Гнилая порода

В квартире стояла тяжелая, звенящая тишина. Сеня аккуратно прикрыл за собой входную дверь, даже не став щелкать замком — звук шпинделя в этой пустоте показался бы ударом грома. В прихожей было темно. Пахло застоявшимся дымом от подгоревшей гречки и приторным, сладковатым запахом дешевых благовоний, которые мать жгла во время своих молитв. Ее не было дома. Скоро должно было начаться вечернее «очищение» в Братстве, и она, скорее всего, уже сидела в первом ряду, заглядывая в рот Наставнику. Арсений разулся, оставив мокрые, грязные кеды у порога, и прошел в комнату матери. Он редко сюда заходил — мать ревностно охраняла свою территорию, заявляя, что от Сени идет «чернота», которая оскверняет ее святые книги. Здесь горела маленькая лампадка у иконы с непонятным золотым символом секты. Парень подошел к старому трехстворчатому шкафу. Петли жалобно скрипнули. Ладони Сени, до сих пор зудевшие после таскания мешков на рынке, вспотели. К счастью, мать никогда не отличалась хитростью: все свои секреты она просто запихивала подальше, под горы старого, пахнущего нафталином постельного белья. Сеня запустил руку в самую глубь нижней полки. Пальцы наткнулись на что-то твердое. Он потянул вещь на себя — это оказалась обычная картонная коробка из-под обуви, перевязанная грязной резинкой для денег. Парень сел прямо на пол, скрестив ноги, и аккуратно снял крышку. То, что он увидел внутри, заставило волоски на его затылке встать дыбом. На него дохнуло настоящим, чистым безумием. В коробке лежали старые фотографии. Десятки снимков. Но ни на одном из них не было целых людей. Мать не выкинула их. Она сделала кое-что похуже. Лица его отца и маленькой сестры были аккуратно, методично выжжены зажигалкой. Черные, обугленные дыры с неровными краями вместо улыбок. Папа, держащий на плечах девочку с хвостиками — и две угольные пустоты вместо их голов. Папа у новогодней елки — и снова рваная дыра. Мать на этих фото осталась нетронутой. Она улыбалась со снимков, обнимая пустоту. Сеню передернуло от жути. От этих карточек веяло такой глухой, застарелой ненавистью, что ему захотелось немедленно закрыть коробку и вымыть руки. Он заставил себя заглянуть на самое дно. Там, под изуродованными воспоминаниями, лежал старый паспорт матери — тот самый, с затертым двуглавым орлом на обложке, который она много лет назад громко оплакивала, утверждая, что потеряла в автобусе, из-за чего ей пришлось делать новый. Арсений взял документ сухими, дрожащими пальцами. Страницы перелистывались со звуком старой сухой бумаги. Парень открыл раздел «Дети». На девственно-белой странице синими чернилами, размашистым почерком паспортистки, было выведено две строчки: Громова Полина Викторовна. Род. 10.04.1990 Громов Арсений Викторович. Род. 19.11.1993 Сеня смотрел на имя «Полина». На имя «Арсений». Рядом стояли круглые фиолетовые печати гербовых штампов. Все сомнения, которые мучили его в душном зале компьютерного клуба, рассыпались в прах. Ошибки не было. Мятноволосая звезда интернета polly_mint — это Полина Громова. Его родная старшая сестра. А суровый седой мужчина с сайта логистической компании — его отец, который все эти пятнадцать лет, возможно, засыпал с мыслью о сыне. Вдруг в прихожей раздался резкий, скрежещущий звук — ключ повернулся в замочной скважине. Мать вернулась со служения раньше времени. Щелчок замка прозвучал как выстрел в упор. Арсений замер на полу, сжимая в онемевших пальцах старый паспорт. Сердце сделало бешеный кувырок и упало куда-то в желудок. Спрятать коробку он уже не успевал — тяжелые, шаркающие шаги матери уже раздавались в прихожей. Она зашла в комнату молча, на ходу развязывая убогий серый платок. И застыла в дверях. В полумраке, разгоняемом лишь тусклым пламенем лампадки, Елена увидела распахнутый шкаф, раскиданное белье и сына, сидящего на полу. Ее взгляд переместился ниже — на открытую обувную коробку и разбросанные снимки с черными, прожженными дырами вместо лиц. На секунду в комнате повисла удушливая, мертвая тишина. Бледное лицо матери вытянулось, губы задрожали, а в глазах мелькнул первобытный, дикий страх человека, чью самую грязную тайну только что вытащили на свет. Она помедлила, не зная, что делать. Эта секундная слабость дала Сене фору. Он взял себя в руки, подавляя липкий страх. Он медленно поднялся с колен, держа в руке паспорт, и посмотрел прямо в ее безумные глаза. В его взгляде, вопреки всему, еще теплилась отчаянная, почти детская мольба. — Мой отец — Громов Виктор Николаевич? — голос Арсения прозвучал хрипло, но удивительно твердо. — Что случилось, мам? Что он такого сделал? Почему ты решила сбежать от него, сменить город и забрать меня? Почему эта тема всегда была под таким жестким запретом?! Ответь мне! Он ждал. Он искренне, до боли в груди надеялся, что сейчас она сломается, заплачет и расскажет правду. Что в ней проснется настоящая мать. Но чуда не произошло. Секундный испуг Елены мгновенно испарился, уступив место привычной, ядовитой оборонительной ярости. Ее лицо пошло уродливыми красными пятнами, а вена на шее вздулась. — Да как ты посмел?! — истошно закричала она, бросаясь вперед и вырывая у него из рук старый паспорт. — Как ты выродок, посмел рыться в моих вещах?! Гнида неблагодарная! Кто тебе позволил?! Она швырнула документ на кровать и затряслась всем телом, брызжа слюной прямо ему в лицо: — Твой отец был гандоном! Эгоистом проклятым! Он ни во что меня не ставил, ни меня не ценил, ни тебя, ни Полинку! Он всю жизнь нам сломал! Я только и жалею, что малышку не успела из садика забрать! Она там сейчас с ним гниет, страдает в этом проклятом Новограде! А я тебя спасала! Из ада тебя вытащила! А ты... ты неблагодарный щенок! Такой же, как твой папаша! Вся его гнилая кровь в тебе бурлит! Внутри Арсения что-то с треском лопнуло. Годы терпения, голода, запаха горелой каши, нищеты и уличных издевательств со свистом вылетели наружу. В его голубых глазах зажглось опасное, холодное пламя. — Да единственный, кто здесь страдает — это я! — во весь голос рявкнул Сеня, впервые перебивая её. — Я живу в этом дерьме! Из-за твоей шизы у меня нет ни нормального детства, ни будущего, ни семьи! Ты лишила меня всего! Хлёстко. Громко. Наотмашь. Удар ладони пришелся точно по левой щеке. От неожиданности и силы замахнувшейся матери Сеню отшатнуло назад, и он сильно ударился лопатками о створку открытого шкафа. Парень замер, намертво прижав ладонь к вспыхнувшей, горящей коже лица. Мир вокруг мгновенно потерял все звуки. Картинка перед глазами поплыла. Мать продолжала стоять перед ним, её рот широко открывался в беззвучном крике, руки хаотично рубили воздух, лицо искажалось от злобы — но Сеня больше не слышал ни единого слова. Внутри его головы стоял только один сплошной, тонкий, оглушительный звон, который выжигал остатки его жалости и сомнений. Все было кончено. Мосты сгорели. Оставаться здесь больше не имело смысла Звон в ушах не проходил. Он стоял плотной, вибрирующей стеной, отрезая Арсения от реальности. Щёку жгло так, словно к ней прижали раскаленное железо. Елена продолжала что-то истошно орать, её лицо искажалось в уродливой гримасе. Она сделала шаг вперед, собираясь, видимо, добавить, но Сеня её опередил. Медленно, с каким-то пугающим, чужим спокойствием он поднял руку. Физически он давно был сильнее высушенной матери. Парень просто упёрся ладонью ей в плечо и твердо отодвинул её с прохода, словно неодушевленный предмет. Елена отшатнулась, на секунду захлебнувшись собственным криком от такой наглости. Арсений прошел мимо неё в коридор и толкнул дверь своей комнаты. Звуки начали возвращаться — глухими, ватными толчками. За спиной тут же снова взвился дребезжащий визг матери: — Ты куда вылупился?! Ты как с матерью себя ведешь, дрянь?! Господь всё видит! Ты на коленях приползешь! Сеня не отвечал. Он рванул с вешалки свой старый, затертый школьный рюкзак. Молния поддалась со скрежетом. Парень начал швырять туда свои немногочисленные вещи: пару сменных футболок, чистые носки, теплую толстовку, зарядку от кнопочного телефона и плеер. Подумав секунду, он вернулся в коридор. Мать стояла прямо над ним, продолжая сыпать проклятиями и цитатами из своих брошюр, но Сеня смотрел сквозь неё. Он зашел в её комнату, поднял с кровати свой старый паспорт, который она кинула, и сунул его в глубокий внутренний карман куртки. Это был его единственный билет в столицу. Его главное доказательство. — Вор! Грабитель! — надрывалась Елена, следуя за ним по пятам как безумная тень. — Что ты там цыганишь?! Посмотри на себя! Чернота из тебя так и прет! Арсений вернулся в свою комнату, застегнул рюкзак и накинул его на плечи. Лямки привычно въелись в куртку. Напоследок он взял стоявшую в углу доску. Пальцы крепко обхватили деревянную деку. Скейт весил приятно и тяжело. Его единственная ценность. Его единственная свобода. Парень развернулся и пошел к выходу из квартиры. Мать шла за ним, её голос сорвался на хриплый, лающий сип. Она хватала его за рукава куртки, но Сеня легко стряхивал её пальцы, даже не оборачиваясь. Он обулся, наспех затянув шнурки убитых кед, и взялся за ручку входной двери. В этот момент Елена остановилась посреди прихожей. Её лицо перекосилось от бессильной, слепой ярости. Она набрала в легкие побольше воздуха и выплюнула ему в спину слова, которые окончательно обрубили последнюю невидимую нить: — Уходи! Слышишь?! Проваливай к своему папаше-уроду! Ты мне больше не сын! Сеня замер на долю секунды. Тяжело сглотнул. Внутри него не шевельнулось ничего — ни боли, ни обиды, только леденящая, звенящая пустота. Он толкнул дверь, вышел на темную лестничную площадку и с силой потянул ручку на себя. Хлоп. Тяжелая железная дверь захлопнулась, оборвав истошный крик на полуслове. В подъезде воцарилась глухая, сырая тишина. Арсений поправил рюкзак, перехватил скейт поудобнее и начал медленно спускаться по бетонным ступенькам вниз, в холодную мартовскую ночь. Каждое мгновение отдаляло его от прошлого. Дверь подъезда захлопнулась с глухим стуком, отрезав Сеню от удушливого запаха гари и благовоний. Во дворе было темно и пусто. Ранняя весна дышала в лицо пронзительным, сырым холодом, а с неба снова полетела мелкая, ледяная крупа вперемешку с дождем. Арсений бросил скейт на разбитый асфальт и встал на деку. Сердце всё еще колотилось где-то в горле, а левая щека продолжала гореть, пульсируя тупой болью. Ему нужно было двигаться. Просто лететь вперед, чтобы сбежать от эха матерных проклятий, которые всё еще звенели в голове.Он рванул провод наушников из кармана, воткнул их в уши и прибавил громкость на стареньком плеере до предела. Мощные гитарные риффы и надрывный вокал заполнили всё его существо, пытаясь выжечь мысли. Колеса скейта привычно загрохотали по стыкам плит, трещины отдавали вибрацией в колени. Сеня летел по безлюдной ночной улице Реченска, обходя темные лужи, и вглядывался в редкие желтые пятна от уличных фонарей. Пути назад не было. Его вычеркнули. Впереди показался пешеходный переход. Фонарь над зеброй мигал, умирая. Сеня, полностью погруженный в тяжелую музыку и собственное оцепенение, даже не посмотрел по сторонам. Он просто катился на автомате, стремясь прочь.Визг тормозов. Звук прорезал даже плотные наушники. В глаза резко ударил ослепительный, мертвенно-белый свет фар. Из темноты на пешеходный переход на бешеной скорости вылетела старая тонированная «девятка». Сеня дернулся от животного, первобытного страха. Инстинкты сработали быстрее разума: он резко вильнул в сторону. Парень потерял равновесие и со всего маху полетел на грязный, зернистый лед обочины. Машина пронеслась в каком-то полуметре от него, обдав волной грязной жижи из лужи. Окно с пассажирской стороны со скрежетом опустилось. Оттуда высунулась пьяная, багровая рожа какого-то парня, донесся оглушительный ржач, звон бутылок и матерный ор: — Куда прешь, придурок?! Смотри, куда катишься, жить надоело?! «Девятка» с ревом и пробуксовкой умчалась дальше в темноту, оставляя за собой сизый шлейф выхлопных газов. Его никто не собирался спасать. На него всем было плевать.Сеня лежал в грязном талом снегу. Левое плечо и бедро прошила острая боль от сильного ушиба, ладони были содраны о ледяную корку. Музыка в выпавшем наушнике продолжала что-то тихо и хрипло петь, валяясь в луже. Его доска отлетела далеко к забору. Парень медленно, преодолевая боль в теле, перевернулся и сел прямо в грязный мартовский снег, поджав под себя колени. Одинокий уличный фонарь тускло освещал его мешковатую, промокшую куртку. И тут его прорвало. Огромный, тяжелый камень, который все эти годы копился в его душе — нищета, безумная мать, пощечина, предательство, полное одиночество и абсолютная, пугающая неизвестность впереди — разом рухнул, раздавив его изнутри. Горячие, злые слезы сами хлынули из глаз, оставляя чистые дорожки на испачканном грязью лице. Сеня зажмурился, уткнувшись лицом в ладони, и беззвучно зарыдал. Плечи судорожно вздрагивали. Он не плакал лет с семи, всегда считая, что слезы ничего не изменят. Но сейчас остановиться было невозможно. Ему было семнадцать. У него в кармане лежали сто рублей, старый паспорт и чужой никнейм из интернета. У него больше не было дома. Не было матери. Не было ничего. Он сидел один посреди холодной ночи, под мигающим фонарем, и оплакивал свое украденное детство, смывая слезами остатки прежнего себя. Очищение, о котором так долго кричала его мать, произошло. Но не в секте, а здесь, на грязном асфальте. Когда слезы наконец иссякли, внутри осталась лишь выжженная, ледяная пустыня. И четкое, упрямое понимание: хуже уже точно не будет. Арсений поднялся, шмыгнув носом, и вытер лицо рукавом. Он подошел к забору, поднял свой скейт с медузами, отряхнул его от налипшего снега и нацепил обратно промокшие наушники. Боль в ушибленном плече стала тупой и привычной.