Гнилая порода

Доска с грохотом приземлилась на щербатый бетон. Сеня едва удержал равновесие, заложив крутую дугу у самого края старой рампы. Сердце бешено колотилось, в ушах шумел ветер вперемешку с тяжелым роком из наушников. Он заехал на вершину радиуса, на долю секунды завис в воздухе, чувствуя абсолютную, чистую невесомость, а затем резко ушел вниз. В этот момент не существовало ни Реченска, ни школы, ни матери. Существовал только он, скорость и свист подшипников. Сеня спрыгнул с доски, поймал её рукой за щелкнувший тейл и тяжело выдохнул. Минута свободы закончилась. Пора было возвращаться в реальность. Ранняя весна в Реченске всегда выглядела уродливо. Начало марта встретило город грязными, оседающими сугробами, которые вдоль дорог превратились в черную ледяную кашу. Колеса скейта глухо и мертво стучали по стыкам разбитых бетонных плит. Скупой вечер быстро топил серые хрущевки в грязно-синих сумерках. Арсений ехал, низко опустив голову и спрятав подбородок в растянутый воротник заношенной коричневой толстовки. В ушах через дешевые проводные наушники хрипел заезженный трек Three Days Grace — плеер уже барахлил, левый наушник то и дело отходил, если задеть шнур. Сзади остался старый скейт-парк на окраине. Парк — это громко сказано: пара старых рамп и разбитый бетонный пул, сплошь закрашенный кривыми граффити и тегами. Там, среди запаха сырости и дешевых сигарет, он чувствовал себя в относительной безопасности. Там никто не лез к нему с расспросами.Там, под монотонный грохот досок и запах сырости, парень ловил ту самую редкую тишину, в которой не нужно было думать. У подъезда он притормозил, прижав подошву убитого кеда к асфальту. Подошва почти стерлась, и он отчетливо почувствовал холод земли. Схватив доску за деку, на которой сквозь царапины еще синели нарисованные медузы, парень толкнул тяжелую железную дверь. В нос привычно ударил сырой, удушливый запах подвала и кошачьей мочи. На третьем этаже, еще не доходя до своей квартиры, Сеня замер. Сердце туго мазнуло по ребрам. Из-под щели обшарпанной двери тянуло едкой, сизой гарью.

«Опять.»

Он повернул ключ в замке, стараясь не шуметь. В прихожей было темно, на полу валялись раскиданные газеты и какие-то ксерокопии с подчеркнутыми маркером строчками. Сеня прошел на кухню, на ходу снимая шапку. Под тусклой сороковаттной лампочкой, сгорбившись, сидела мать. За три года в «Братстве» она высохла так, что домашний халат висел на ней, как на палке. Жидкие пепельные волосы были стянуты на затылке в убогий мышиный хвост. Она не замечала дыма, который уже тонкими слоями плавал под потолком. Женщина с каким-то завороженным, болезненным блеском в глазах шевелила губами, вчитываясь в тонкую брошюру в мягкой обложке. На обложке золотился странный геометрический знак. На плите чадила алюминиевая кастрюля. Сеня молча сделал три шага, протянул руку и щелкнул выключателем конфорки. Внутри кастрюли была черная, намертво спекшаяся корка гречки. Сверху сиротливо плавала пара белых хлопьев — мать явно плеснула туда остатки скисшего молока из пакета, пытаясь «спасти» месиво, а потом просто забыла. — Мам, — негромко сказал Сеня. Голос получился сухим, надтреснутым. — Каша сгорела. Дым уже в коридоре. Мать вздрогнула, словно ее укололи иглой, и резко захлопнула брошюру. В ее серых глазах на долю секунды мелькнул стыд, который тут же, по отработанному сценарию, превратился в глухую, оборонительную злобу. — А ты почему так поздно?! — вместо ответа прикрикнула она, поправляя халат дрожащими пальцами. — Где ты шлялся? Опять со своей доской этой? Посмотри на себя, на кого ты похож! Девка крашеная! — Мам, на плите уголь. Тут дышать нечем, — Сеня спокойно открыл форточку. В кухню ворвался холодный весенний воздух. — Да что ты меня тыкаешь этой кастрюлей?! — ее голос сорвался на дребезжащий, обиженный визг. — Я готовила! Я старалась! Я пришла со служения уставшая, у меня голова раскалывается, я о душе твоей молюсь, чтобы нас не оставили, чтобы у нас всё хорошо было! А ты пришел и с порога меня носом тыкаешь? Какая же ты неблагодарная тварь, Арсений. Весь в отца своего паскудного. Тот тоже только требовать умел. Сеня промолчал. Упоминание отца давно не задевало — он его просто не помнил. Парень потянулся к холодильнику, чтобы поискать хотя бы кусок хлеба. — Не смей там лазить! — мать резко вскочила, вырвав дверцу холодильника у него из рук и захлопнув ее. Внутри все равно было шаром покати — половина потемневшего лимона и банка старого варенья. — Ничего там нет! Потому что деньги не из воздуха берутся! Если бы ты не на доске своей поганой с утра до вечера прыгал, а пошел со мной в субботу к Наставнику, нам бы помогли. Тебе дело говорят, тебе истину открывают, дураку! А ты воротишь нос! Гниёшь изнутри, патлы свои синие распустил… Тьфу! Чистить тебя надо. Очищать. Ты мне всю квартиру своей чернотой заговнял! Она тяжело дышала, прижимая секстантскую книжку к груди, как щит. Ее лицо пошло красными пятнами. Арсений смотрел на нее сверху вниз — он был выше, но сейчас чувствовал себя абсолютно беспомощным перед этой глухой, непробиваемой стеной фанатизма. Спорить, доказывать, что Наставник забирает ее пособие и остатки алиментов, было бесполезно. Проверено сотни раз. Будет только хуже. Она начнет биться в истерике и обвинять его в том, что он доводит ее до инфаркта. — Я пойду к себе, — тихо сказал Сеня. — Иди! Иди, беги, эгоист! — полетело ему в спину, когда он выходил в темный коридор. — Хлеба не проси потом! Палец о палец ради матери не ударил, только жрать горазд! Неблагодарный… Господи, за что мне такое наказание, за какие грехи… Арсений зашел в свою крошечную комнату, закрыл дверь и до упора повернул хлипкий шпингалет. Металл щелкнул. Только после этого парень выдохнул. В комнате пахло старыми обоями и воском для скейта. Сеня бросил доску в угол, не зажигая свет, дошел до кровати и прямо в одежде повалился на старое покрывало. За стеной, на кухне, мать завывающим, монотонным шепотом начала читать молитвы из своей книжки. Арсений потянулся к плееру, нащупал наушники, воткнул их поглубже и прибавил звук на максимум, пытаясь заглушить этот звук.

***

Арсений шел к школе, обходя глубокие лужи с плавающими в них окурками. Мокрый, пронизывающий ветер заставлял сильнее кутаться в толстовку. Весна должна была принести легкость, но пока она принесла только сырость и холод, забивавшийся под тонкую подошву кед. Здание школы встретило его привычным тяжелым духом: смесью хлорки, вареной капусты из столовой и сырой побелки. Это была типичная серая трехэтажка со старыми деревянными рамами, с которых каждую зиму лоскутами слезала белая краска. Учителя — уставшие, выгоревшие женщины предпенсионного возраста с застывшими, злыми лицами — казалось, ненавидели сам факт того, что им приходится находиться здесь. Любви к детям у них не осталось давно, только глухое раздражение и автоматическое требование тишины. На первом этаже стоял сплошной, бьющий по ушам визг. Там в узких коридорах бесились и толкались младшеклассники, швыряя друг в друга сменку. Сеня, натянув капюшон пониже, быстро проскочил эту зону и поднялся на второй этаж, где обитал старший блок. Здесь законы были другими. Мимо Сени, едва не задев его плечом, прошла стайка местных «королев» — ярко накрашенные старшеклассницы в коротких юбках, от которых за версту несло дешевыми духами и ядреным сигаретным дымом. Они только что вернулись из туалета, где прятались от дежурных учителей, и сейчас громко, с визгливым смехом обсуждали парней с параллельного. Чуть дальше, у окна, сбившись в плотную кучу, стояли начинающие маргиналы. Парни в спортивных костюмах, сплевывая на подоконник, лениво выбирали очередную жертву для издевательств на сегодня. Их взгляд на секунду мазнул по Арсению — по его отросшей пепельно-голубой челке, по затертым джинсам. Кто-то из них негромко ухмыльнулся и кинул в его сторону смачное: «О, патлатый выполз». Сеня даже не повернул головы. Он давно научился мимикрировать под элементы интерьера. Его суперсила заключалась в том, чтобы сделаться абсолютно невидимым, пройти вдоль стены, не поднимая глаз, и раствориться в кабинете до того, как у кого-то кулаки потребуют развлечений. Он зашел в класс информатики. Здесь было прохладно, пахло нагретым пластиком от старых пузатых мониторов-«аквариумов». Сеня прошел в самый конец ряда, к угловому столу, где его точно никто бы не побеспокоил. Скоро должен был начаться урок, и монотонный голос учительницы, проверяющей посещаемость по журналу, обещал еще сорок минут тупого ожидания. Парень включил компьютер. Системный блок натужно завыл, запуская старую систему. Сеня подпер щеку рукой и уставился на экран.