли, кусали, обжигали подушечки фантомных пальцев, но тон не тяжелел даже на пресловутый грамм. Кадзуха не боялся, не тревожился, не волновался. Лишь внимательно слушал, пропуская каждый тезис через сердце. — Ты не моя мама, не девушка, и тем более не жена. Внюхивайся в рамки, Каэдэхара. И делай то, что я тебе говорю.       — Нет, — Кадзуха не спешил и капельку прогнуться, — не буду. Нарушение рамок взаимно, не так ли? — кисть указала на циферблат настенных часов. — Так хочется кофе - сделай сам. Но я обещаю, что покусаю тебе за это руки в конечном итоге.       Выпав - и гадалкой быть не нужно - уже во второй раз, Скарамучча накрыл ладонью ранее отброшенную ручку. Позволив себе лёгкую улыбку, Каэдэхара впитывал каждую эмоцию начальника кожей, считывая чужое настроение по любому изданному звуку, каждому вдоху и выдоху. Даже не смотря на него. Он хотел что-то сказать, так хотел бросить колкость, Кадзуха чувствовал, буквально выгрызал намёки из воздуха.       Пауза. Чёрные ноготки постучали по столу ровно четыре ритмичных раза. Ручка подхватилась с классическим безразличным изяществом. Секунда, пять, и тишину разрезала привычная усмешка.       — Мило.       И всё. И снова вернулся к работе. Даже без кофе и любой попытки потребовать о нём снова. Время на часах тем временем плавно перетекало к одиннадцати. Садист.       Телефон в кармане брюк периодически вибрировал уже последний час, что не оставалось без внимания обоих. Хэйдзо, Кадзуха был уверен. Наверняка волновался, время и правда позднее; дорога до дома даже на такси не казалось безопасной. Кажется, это понимали все… кроме одного-единственного создания, что цепко держало его в своих когтях.

Одиннадцать не менее плавно сменилось двенадцатью. Каков абсурд. Уютный абсурд.

      — Собирайся, — переложив бумаги в идеально уложенную, полностью перебранную стопку, Скарамучча бросил, параллельно переключая лампы пультом на уже ночное освещение. — На сегодня всё, — привстав, он скинул пиджак с плеч, выходя из-за стола, — ты прекрасно высидел. Без лишних вопросов, пререкания и нытья, если не брать во внимание последний перфоманс, — дверцы шкафа открылись, он вытянул из него два ненарочно парных пальто: чёрное и бежевое. — Мой лучший выбор, такой послушный мальчик, — светлое пальто бросилось внимательно точно на колени Кадзухи, — умница.       Промолчав, Каэдэхара лишь уложил руки на плотную ткань, борясь с чувством странной горечи. Он не видел в словах Скарамуччи того самого пряника. Не видел той самой взаимности в уровне отдачи: лишь очередной болезненный удар по едва затянувшемуся шраму в виде извечного пренебрежения. Жертвуя чуть ли не всем своим временем, собой, ему опять придётся ждать, добираться до дома на…       Позволив себе упасть на колено с тяжёлым вздохом, Кадзуха выдавил из себя хрипловатое «мгм», расслабляя пальцы рук. Фантомный хвост висел безжизненной тряпкой. Всё как обычно, не так ли. С ним совершенно не считались вновь. В чём сейчас, выкраивая его график под себя и ставя перед неудобными условиями, им не пренебрегали в очередной раз? От этой мысли хотелось прыгнуть в дремучую канаву с разбегу.       — Я подвезу тебя.

А?

      Пальцы слегка сжали ткань в акте мягкого неверия: что… серьёзно? Скарамучча и правда потратит на него время в том самом акте важнейшей взаимности? Ранее опущенные, вжавшиеся в макушку фантомные ушки дёрнулись вверх; кисточка поникшего хвоста слегка поджалась.       — Что? — бровь Райдэна лукаво потянулась вверх. Кажется, кто-то тоже преуспел в своём считывании и понимании повадок. — Думал, я оставлю тебя без пряника?       Такой, чёрт возьми, закономерный и логичный - с точки зрения культуры и эмпатии - жест воспринимался как мана небесная. На какие же низкие ожидания Скарамучча его усадил, раскачивая то вперёд, то назад. Ужасно. О его ноги хотелось фантомно потереться, поблагодарить и похвалить, каков кошмар.       — Спасибо большое.       — Ты почти скулил, малыш. А я не слепой. И даже не глухой.

«Малыш»

      Застыв в процессе зашнуровывания, Кадзуха почти забыл, как дышать, но явно чувствовал, как горечь выходила через поры с каждым гулким ударом сердца. Слова зациклились подобно заевшей ветхой пластинке. Малыш. Очевидно, в контексте его нового особенного прозвища: маленького несуразного щенка, коим Скарамучча его и видел, ничего сверхъестественного на фоне всего происходящего, но… даже если так - никто никогда не был с ним так ласков.       Все предыдущие отношения ассоциировались с тяжестью и нуждой волочить всё на себе: инициатором был он, тем самым романтиком - он, твёрдым плечом - тоже он. Даже в постели… ласкающим и контролирующим каждый аспект - он. Любая попытка в смену ролей заканчивалась горьким разочарованием; нежеланием думать о нём, часто оставленном в уязвимости даже без части должного внимания. Чем не потасканная дворняга, м? Шрам вновь начал гадко зудеть. Страх доверия, страх оголения, страх вновь оказаться где-то у обочины совершенно одному. Страх… убедиться в том, что в своих подозрениях и осторожности в сторону Скарамуччи он совершенно прав.       И сам Скарамучча… тут же растерял все ранее поблёскивающие искорки в глазах, считав явную, неудачно попавшую под его слова перемену.       — Идём, — отвернувшись, он тяжело произнёс.       — Да, извини. Уже иду.       Да, Скарамучча был груб. Да, так и кричал о своём эго и эгоизме всему миру вокруг, как и о пренебрежении к другим, но… в каждом его поступке как будто бы проглядывалось нечто большее. Мало-мальская, тихая, очень пугливая забота. Вот как сейчас: в этом милом заботливом жесте; взаимной трате личного времени. Тонкая, междустрочная и такая…

Непонятно непостоянная… забота.

• • • • •

      Одно нажатие нужной кнопки на брелоке, и тёмно-красные огни того самого чёрного марседеса - диагноз, Кадзуха помнил - приветственно зажглись. Неловко, но даже машина Скарамуччи казалась хмурой; да, роскошной, красивой, но в сути своей безумно строгой. Идеальный выбор для такого не менее идеального мрачного брюзги.       — Адрес? — обойдя машину и любезно приоткрыв пассажирскую дверь, Райдэн спросил, даже не смотря на своего спутника. Спеша вернуться к водительскому месту.

Ему открыли дверь. В визитном стиле, но открыли. Господи, этот особенный эмоциональный почерк Скарамуччи. Очаровательно.

      — Я думал, ты знаешь, — плюхнувшись в кресло, Кадзуха произнёс, стоило и Скарамучче усесться. Любопытство тут же сыграло с ним плохую шутку: салон хотелось изучить до дыр, и он уже проиграл на запахе. Боги, он весь пах им. Во всём. В каждом тонком оттенке.       Тёмно-синее освещение приборной панели, окружающая вопиющая чернота, приятная приглушённость, тишина, аккуратность и чистота во всём. Боже, он как будто впервые - как самый настоящий ребёнок - сел в машину, поражаясь всем чудесам на уровне самых нелепых банальностей.       Тяжёлый выдох сорвался с губ. Это невозможно. Слишком вкусно. Каждая тонкая ниточка нутра чуть ли не скрипела от внезапного натяжения.       — С чего бы, — бровь Райдэна потянулась вверх; изящные пальцы улеглись на руль, оголяя рельефные кисти рук из-за рукавов пиджака и пальто, — мне вообще, блять, это знать.       Как остро. Скарамучча любопытнейшим образом казался эмоциональнее       — Мой личный номер телефона ты знаешь. И да, я планировал это замять, но ты не оставляешь мне выбора, — уложив локоть на подлокотник, Кадзуха улыбнулся, любуясь чужим профилем. — Ты уже отличился особенной наблюдательностью и осведомлённостью, потому кто знает, какие карты ты ещё прячешь от меня в рукаве. Адрес - лишь возможная скромная мелочь.       Тишина. Скарамучча молчал. Основательно молчал, пользуясь удобной возможностью отвлечься на выезд из личного парковочного места. Пара минут, несколько ударов подушечек по рулю, и его пальцы потянулись к аудио дисплею, намереваясь поставить хоть что-то на фон, но он, сдавшись, всё же ответил:       — Нет, Кадзуха, — голос звучал особенно апатично, даже блекло, — я не знаю твой адрес. И не планирую наворачивать лишние круги. Не трать ни моё, ни своё время.       Не сдержавшись, Кадзуха лишь усмехнулся: Скарамучча говорил ему о растрате времени, делая абсолютно всё, чтобы растянуть их совместные будни как можно сильнее. Кот и клубок, ассоциация повторилась.       Новый виток их взаимоотношений периодически размывал понятие «начальника» и «подчинённого»: чуть ли не во всём они общались на равных. Это чувствовалось в каждой взаимной попытке заговорить, в каждом взгляде, моментами кажущейся излишней открытости.       — Сдаюсь, — прикрыв веки, Каэдэхара откинулся на спинку сиденья, кутаясь в шарф; огоньки ночных фонарей носились по коже чуть румяных от контакта с холодом щёк, — Сиокадзэ-тё 3-12-7.       Встав на светофоре, Скарамучча вбил нужный адрес в навигаторе, более не проронив и слова. Даже не кивнув: уже привычная отстранённость. Тихий гул двигателя и проносящиеся навстречу машины были единственными звуковыми «спутниками», пока чёрные ноготки наконец не ударили по сенсору плеера.

О.

      Есть нечто неловкое в том, чтобы узнать знакомый мотив чуть ли моментально, правда? Вот и Кадзуха так подумал, украдкой считывая название песни с экрана: Metallica - For Whom The Bell Tolls, пам-пам, абсолютно верно. Пальцы, не удержавшись, тут же начали постукивать по бедру под тяжёлый ритм.       Сердце стучало особенно умиротворённо, тихо, любяще: уникальная, почти волшебная атмосфера ночных поездок с хорошей музыкой и приятной компанией - повод парочке цветков внутри распуститься.       Чувственный, тяжёлый, капельку меланхоличный и рефлексирующий… именно так Кадзуха мог охарактеризовать его плейлист.       Кто бы вообще мог подумать, что у них больше общего, чем ранее могло показаться. Что они вот так схожи в своей любви: музыкальные вкусы могут рассказать о человеке моментами кратно больше, глубже, тоньше. Музыка - спутник будней, спутник мыслей, спутник внутреннего мира и всех его глубинных чувств. В ней застывают воспоминания и ассоциации, запахи, краткие, потерявшие живую детальность мгновения… в ней виделся человек, разложенный на мельчайшие составляющие, подобно пазлу.       Заигравшие следом Bad Omens - последний выстрел прямиком в сердце; прикрыв веки, Кадзуха нежно заулыбался, вслушиваясь в уже растёртый до дыр текст. В этом уютном мгновении хотелось застыть; каждый скользящий по щекам и ладоням огонёк фонарей и вывесок навсегда выжечь в памяти, и хотелось… остаться с ним рядом на одну маленькую скромную вечность. В этой уютной, не нуждающейся в излишних сейчас словах тишине. В уже породнившемся за недели терпком запахе, в уже породнившейся отстранённости и… той самой дистанции. Пусть и в короткий поводок.       Приоткрыв один глаз с лёгким выдохом вкупе, Кадзуха узнал фасад знакомого - находящегося в паре остановок от дома - торгового центра. Уже так близко. Жаль.       — У тебя великолепный музыкальный вкус, — он произнёс тише, переводя всё своё внимание на пейзажи за окном, — никогда бы не подумал, что тебя нравятся Bad Omens, Metallica и Bring Me The Horizon. После джаза и блюза Хэйдзо для меня это почти трогательно.       — Внезапный комплимент, — мягко усмехнувшись, внимательно следя за дорогой, Скарамучча поспешил добавить: — но не обольщайся, я тоже люблю джаз. Просто сейчас не то настроение.       — Безусловно, — достав из кармана белоснежные перчатки, Кадзуха принялся натягивать пальчик за пальчиком; медленно, неспешно, — джаз слаще в компании партнёра. Страсть, отсутствие рамок, изысканная дерзость и острая сексуальность… вряд ли бы я понял, включи ты его в моей компании сейчас, — усмешка, — Хэйдзо-то я могу понять. Всё же мы не последние люди друг другу.       — Не обязательно искать во всём намёки и подтексты, — чужая хмурость не осталась замеченной, голос в себе не нёс на неё и намёка. Спокойный и плавный. — Если ты так любишь метал, мне что, примерить на тебя клишированный образ панка или эмо, хах? Разумеется нет.       — Я не об этом. Не о шаблонах и стереотипах. А скорее… о чувственной её стороне, — лёгкая полуулыбка, — как и любое творчество, она тонко взаимодействует с чувствами. И каждое направление и жанр, как мне кажется, немного по-своему. Твой плейлист отдаёт апатией и меланхолией, — знакомая многоэтажка показалась совсем рядышком, губы неосознанно поджались, — рефлексией. И говорит о тебе больше, чем ты даже можешь себе представить… такому ужасному и страшному эмпату как я.       Стоило машине остановиться, а дверям показательно щёлкнуть - разблокироваться - Кадзуха поспешил добавить, дабы не дай боже не задерживать любимого начальника ещё больше. Одно ловкое движение, и он приземлился на заметённый выпавшим снегом бордюр.       — Будь аккуратнее, Скара, — наклонившись, заглянув в салон, Каэдэхара нежно, но лукаво, вкрадчиво прищурился; белоснежные прядки прильнули к щекам, придавая его образу ещё больше плюшевой лисости, — я проглочу каждую деталь, которую ты от меня не спрячешь; любой ответный шаг. Голодно и жадно. Доброй ночи.       Не став застёгивать пальто, он более мягко бросил вслед, почти хихикая; умиляясь затянувшейся со стороны Скарамуччи истукановой тишине:       — И пожалуйста, выспись.       Машина позади почти прорычала, рвано сорвавшись с места; музыка стала громче, доносясь даже из-за закрытого, уже удаляющегося салона. Кто-то слишком сильно надавил на педаль газа, хах?

О. Это что, Dying to Love?