Гнилая порода

В школу Арсений, конечно же, не пошел. Какой смысл сидеть на уроках и слушать унылую Маргариту Павловну, когда в кармане куртки жжет дыру старый паспорт, а впереди — неизвестность длиной в сотни километров до Москвы? Ему нужны были деньги. Сами по себе железнодорожные билеты в кармане не появятся. С утра Сеня снова пришел к продуктовому рынку. Март дышал сыростью, подтаявший лед превратился в серую кашу, а торговцы шумно разгружали утренние поставки. Возвращаться к усатому мужику, который вчера нагло скинул полтинник с его честного заработка, гордость не позволяла. Арсений прошел рынок насквозь и свернул на тихую улочку, где между серыми пятиэтажками пристроился маленький, похожий на потрепанную бетонную коробку павильон. Над дверью горела выцветшая, кривая пластиковая вывеска: «Магазин Ирина продукты». Внутри пахло солеными огурцами из бочки, свежим белым хлебом, дешевым растворимым кофе и старым линолеумом. На витринах, заставленных пирамидами из банок со сгущенкой и шпротами, лежали конфеты «Коровка» и сухарики «Три корочки» — главные хиты. За тяжелыми деревянными весами с гирьками стояла тетя Ира — тучная, дородная женщина лет пятидесяти в неизменном синем нейлоновом фартуке в крупный аляпистый цветочек. Тетя Ира работала здесь, кажется, еще со времен распада Союза и знала по имени вообще каждого жителя этого микрорайона. Стоило Сене толкнуть скрипучую дверь, звякнувшую привязанным к ручке колокольчиком, как женщина оторвала взгляд от тетрадки, куда записывала долги местных покупателей. Она сразу узнала парнишку, но тут же всплеснула пухлыми руками, унизанными золотыми кольцами: — Господи, Сеня! Арсюша, ты на кого похож?! — громко запричитала она, оглядывая его с ног до головы. — Ты где так извозился? Куртка вся чёрная, джинсы грязные, щека синяя... Тебя обидел кто? Опять эти обормоты с параллельного? Мать-то твоя куда смотрит, прости господи, совсем со своими книжками голову потеряла... Арсений поглубже спрятал руки в карманы мешковатой толстовки и хмуро опустил глаза, стараясь, чтобы пепельно-голубая челка закрыла след от пощечины. — Тёть Ир, всё нормально. Сам упал со скейта на повороте, — соврал он, и его голос прозвучал тише обычного. — Я... в школу сегодня не пойду. Мне деньги нужны. Очень. Работа есть какая-нибудь? Ну, ящики перетаскать, коробки в подсобке разобрать? Я сделаю всё аккуратно. Тетя Ира внимательно всмотрелась в его уставшие, тусклые голубые глаза с вечными темными кругами под ними. Она тяжело вздохнула, покачав головой. В отличие от озлобленных школьных учителей, в этой простой женщине еще оставалась капля искренней жалости к нелюдимому, брошенному парню. — Работа-то найдется, — тихо сказала она, выходя из-за прилавка. — Привезли вон коробки с консервацией, и муку в мешках надо в подвал спустить, спина у меня совсем не держит. Но сначала — марш в служебный туалет! На кого ты похож? Покупателей мне распугаешь, скажут, беспризорника наняла. Иди, отмойся хоть. Она открыла перед ним хлипкую пластиковую дверь в углу магазина. Служебный туалет был крошечным, совмещенным с бытовкой. Там пахло хлоркой и стиральным порошком. Над раковиной висело маленькое треснувшее зеркало в пожелтевшей пластиковой раме. Арсений включил воду. Из старого крана с металлическим ревом пошла ледяная, ржавая струя. Парень набрал полную горсть ледяной воды и плеснул себе в лицо. Кожа на левой щеке тут же отозвалась острой, пульсирующей болью — синяк от материнского удара уже начал наливаться багровым цветом. Сеня взял кусок серого хозяйственного мыла и принялся ожесточенно тереть руки, смывая въевшуюся вчерашнюю рыночную грязь и запекшуюся кровь на сбитых костяшках. Потом он оторвал кусок жесткой серой туалетной бумаги, намочил её и попробовал хоть немного оттереть засохшие серые пятна жижи с джинсов и рукавов зипки. Получалось плохо — ткань оставалась мокрой и темной, но, по крайней мере, крупные куски грязи отвалились. Арсений поднял голову и посмотрел на себя в треснувшее зеркало. Из стекла на него глядел взъерошенный, побитый жизнью, но не сломленный подросток с пепельно-синими волосами и пронзительными глазами отца. «Ничего, — упрямо подумал парень, сжимая челюсти до хруста. — Еще немного. Сегодня я уеду». Он выключил кран, вытер руки о старое вафельное полотенце, висевшее на гвоздике, и вышел обратно в пахнущий колбасой и хлебом зал магазина, готовый к любой тяжелой работе. Работа в магазине тети Иры спорилась быстрее, чем на рынке. Арсений методично вскрывал картонные коробки с тушенкой, расставлял банки со сгущенкой ровными рядами на полках и перетаскивал тяжелые деревянные ящики с яблоками. Сама хозяйка лавки, грузно устроившись на высоком стуле за кассовым аппаратом, неторопливо щелкала жареные семечки из кулечка, свернутого из старой газеты. Шелуха с тихим стуком летала в пластиковое ведро. — Слышь, Арсюш, — тетя Ира ловко раскусила очередную семечку и прищурилась, глядя на то, как худой парень ловко подхватил очередную упаковку соков. — А деньги-то тебе зачем так срочно приспичили, что аж школу прогуливаешь? Мать на карманные не дает, да? Хотя откуда у нее, прости господи... Всё в кошелек этому хмырю волосатому из общины уходит. Небось, девчонку какую на свидание вести собрался? В кино её, на последний ряд? Сеня заметно помялся, переступая с ноги на ногу, и поправил капюшон зипки, скрывая багровеющую щеку. Говорить правду о побеге было нельзя — добрая тетя Ира из лучших побуждений тут же перепугалась бы и сдала его милиции или опеке. — Да нет, теть Ир, какое кино... — негромко буркнул он, отводя взгляд на свои несчастные, намертво убитые кеды. — Штаны новые хочу купить. А то эти совсем протерлись, пацаны в школе стебут. Женщина понимающе вздохнула, сметая шелуху со стола пухлой ладонью: — Дело хорошее, мужское. Одеваться надо прилично, а то ходишь как оборвыш... Ладно, вон там еще три банки трехлитровых с солеными огурцами остались и сетка с луком. Заноси-ка их в подвал, от греха подальше, а то покупатели запнутся. Сеня подхватил тяжелую сетку с луком, открыл массивную деревянную люковую дверь в полу за прилавком и начал медленно спускаться по скрипучей лестнице вниз, в темноту подпола. Там было прохладно, пахло сырой землей, плесенью и квашеной капустой.Он как раз расставлял стеклянные банки на полке, когда наверху, в самом магазине, громко звякнул колокольчик на входной двери. Послышались тяжелые, шаркающие шаги покупателя. Арсений замер. Этот шаг, этот шаркающий звук подошв дешёвых китайских сапог он знал слишком хорошо. Ежедневно слышал дома. Мать. Внутри Сени всё сжалось в тугой, ледяной комок. Он затаился в полумраке подвала, едва смея дышать, и уставился в щели между досками дощатого пола над головой. Через них было видно синий цветочный фартук тети Иры. — О, Леночка, привет! — донесся сверху зычный голос продавщицы. — Давно не заходила. Чего нового в жизни-то? Как дела, как здоровье? Наверху повисла короткая, тяжелая пауза, а затем Елену словно прорвало. Её голос — дребезжащий, сорванный на хрип, полный истеричной, фанатичной обиды — заставил Сеню сжать кулаки до хруста в костях. — Да какое здоровье, Ирочка, о чем ты?! — запричитала она, всплеснув руками. — Нет у меня больше здоровья! Вся община за меня молится, Наставник говорит — испытание это мне послано. Чернота в моем доме свила гнездо! Я ведь всё для сына сделала! Всю душу в него вложила, из ада его вытащила, от проклятого мужа спасла! А он... взял и сбежал, гад такой! Вчера ночью рюкзак собрал и умотал в никуда! Тварь неблагодарная! — Батюшки... — Ира удивленно ахнула, и Сеня услышал, как она отложила газету с семечками. — Как сбежал? Куда же он, парнишка-то? Мал еще, пропадет ведь! — Да к отцу своему поехал, куда еще! — злобно выплюнула Елена, и в её голосе послышался сухой, сумасшедший смешок. — Такой же урод растет, один в один! Гнилая порода! Я ведь... я ведь последние годы на него смотреть нормально не могла, Ира! Понимаешь? Смотрю на сына — а вижу этого деспота Громова! В глаза ему гляжу — а они у него один в один как у отца! Стальные, проклятые глаза! Тьфу! Пусть катится на все четыре стороны, очистился мой дом от этой скверны! Наставник сказал — значит, так надо было для спасения моей души... Арсений стоял в темноте подвала, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене. Слова матери падали на него сверху, как тяжелые бетонные плиты, но вместо боли они принесли оглушительную, кристальную ясность. Последний пазл встал на свое место. Вот почему она его ненавидела. Вот почему шпыняла и била — она видела в нем человека, от которого сбежала пятнадцать лет назад. Из-за его глаз. Из-за взгляда. — Ох, Лена, Лена... Накрутила ты себе чего-то, — тихо, с явным осуждением протянула тетя Ира. — Ладно, тебе чего взвесить-то? — Перловки мне насыпь, грамм триста. Больше денег нет сегодня, всё на нужды Братства отдала, — буркнула мать. Послышался сухой стук крупы, падающей в шуршащий пластиковый пакет, звяканье гирек на весах и шелест купюр. — Держи свою перловку. Иди с богом, Лен. Колокольчик на двери снова тоскливо звякнул. Шаги матери стихли на улице. Арсений подождал еще минуту, а затем медленно, держась за склизкие перила, поднялся по лестнице из подвала. Его лицо было бледным, пепельно-голубая челка растрепалась, а в стальных голубых глазах больше не было страха. Арсений молча перешагнул через край люка и аккуратно опустил тяжелую деревянную крышку на пол. Тетя Ира сидела за прилавком, подперев пухлую щеку кулаком. Она внимательно, с тяжелым вздохом посмотрела на побелевшее лицо парня. Ошибки быть не могло — он слышал каждое слово своей матери из-под пола. — Слышал, значит... — тихо, без прежней веселости сказала женщина, качнув головой. — Ох, Ленка, Ленка... Совсем баба с ума сошла со своими проповедниками. Родного сына со свету сживает. Сеня ничего не ответил. Он подошел к прилавку, опустив голову. Внутри него все звенело от напряжения. — Так, Арсюша, садись-ка вон на ящик, — скомандовала тетя Ира, кивнув на чистый деревянный короб у стены. — Сиди и не пререкайся. Она грузно поднялась, подошла к старому электрическому чайнику, который с натужным шумом закипал в углу подсобки, и бросила в граненый стакан большой пакетик крепкого черного чая. Щедро сыпанула три ложки сахара. Пока чай заваривался, женщина завернула в плотную серую бумагу половину батона свежего белого хлеба и увесистый кусок хорошей полукопченой колбасы. Настоящий дорожный паек. — На, пей, — она выставила перед парнем горячий стакан в железном подстаканнике и положила рядом сверток. — Обогрейся хоть немного. На дворе март, сырость, а ты в своей куртке тонкой светишься. Сеня взял стакан. Горячее стекло приятно обжигало пальцы. Он сделал несколько глотков сладкого, крепкого чая, чувствуя, как тепло медленно растекается по телу, унимая внутреннюю дрожь. — Тёть Ир... — Сеня поднял на неё свои голубые глаза, и в них застыла немая мольба. — Пожалуйста. Не говори никому. Ни опеке, ни ментам. Не надо. Женщина посмотрела на него, и её доброе, полное лицо погрустнело. Она подошла ближе, залезла под свой цветочный фартук, достала старый кожаный кошелек и вытащила оттуда несколько хрустящих купюр. Две сотки, пятьдесят рублей и... новенькую бумажку в пятьсот рублей. Для провинциального магазина это были немалые деньги — её личная выручка. Она с силой вложила эти деньги в ладонь Сени и крепко сжала его пальцы: — Не скажу, Арсюша. Не скажу, бог с тобой. Я же вижу всё. Если ты здесь останешься — она же тебя сожрет. Окончательно в своей секте утопит или в дурку сведёт. Езжай к отцу. Раз уж глаза его носишь. Ищи его в своём Новограде. На, держи, тут за работу твою, и от меня немного... на билет точно хватит, еще и на метро останется. Сеня посмотрел на деньги в своей ладони. Сердце болезненно сжалось от этой неожиданной, бескорыстной доброты. К горлу снова подкатил комок, но на этот раз — от благодарности. — Спасибо, теть Ир, — тихо, но очень искренне сказал он, пряча купюры в самый глубокий карман джинсов. — Береги себя, Арсюш, — женщина тяжело вздохнула, вытирая кончиком фартука набежавшую слезу. — И шапку натяни, ветер на вокзале сильный. Давай, с богом. Беги, пока опека не пронюхала. Арсений подхватил свой рюкзак, бережно засунул туда сверток с хлебом и колбасой, перехватил поудобнее скейт и повернулся к выходу. У самой двери он обернулся, коротко кивнул тёте Ире на прощание, толкнул створку и вышел на улицу. Колокольчик над дверью магазина «Ирина продукты» тоскливо звякнул ему вслед, закрывая последнюю главу его провинциального детства. Впереди, за полосой мокрого мартовского тумана, его ждал железнодорожный вокзал. Старый плацкартный вагон поезда «Реченск — Новоград» мерно покачивался, убаюкивающе постукивая колесами на стыках рельсов. Внутри пахло спёртым воздухом, дешевым чаем в титане, влажным постельным бельем и старой обивкой полок. За окном в густой мартовской темноте проносились редкие, размытые огни крошечных полустанков и черные силуэты спящих лесов. Арсений сидел на своей боковой полке, поджав ноги под себя. Скейт с синими медузами он аккуратно задвинул в самый угол, под нижний багажный отсек, чтобы проводница не ругалась. Старый затертый рюкзак служил ему подушкой. Почти весь вагон уже спал под монотонный храп какого-то мужика с соседнего отсека и тихий шелест колес. Сеня достал сверток, который ему собрала тетя Ира. Развернув плотную бумагу, он вдохнул умопомрачительный запах свежего хлеба и копченой колбасы. Только сейчас парень понял, насколько сильно он был голоден — за весь этот безумный, страшный день он ни маковой росинки во рту не держал. Он аккуратно отламывал куски батона, сооружая простые бутерброды, и медленно жевал, глядя в отражение собственного лица в темном оконном стекле. В кармане куртки лежали заработанные честным трудом деньги от тети Иры. На билет до Новограда ушла большая часть, но в заначке всё еще оставалось несколько сотен рублей — богатство, которого у Сени не было за все последние три года жизни с матерью. Теперь он мог не бояться, что умрет с голоду в первые часы в незнакомом мегаполисе. Закончив с ужином, Сеня бережно завернул остатки пайка, спрятал их в рюкзак и поглубже воткнул в уши проводные наушники. Плеер тихо зашипел, запуская меланхоличную гитарную мелодию. Парень лег на жесткую полку, укрывшись своей заношенной курткой до самого подбородка. Впервые за долгие, мучительные годы над его головой не раздавался завывающий, безумный шепот матери, читающей сектантские молитвы. Никто не собирался врываться к нему в комнату, швырять в него брошюры и кричать про «черноту» в его душе. Внутри Сени, под этот мерный стук колес, наконец-то воцарилась глухая, выжженная тишина. Было ли ему страшно ехать в огромный, чужой Новоград? Да, чертовски страшно. Он не знал, как примет его отец, вспомнит ли его Полина, и не выставит ли охрана успешной фирмы Громова нищего патлатого подростка прямо на мороз. Но этот страх перед будущим был в миллион раз лучше, чем безысходность, в которой он задыхался в Реченске. Сеня закрыл глаза. Левая щека всё еще немного ныла от пощечины, но под размеренное покачивание вагона он впервые за долгое время уснул глубоким, спокойным сном без кошмаров. Поезд увозил его навстречу новой жизни.