Офисные письма

Я почти привыкла ходить в короткой юбке, и у меня больше бирюзовых вещей. Иногда это моя броня, а иногда — обертка. Не знаю, от чего это зависит. Я все еще жду письма, жду, чтобы Автор заметил, но ничего не происходит. Я набрала пару кило, потому что чаще объедаюсь и блюю. Вообще-то, булимия не дает похудеть. Это всего лишь иллюзия очищения и иллюзия похудения. Это самый горький обман. Ты мучаешься, когда ешь, мучаешься, когда тебя рвет, мучаешься, когда пытаешься сжечь калории упражнениями или голодовками, а это всего лишь иллюзия. Кто-то мучается еще и под слабительными, или мочегонными, или истязает себя как-то по-другому. Может, кто-то и худеет на таком, но я — нет. Но да ладно. Лекс все больше работает в отдельном кабинете, в «камере пыток». Раньше я думала, что ему подходит это место. Сейчас думаю, что мне не хватает его в опенспейсе. Когда он вызывает меня к себе, я не спешу. Даже не очень нервничаю. Как будто на это уже не осталось нервов. — Закрой дверь, — говорит, не поднимая головы. Я закрываю. Сажусь на стул напротив. Он листает бумаги. Молчит. — Документ для «Айсберга», — наконец говорит. — Сводка по новым поставщикам. Ты перепутала адрес электронной почты в контактах. Вместо @aisberg написала @iceberg. — Хорошо, я сейчас переделаю. — Ты понимаешь, что из-за таких мелочей клиент может не получить документы вовремя? Что я потом выгляжу идиотом, потому что у меня сотрудница не может правильно написать адрес? — Извините, это опечатка. — Ты уже третий раз так пишешь. Точно ли это опечатки? Может, невнимательность? Не переделывай, я уже сделал. — Что с тобой происходит? — спрашивает он. Уже не холодно, а безразлично. Я смотрю на него. На его руки. На папку, которую он переделал сам. — О работе, — говорю. — О том, что я не справляюсь с новым функционалом. О том... — я замолкаю. — Что? — он ждет. О том, что моя новая работа сложная, а я отвлекаюсь. О том, что ты искал папку Miory, а потом мы вместе курили на улице. О том, что ты не взял вишневый пирог, который я купила. О том, что Аля сказала: «Пошел он», а я бы и сама так сказала, но не могу, да и не хочу. — Просто много всего навалилось, — выдыхаю, не поднимая головы. — Зря вы не попробовали пирог, кстати, он очень вкусный. Секунда. Он как будто не сразу понимает, о чем я. — Не ем сладкое, но спасибо. — Разве? — наши взгляды сталкиваются. — Ладно, я просто перепутала, наверное. — Перепутала? — он приподнимает брови. — Ну да. Просто в голове каша. Извините. Я соберусь. — Соберись. Не знаю, что творится у него в голове. Надеюсь — я хоть немного встряхнула его. Просто так, в ответ. Иногда я думаю о том, что Автором может оказаться не Лекс, и тогда вообще теряюсь окончательно. Я выхожу в коридор и прислоняюсь к стене. Руки холодные от волнения, но внутри пусто. На следующий день Лекс занят. Совещания, звонки, клиенты. Я слышу его голос из кабинета — ровный, усталый, иногда раздраженный. Радуюсь, что не слышу это раздражение в свой адрес. Что не тот, на кого он пытается не повысить голос. Он не выходит. Не смотрит в мою сторону. У меня есть задание — сводка по новым поставщикам. То самое, с которым я косячила. Лекс не контролирует. Марк занят. Рита занята. Нина не занимается этим. Ник уже уволился. Я остаюсь одна. И решаю: сделаю сама. От начала до конца. Никаких «проверь», никаких «покажи». Сама. Это не просто тревожно или волнительно, это страшно. Я проверяю каждую букву, каждую цифру, каждую формулу. Сверяюсь по своей шпаргалке, по информации в интернете. То, что Рита или Ник сделали бы за пару часов, я заканчиваю через четыре часа. Под конец рабочего дня почти что. Почти все уже ушли, только Нина на рабочем созвоне по видеосвязи. Не верю, что решилась сделать это сама. И сделала ведь. Должно быть правильно, потому что если неправильно, то я просто выйду в окно. Шучу. Суицидальных мыслей точно нет, но будет не очень. Я могла бы отправить файл по почте и просто ждать. Это легко и не так уж страшно. Просто подождать. Но я решаю сделать иначе. Отправляю ему файл и сразу идут в «камеру». Сегодня на нем легкий пиджак, а под ним, судя по ткани и вырезу, футболка. Не так официально, как обычно. И осанка прямая, как будто в теле больше силы. Волосы зачесаны назад, и у висков — по заколке-невидимке, чтобы не мешались. Красиво даже. Я захожу с тихим стуком. — Что? — он не поднимает головы, печатает что-то на ноуте. — Сводка по новым поставщикам. Я отправила ее вам сейчас по почте. Все посчитала. Формулы проверила. Столбцы не перепутала. Говорю, а сама едва сдерживаю гордость. Не храбрую гордость победителя, а робкую, осторожную, очень-очень хрупкую. Как карточный домик или снежинка, которая растает, если поймать ее рукой. Он смотрит на меня, повернув голову. — Сама? — Да. — Без ошибок? — Я проверила. Он закрывает ноутбук — неожиданно громко, я вздрагиваю от стука крышки. Откидывается на спинку стула. Смотрит на меня — не как на помощницу, не как на подчиненную. Как на проблему, которую не может решить. Начинаю паниковать. Что, что не так? — Зачем? — спрашивает. — Что? — Зачем ты тратила время, если не знала, согласовано это или нет? Я не понимаю. — Я сделала работу, — не пытаюсь спорить, просто растерянно выдыхаю. — Все правильно. — Ты не спросила меня. — Вы были заняты. — Ты не спросила меня, — повторяет он с нажимом. — Ты взяла и сделала. Без согласования. Без проверки. Просто — села и сделала. — Разве это плохо? Я хотела сделать работу. Правильно. Сама. — Работа делается в команде, Веса. Не в одиночку. — Вы не были в команде. Вы были заняты. — Я всегда занят. Это не оправдание. Всегда занят. Раньше ты находил время на то, чтобы написать мне. А теперь? Что теперь? Закусываю губу. В носу щиплет, но я сдерживаюсь, не плачу. Ни за что не заплачу. — Ты не должна была это делать, — его голос тихий. И злой. — Ты должна была показать мне. Я бы проверил. Я бы сказал, что не так. А теперь я сижу и думаю — где ты могла ошибиться? Что упустила? Из-за чего мне потом перепроверять всю твою работу и переделывать? — Нигде, — а мой голос дрожит. — Я все проверила. Я смотрю на свои руки и шепчу: — Я просто хотела помочь. — Ты хотела не помочь, ты хотела доказать. Себе, мне, неважно кому. Но это не работа, это — амбиции. — А что плохого в амбициях? Или в том, что я хотела что-то доказать? — Ничего, — он смотрит на меня. — Если это не мешает делу. Хватит. Просто хватит. Я устала слушать о том, как я мешаю, или как за мной приходится переделывать, или как ему стыдно перед клиентами из-за меня. Я устала быть ошибкой и проблемой. Я больше не могу продолжать этот разговор. Выдыхаю. Резко, тихо выдыхаю, не глядя на него. Всхлип все-таки вырывается из сдавленной груди. — Ладно, я поняла. Если что, я все переделаю. Не буду извиняться. Не понимаю, за что. И если даже он попытается окликнуть, я не останусь. Аля сказала: «Пошел он», и я готова повторить это за ней. Даже если не могу. Он не окликает меня. В курилке я немного даю себе волю — пара всхлипов, минута плача, не больше. Курю, втягивая ноздрями дым, как будто для второго затягивания. Дверь сзади открывается, и я вздыхаю, готовясь улыбнуться Нине. Спрошу, как прошел созвон. Я бы не смогла общаться по видеосвязи — слишком стесняюсь. — Ну что там? Нина молчит, и я оборачиваюсь. Сигарета чуть не выпадает из рук. — В чем дело? — спрашиваю тихо, зло, потому что не могу уже контролировать эту злость. Да и не хочу. Лекс закрывает за собой дверь тихо, прислоняется к ней, скрещивая руки на груди. — Я перегнул, — вдруг говорит он. — Ты сделала хорошую работу. Я должен был сказать спасибо. Даже если ты где-то ошиблась, все равно ты молодец, потому что учишься самостоятельности. Я снова чуть не роняю сигарету. — Не надо меня жалеть. — Веса, — вдруг обрывает он. Почти повысив голос, почти злясь. — Я не жалею тебя. — Не надо, — перебиваю. — Правда, не надо. Я понимаю, что вы начальник. Что я должна согласовывать. Что без вас никуда. Встаю так, чтобы выставить вперед ногу, руку с сигаретой — что угодно, лишь бы сохранить дистанцию, защититься, огородиться. Он вдруг достает из кармана брюк пачку сигарет — своих сигарет — и закуривает. Движения быстрые, почти нервные. — Я тебя обидел. Не вопрос, просто констатация. Я морщусь. — Неважно. Это работа. Но внутри что-то екает. Он признает, что мне больно. Он делает что-то... Что-то новое. — Работа работой, но я тебя обидел. Я не должен был. Прости. Я не узнаю этот взгляд. Он не холодный, не уничтожающий. В нем ни злости, ни безразличия, ни усталости. Но он тяжелый и густой, как воздух перед грозой. И хотя его сигарета только-только начала тлеть, он тушит ее и выбрасывает почти целую в пепельницу. — Не плачь. Не приказ, не указание, а просьба. Тихая. Я вздрагиваю, когда его большой палец касается моей щеки, стирая слезу. Понимаю, что он близко, ближе обычного. И я не отступаю. Его ладони ложатся на мои скулы — мягко, как будто я что-то невесомое и хрупкое. Я забываю, как дышать. Чувствую его губы на своих. Он целует меня. Губы сухие, теплые. И хотя он наклоняется, мое тело само встает на носочки. Все вокруг замирает. Сигарета выпадает из рук. Мои пальцы сами хватаются за его запястья, как за опору. Я не открываю глаза — не решаюсь, не могу, боюсь. Вдруг я открою — и он исчезнет? Он отстраняется первым. Сам начал и сам закончил. Это длилось миг или вечность? — Продолжай в том же духе, — говорит тихо, без злости, без прежней строгости. Я даже не узнаю его голос. — Лекс, подожди... Он отпускает меня и выходит. В последний миг, когда он закрывает за собой дверь, я улавливаю взглядом полуулыбку на его губах. Оставшись одна, сползаю по стене на пол и остаюсь сидеть на корточках. Растерянно смотрю на тлеющую сигарету, которую выронила. Губы так и горят. Лекс. Он меня поцеловал.