В каком веке мы живём

Голос её был едва слышен — в аудиодраме это была бы та самая уязвимая интонация человека, которого не любят: в таких Цзи Минчэн не было равных. Между бровей залегла крошечная морщинка — будто её и вправду уже какое-то время мучила эта мысль. Цзи Минчэн чаще всего называли «небожительницей» — не за черты лица и не за какую-то отрешённую от мира ауру, а за кожу: ослепительно-белую, нежно-деликатную, словно фрукт, которого никогда не касались пестициды, настолько естественную, что сами поры словно стыдились своего существования. Словно время, солнце и всякая грязь просто не решались её трогать — вот и казалась она гостьей с небес. Такую Цзи Минчэн кто-то поцеловал — событие более шокирующее, чем если бы она сама призналась, что у неё есть любимый человек. Мать сунула между страниц книги закладку, закрыла её и отложила: — Когда это случилось? Никаких «если» и хождения вокруг да около. — Несколько месяцев назад. — От мочки уха до самой челюсти Цзи Минчэн разлилась тонкая розовая дымка. Она опустила голову, развела ладони в стороны, и кончики пальцев едва коснулись друг друга. Мать посмотрела на неё — судя по виду, домогательством там и не пахло, и с души будто камень свалился. Она осторожно подобрала слова: — А что тот человек? Ты ему нравишься или... — Она не помнит. Произнеся эти слова, Минчэн ощутила, как подбородок и затылок стремительно онемели — и тут же это чувство отпустило. Мать нахмурилась: — Как это — не помнит? Только что отступившее онемение вернулось на какую-то долю секунды, словно дразня Цзи Минчэн. Ей было непривычно говорить с матерью о таком, но больше рассказывать было некому. Она подняла руку, отводя волосы за ухо: — У нас была вечеринка съёмочной группы, пошли в караоке. Она много выпила, плакала, а я... Я сидела рядом с ней. — Много выпил и плакал? — Брови матери взлетели ещё выше. С чего бы парню плакать пьяным? Может, у него с психикой нестабильно? — Получается, он тоже актёр озвучки? Из-за чего плакал? Неудачи? Семейные трудности? — Судя по тому, как она плакала, кажется, неудачного любовного опыта слишком много. Цзи Минчэн было трудно произносить это вслух. Перед глазами встало, как Пэн Сянчжи обвисла на ней, уткнулась лицом в шею и сквозь рыдания кричала: — Почему ты тогда была такой жестокой? Взяла и рассталась — и всё? Все эти годы, каждый раз, как слышу эту „Любовь-товар“, я, блядь, плачу, а люди ржут! Все думают, я сумасшедшая! Да кто ж знает, что женщина, которая даже под такую песню рыдает, пережила такую боль?! — Я... — Не говори ничего! Ван Жунь и ты — молчите! Дайте сначала Ци Яну сказать! Это Ци Ян меня бросил! Лицо матери сморщилось, как горькая тыква. Тревога уже проступила в каждой черте, она даже очки для чтения забыла снять: — У него было много отношений? И все неудачные? — Похоже на то. — Значит, он... гулящий? — М-м… Она — "цветная бабочка". Цзи Минчэн вспомнила, как впервые увидела Пэн Сянчжи. Та была в жёлтом топе на бретельках и высоких джинсовых шортах. Её длинные вьющиеся каштановые волосы — такой цвет тогда был в моде — пружинили. Она спрыгнула с лестницы, обвила рукой плечи подруги и прокрутилась на месте. Грудь... грудь подпрыгивала, как водяной шарик, и виднелась половина ложбинки. Первое впечатление было неважным. Но улыбка Пэн Сянчжи в тот день оказалась слишком лучезарной. Её брови всегда были выщипаны с ювелирной точностью — и при этом выглядели естественно. В первый раз она подумала, что они такие от природы, но каждый раз изгиб «диких» бровей оказывался разным. Улыбалась она всегда, широко открывая рот, — так улыбаются только очень уверенные в себе люди. Глаза у неё — редкой «фениксоподобной» формы. На ком-то другом смотрелись бы кокетливо, но из-за бесшабашности Пэн Сянчжи, когда они сужались в дугу, появлялось в них что-то милое и наивное. Прошло больше десяти лет. Та девчонка в топике превратилась в ярко накрашенную роковую диву в облегающем красном платье с драпировкой. Она уже не так много улыбалась, как в молодости, и не была такой энергичной, как в те годы, когда бегала по студиям. Теперь она — решительная и стремительная «режиссёр Пэн»: на работе почти не улыбается, быстро устаёт и легко раздражается. Пэн Сянчжи — «огонь». Так говорили в кругах. Кто-то имел в виду её сногсшибательную фигуру, кто-то — её вспыльчивый и стремительный нрав. Она привыкла работать ночами — казалось, только в темноте могла по-настоящему сосредоточиться. Днём солнце неистовствует, но красное платье Пэн Сянчжи неистовствует ещё сильнее — они словно соперничают, никто никому не уступает. Однажды на встрече кружка Пэн Сянчжи предложила пойти в бар. Это был первый раз, когда Цзи Минчэн туда попала. Она увидела, как Пэн Сянчжи, покачиваясь с изяществом, оперлась о барную стойку и произнесла: «B52». Какой-то парень подошёл предложить ей выпить. Та хулиганисто скривила рот в усмешке, окинула его взглядом и сказала: — Ты слишком мелкий. Не стоит. И вот такая женщина однажды присылает ей свои фотографии, на которых она опухла, как покусанная пчёлами собака. Цзи Минчэн задумалась и снова невольно прикусила губу, пряча улыбку. Мать выпрямилась, размышляя: «Почему, когда речь зашла о гулящем мужчине, Сяо Чэн улыбнулась?» Она, конечно, не знала, что Цзи Минчэн улыбалась той самой «покусанной пчёлами собачке». Цзи Минчэн дожила до такого возраста, ни разу не встречаясь ни с кем. Хоть этот парень и казался очень ненадёжным, судя по реакции дочери, она не чувствовала себя оскорблённой — и даже улыбалась. То есть... её совсем не отталкивал его поступок. В душе матери шла небесная битва. С одной стороны, не хотелось, чтобы её невинная дочь связалась с гулякой. С другой — она постоянно себя корила: не слишком ли она контролирует дочь, раз та все эти годы прожила с видом просветлённой монахини? В Цзи Минчэн всё было хорошо: послушная, нежная, почтительная. С детства — образцовый ребёнок в их квартале. Даже специальность стоматолога и работу ей посоветовали родители — она ни разу не воспротивилась, полностью подчинилась семейному решению. При этой мысли сердце матери дрогнуло. И она мягко сказала: — Раз ты пришла спросить маминого мнения — конечно, я уважаю твой выбор. Я думаю, как бы там ни было — любит он тебя или это был минутный порыв, — надо как-то прояснить ситуацию. Наша семья не какая-то отсталая, с феодальными замашками. Я всегда говорила тебе, девочка должна себя уважать и ценить. Я не имею в виду, что поцелуй — это сразу ответственность на всю жизнь. Просто раз уж такое случилось, стоит поговорить. Если у него нет серьёзных намерений — пусть извинится. В конце концов, это был первый поцелуй Цзи Минчэн. Без ясности она будет переживать. Цзи Минчэн задумалась. Поговорить... с ней? Прояснить? Она переплела пальцы, сомкнув ладони. Вечером, поужинав, пошли с родителями в соседний парк на прогулку. Она шла, держа мать за руку, болтая об учёбе и работе. Вернулись домой — родители уже захотели спать, пораньше приняли душ и легли. Цзи Минчэн тоже как следует помылась горячей водой, устроилась на кровати с книгой, зашла в фанатскую группу первоисточника — нет ли уведомлений об обновлении любимого романа, поставила телефон на зарядку, выключила свет и легла. Настенные часы, как старый педант, шаг за шагом согбенно тащились вперёд. Кое-как дотянули до трёх — половина долгой ночи миновала. Но телефон на тумбочке нарушил покой: забился, будто его вколачивали в подушку, — зажужжал, затрясся, и в тишине это прозвучало особенно резко. Цзи Минчэн спала чутко, быстро проснулась. К счастью, просыпалась она легко, без раздражения. Мельком глянула, высунула руку из-под одеяла, поставила телефон вертикально и увидела: Пэн Сянчжи. — Алло? — Голос у Цзи Минчэн был очень хриплый, даже в шёпоте слышалась хрипотца. В трубке голос звучал устало. Но Пэн Сянчжи — сама как огонь. Она вскрикнула с перепугу: — Апельсинка, у меня, кажется, сухая лунка! — Сухая лунка? — Цзи Минчэн потёрла глаза. — Да, — голосом шпиона на явочной квартире сказала Пэн Сянчжи, — я в интернете поискала: у некоторых после удаления зуба может быть сухая лунка. Смотри, здесь, в «Энциклопедии болезней» на Baidu, написано: «Через два-три дня после удаления появляется сильная боль», и ещё «отёк десны» — это прямо про меня. В панике она добавила: — Я ещё посмотрела — там, где зуб удалили, какое-то белое пятно, ненормальное. Правда. Может, мне надо провериться? Чем больше смотрела, тем больше ей казалось, что все симптомы совпадают — можно уже ставить диагноз. — Пэн Сянчжи, — у Цзи Минчэн разболелась голова. Она тихонько застонала и на остатке этого стона чуть осипшим шёпотом мягко спросила: — Ты сомневаешься в моих умениях? Пэн Сянчжи тут же остолбенела. Потому что именно сейчас, в глубокой тишине ночи, слова Цзи Минчэн прямо у её уха… Звучали так, будто их произнесли в постели.