Гнилая порода

Арсений полулежал на кожаном сиденье, пытаясь заставить свои легкие нормально работать. Сердце колотилось в ребра так, словно хотело пробить грудную клетку. Адреналин медленно отпускал, оставляя после себя жуткую усталость во всем теле. Он посмотрел на свои грязные руки, на испачканный скейтборд, который теперь лежал на безупречно чистом коврике дорогого внедорожника. Чувство нереальности происходящего накрывало с головой. Сеня с трудом сглотнул горькую слюну, перевел взгляд на затылок сестры и хрипло спросил: — Слушай... А как ты вообще... с этим уродом встречаешься? Он же отбитый полностью. Полина крепче перехватила руль. Машина уверенно лавировала между редкими ночными легковушками Новограда. На секунду в салоне стало видно её лицо в отражении зеркала — улыбка исчезла, уступив место глухой, застарелой обиде. — Мы не встречаемся, — тихо, но твердо ответила она. — Да? — Сеня удивленно приподнял бровь. — А в блоге... И когда вы расстаться-то успели? Полина неловко дернула плечом, втягивая голову в куртку, и буркнула под нос: — Сегодня. В салоне мгновенно повисла тяжелая, оглушительно неловкая тишина. Сеня мысленно обругал себя всеми известными словами. «Гений, — подумал он про себя. — Лучшее время нашел, чтобы спросить». Он отвернулся к окну, разлядывая проносящиеся мимо неоновые вывески и понимая, что они оба сегодня пережили маленькую личную катастрофу. Внезапно тишину разорвал громкий, требовательный рингтон. Полина вздрогнула. На приборной панели, подключенный к аудиосистеме машины, высветился входящий вызов: «Папа» Девчонка судорожно сглотнула и нажала кнопку ответа на руле. Громкая связь заполнила салон глубоким, низким мужским голосом, в котором звенело тяжелое, стальное раздражение: — Полина! Мне только что на телефон пришло оповещение, что мой внедорожник завели и угнали от дома! Куда ты её девала?! — Пап... ну, я это... взяла немного, — тихо, почти шепотом призналась она, сжимая руль до побелевших костяшек. — Что значит «взяла»?! — голос отца в динамиках набрал опасную силу. Виктор Николаевич явно не привык, чтобы его вещи трогали без спроса. — Полина, у тебя прав нет! Ты сошла с ума — кататься по ночному мегаполису без документов?! Ты понимаешь, чем это грозит?! Быстро разворачивайся и... — Папа, замолчи! Пожалуйста, просто послушай! — перебила его Полина, и её голос сорвался. На том конце трубки повисла звенящая, грозная пауза. Виктор Николаевич, успешный директор крупной фирмы, которого никто и никогда не осмеливался перебивать, молчал, шокированный такой дерзостью дочери. Полина сделала глубокий вдох, вытирая слезу свободной рукой, и громко, на одном дыхании выпалила в микрофон: — Папа... Сеня нашёлся. Я везу его домой. В динамиках внедорожника воцарилась такая мертвая, абсолютная тишина, что Арсению на секунду показалось, будто связь оборвалась. Было слышно только, как в трубке тяжело, с хрипом выдохнул мужчина. Человек, у которого пятнадцать лет назад украли сына и который почти сдался, прямо сейчас пытался осознать две короткие фразы своей дочери. — Мы... мы подъезжаем, пап, — тихо добавила Полина и отключила вызов. Машина свернула в тихий, престижный переулок. Арсений сидел неподвижно, уставившись на свои рваные кеды. Руки снова начали мелко дрожать. До встречи с отцом оставалось ровно три минуты. Огромный черный внедорожник затормозил у главного входа в зеркальное высотное здание логистической компании Громова. Ночной Новоград здесь, в деловом центре, казалось, никогда не спал, но улицы были пусты. Стеклянный фасад офиса тускло отражал свет уличных фонарей и мартовскую ледяную крупу.Виктор Николаевич уже стоял у входа, на ступенях крыльца. Он работал здесь всю ночь, запершись в своем кабинете на верхнем этаже, но после ошеломляющих слов дочери спешно бросил все дела, подписал последние документы и спустился вниз, чтобы встретить детей. Мужчина был без пальто, в одном дорогом костюме, широкоплечий, высокий, с аккуратной седой щетиной на лице. На его облике, как всегда, застыла непроницаемая, каменная маска суровой серьезности. Дверь джипа открылась. Арсений медленно вышел на холодный столичный воздух, крепче сжимая в руках свой побитый скейтборд с синими медузами. Лямки затертого рюкзака давили на плечи. Внутри Сени всё сжалось от дикой, звенящей тревоги. Он нервно перемялся с ноги на ногу и опустил голову, пряча лицо за пепельно-голубой челкой. Парень прекрасно помнил, как этот грозный мужчина всего двадцать минут назад стальным голосом орал на дочь через динамики аудиосистемы. Сеня привык, что за криками взрослого всегда следует удар. Он приготовился защищаться. Полина вышла следом, тихо прикрыв дверь. Сейчас она растеряла всю свою дорожную спесь. Она молча, послушно встала чуть позади своего младшего брата, готовая если что принять удар на себя, но не вмешиваясь. Виктор Николаевич сделал три медленных, тяжелых шага вперед. Его пронзительные, стальные голубые глаза с явным недоверием и тяжелым прищуром принялись изучать стоявшего перед ним подростка. Мужчина оценивающе и холодно смотрел на этого странного, взъерошенного парня из Реченска. Отросшие, крашенные в серо-голубой цвет волосы, небрежно торчащие из-под шапки. Потертая мешковатая толстовка на пару размеров больше, грязные джинсы с серыми пятнами от подвальной жижи. И самое страшное — намертво убитые, почти уничтоженные кеды, сквозь порванный мысок которых проглядывал серый носок. Слишком нищий. Слишком чужой. Слишком не похож на того двухлетнего карапуза, которого Виктор помнил по старым архивным кадрам. Мужчина годами нанимал лучших детективов, проверял десятки фальшивых зацепок и сейчас до последнего боялся поверить в чудо, ожидая очередного жестокого обмана. Сеня почувствовал этот тяжелый, давящий взгляд, не выдержал напряжения и резко вскинул голову, упрямо посмотрев прямо в лицо директору. Мужчина замер, и его широкие плечи едва заметно дрогнули. В полумраке новоградского переулка из-под пепельной челки подростка на него преданно и испуганно смотрели точно такие же стальные, пронзительно-голубые глаза. Его собственные глаза. Взгляд Громовых, который невозможно было подделать ни одним фальшивым документом. Мужчина перевел взгляд чуть ниже и заметил на левой щеке парня багровеющий, свежий след от хлесткой пощечины. Точно такой же след, какой его сумасшедшая бывшая жена когда-то в порыве депрессии оставляла на лицах их близких. Виктор Николаевич медленно поднял свою большую, тяжелую ладонь и потянулся к лицу парня, собираясь аккуратно коснуться его левой щеки, где под тусклым светом фонаря отчетливо багровел свежий, опухший след от хлесткого удара. Стоило чужой руке двинуться , как Сеня инстинктивно шуганулся. Он резко втянул голову в плечи и зажмурился, глухо выдохнув сквозь зубы — точно так же, как шугается бродячий пёс, которого слишком часто и жестоко били. Рука Виктора Николаевича замерла в воздухе. Мужчина оцепенел. Его каменная маска серьезности окончательно раскололась, а в глубине стальных глаз промелькнула дикая, глухая боль. Для сурового директора фирмы этот животный испуг собственного сына стал страшным откровением. Он медленно опустил руку, сжал кулаки так, что затрещали суставы, и спросил — тихо, хрипло, едва сдерживая клокочущую внутри ярость: — Это... это мать тебя так? Арсений медленно открыл глаза, тяжело дыша через нос. Он посмотрел на широкие плечи отца, на его седую щетину и молча, едва заметно кивнул. Говорить ничего не требовалось. Все было понятно без слов.