В каком веке мы живём

— Чао Синь, ты свинья. Так в трубку заявила Пэн Сянчжи. Сян Вань хотела что-то сказать, но Пэн Сянчжи с совершенно невозмутимым видом опередила её: — Знаю, ты волнуешься, только ты погоди волноваться. — Старшая Чао, ты мне тут твердила: «Судя по моим с Чэн-эр отношениям, она не из тех, кто читает такие сетевые романы», — принялась язвить Пэн Сянчжи. — И как думаешь, кем она оказалась? Неистовой фанаткой книги, которая каждую ночь ждёт обновлений, и даже в группу вписалась. Умора. Пэн Сянчжи хмыкнула и замолчала. Поужинав с Цзи Минчэн и вернувшись домой, она почувствовала, как начало саднить место удаления зуба. И как назло, язык — ну вот беда — так и норовил залезть в ранку. Некоторое время спустя она почувствовала, что и ухо как будто распухло, и рот открывается с трудом. Промаялась до глубокой ночи, и наконец полегчало: на следующий день она уже могла раскрыть рот — и тут же принялась обзванивать всех. Голос её был всё ещё невнятным, далеко не таким благозвучным, но не в этом была суть. Суть — в том, чтобы разнести Чао Синь. Та на том конце засмеялась и лениво произнесла: — Ладно, я свинья. Пэн Сянчжи фыркнула, но вдруг на том конце воцарилась тишина. Послышался шум, будто кто-то вставал с места, а потом Чао Синь тихо спросила: — Вань-Вань? Шаги стали удаляться, и сквозь них едва слышно, как Чао Синь вдалеке о чём-то тихо переговаривалась с кем-то. — …С чего я смеялась? Су Сяо? Я не… — …Тогда зачем ты с ней согласилась, что ты свинья? — Голос Сян Вань тоже звучал отрывисто. — Я… разве это так важно? — Эй! — разъярилась Пэн Сянчжи и гаркнула в трубку. — Вы вообще считаетесь с моим присутствием?! Нет, они всё так же тихо препирались, словно её здесь не было. Ни капли не заботясь о том, что она больная. — Давайте, отключайтесь и развлекайтесь себе вовсю! — Не выдержав, Пэн Сянчжи сквозь боль простонала эту фразу и завершила звонок. И не вините её за неприятие лесбиянок. Серьёзно, это слишком по-театральному! Даже её самая любимая ученица Сян Вань-Вань, которая казалась самой нормальной, став лесбиянкой, ведёт себя так, будто её облили уксусом. Готова выковать железную табличку и приварить к башке Чао Синь: «Су Сяо (запрещено)», «Я свинья (запрещено)». Ну кому какое дело, смеётся твоя Чао Синь или нет?! Бессмыслица какая! Что, все женщины на свете любят женщин? Смешно. Даже если на всём белом свете останется одна-единственная женщина, Пэн Сянчжи скорее острижёт волосы и уйдёт в монахини, чем перестанет защищать святость гетеросексуальной любви. Она взглянула в зеркало на своё лицо — лицо, олицетворяющее эту самую гетеросексуальную святость. С какой стати оно так распухло? Скулы растянуло, всё блестит и лоснится — и правда сияет. Разве от удаления зуба может так раздуть? Глаза почти превратились в щёлочки. Она жалобно завыла, приблизилась к зеркалу — и правда почувствовала, что дело дрянь.

***

Ведомственный жилой комплекс врачей Цзянской больницы. Цзи Минчэн сидела в гостиной и чистила апельсин. На ней был серый вязаный свитер, аккуратно застёгнутый на все пуговицы, под ним — белая хлопковая рубашка. Волосы были всё так же благородно полураспущены, из причёски выбилось несколько прядей, обрамляя лицо и придавая ему утончённый вид. Мать Минчэн, с удовлетворением наблюдая за тем, как та орудует ножом, сняла очки для чтения и отложила книгу: — Чэн-эр, ах, Чэн-эр. — Мам? — А с тем парнем, которого я тебе в прошлый раз сватала, ты встретилась? — Встретилась, мам, — Цзи Минчэн склонила голову, не прекращая работы. — И как он тебе? Цзи Минчэн задумалась об этом парне: в общей сложности они пробыли вместе час — двадцать минут он рассказывал, как высоко ценит его начальник отдела и что он вот-вот получит повышение до заведующего секцией; ещё двадцать минут — что он только что купил в Цзяне квартиру в строящемся доме, высококачественный комплекс «Цинчэн» (за предыдущий комплекс «Цинчэн» на вторичном рынке давали сто пятьдесят тысяч за квадратный метр); оставшиеся двадцать минут он расспрашивал Цзи Минчэн о её любовных похождениях. Узнав, что они отсутствуют как класс, тем же вечером отправил ей сообщение: «А что, малышка, ты ещё дева?» «Нет, я Весы», — ответив так, Цзи Минчэн удалила его контакт. Она дочистила апельсин — кожура единым пластом упала в мусорное ведро — аккуратно разделила плод на дольки и протянула половину матери. — Не очень подходит. Мать сначала вздохнула, потом приняла апельсин, но есть не стала, так и держала в руке: — Каждый не подходит. И до каких же пор ты собираешься выбирать? Откуда же взять такой идеальный вариант? Сойдётесь кое-как — и ладно. В конце концов, семейная жизнь — это всего лишь масло да соль. Мы с твоим отцом сейчас, считай, и двумя словами не перекинемся. Он любит птиц выгуливать, я — книги читать. По-вашему выражаясь — у нас нет общих тем. Мать говорила неторопливо и размеренно. — Поняла. — Цзи Минчэн вытерла руки влажной салфеткой. — Тебе уже тридцать, Чэн-эр, — продолжала мать. — Папа с мамой стареют на глазах, нам бы только увидеть, что есть кому о тебе позаботиться. Если тебе не нравятся мои варианты — может, у тебя есть кто-то на примете? Расскажи маме. Есть кто-нибудь? Она подалась вперёд и, опустив голову, вопросительно посмотрела на дочь. Цзи Минчэн шевельнула затекшими плечами, собираясь ответить, и тут увидела, что в WeChat пришло новое сообщение: «Чэн-эр! Спасай, на помощь!» Пэн Сянчжи — удивительный человек. Обращения к людям у неё не фиксированы: иногда говорит «доктор Цзи», иногда «старина Цзи», иногда «Цзи-лаоши», а иногда — «Чэн-эр». — Мам, я отвечу на сообщение, — сказала Цзи Минчэн и взяла телефон. «Что случилось?» — напечатала она Пэн Сянчжи. «У меня лицо распухло, это ненормально! Серьёзно, как подушка! Мне правда не надо приехать в вашу больницу на капельницу? Я видела в интернете — некоторые пишут, что надо ехать». Цзи Минчэн медленно набрала ответ: «Покажи, как распухло, посмотрю». Пэн Сянчжи прислала картинку — коричневую собачку, ужаленную пчелой, с надутыми щеками и обиженной мордой. «Выгляжу примерно так». Цзи Минчэн почему-то улыбнулась и ответила: «Не может оно так выглядеть».       «Правда так!»       «Не может». Пэн Сянчжи несколько секунд молчала, а затем кинула своё селфи, на котором она выглядела так, будто жизнь кончена. Отёк будто разделил лицо на две половины: слева — Пэн Сянчжи весом под девяносто цзиней, справа — под сто шестьдесят.       «Ну что, правда похожа на того пёсика?!»       «Да».       «??? А ты только что сказала “не может”».       «Я ошиблась». Пэн Сянчжи аж дар речи потеряла. Что значит «ошиблась»? Она-то приняла её за светило стоматологии, главный авторитет, а та так легко заявляет: «я ошиблась»?       «Цзи Минчэн, ты что, издеваешься надо мной?»       «Не издеваюсь». Тьфу ты… Пэн Сянчжи уставилась на эти два слова. И отчего вдруг показалось, что это как-то неприлично прозвучало? Ядрёна вошь — наверняка заразилась от Сян Вань с Чао Синь. Они сами неприличные на 100% — сейчас наверняка именно этим и занимаются. «Ну так», — нафантазировав про других, Пэн Сянчжи снова почувствовала угрызения совести, — «ехать мне на капельницу или нет?»       «Не надо».       «Точно?»       «Угу». Цзи Минчэн опустила телефон. Мать уже доела свой апельсин и снова углубилась в книгу. — Кто это? — Коллега по озвучке, удалила зуб в нашей больнице. Спрашивает про послеоперационные меры. Мать взглянула поверх очков для чтения: — От удаления зуба так веселятся? — Что? — Похоже, тебе весело, — Она опустила глаза и перевернула страницу. — Нет, — Цзи Минчэн поправила очки. Мать и дочь сидели друг напротив друга. Казалось, послеполуденный час пройдёт в благостном погружении в книги, но тут Цзи Минчэн неожиданно, что с ней случалось редко, нерешительно задала вопрос. — Мам..., — с её чистой — нежной и молодой — кожей никто не сказал бы, что Минчэн за тридцать, а теперь ещё и этот неуверенный тон делал её совсем девчонкой, — если… я говорю, если кто-то меня поцеловал… что мне тогда делать?