Офисные письма

Иногда мне снится огонь. Всепоглощающий, великолепный в своей неумолимости огонь, который пожирает все на своем пути. Уничтожитель. Поглотитель. Он сжигает все: дома, деревья, траву, надежды, боль и пороки, как язвы на страдающем теле. Окончательно, оставляя лишь горькое пепелище. Я вспоминаю этот сон, когда вижу новый рекламный щит у своего офиса. Сочные бургеры. Жарка на огне. Аппетитная котлета, истекающая соком, и огненный фон. Сначала я глотаю слюну, представляя этот пищевой разврат, а потом замечаю огонь. Ноздри втягивают воздух, и я чувствую вонь горелого мяса. Секунда. Вдох-выдох. И снова в воздухе пахнет улицей, машинами, городом. Лифт впускает меня в свою вонючую кабинку и послушно везет на четвертый этаж. Когда закончится ремонт, я забуду эти поездки, как страшный сон. Ненавижу лифт. Приходить в пустой офис — это привилегия. Особое удовольствие. Мне нравится проверять, чисто ли вокруг, поменяла ли уборщица пакеты в мусорных ведрах, протерла ли пыль. Потом пополняю салфетницу, мою чайник и ставлю его кипятиться. Минуты через две начинает подтягиваться народ. Я тороплюсь, заваривая себе дешевый офисный чай, но задерживаю взгляд на печенье. Сахарное. Хрустящее до неприличия. Нет, не сегодня. — Привет ранним птахам, — заходит Марк со стаканчиком кофе из дорогущей кофейни. А за ним — Лекс. От него — ни слова, только кивок. Тоже стакан кофе. — Доброе утро, — отвечаю я, и рот сам начинает глуповато улыбаться. Не смотреть на Марка, не смотреть. Сложно не смотреть на того, кто как будто бы создан для этого. Одновременно античная статуя и плевок в лицо сухой и скучной классике. Точеное лицо — и ряд проколов в правом ухе, три в мочке и два в хряще. След от пирсинга над бровью — просто беленькая точка шрама. Татуировка, выглядывающая из-под рубашки, если он расстегивает вторую пуговицу вслед за первой. Что-то абстрактное, сложно понять. От него пахнет табаком, чем-то цитрусовым, иногда — корицей. Дорогой парфюмерный букет, как и положено. Не мужчина — мечта. Иногда мне кажется, что только я таю от этой неотразимости, которая от него исходит. Например, Рита, менеджер по закупкам, очень часто общается с ним по работе, и я ни разу не видела, чтобы она любовалась им или как-то робела. А Марк не может не очаровывать. Ты подходишь к нему, и он всегда немного улыбается — уголками губ, невесомо. Но ты чувствуешь себя так, словно для него в этом мире больше никого нет. Не знаю, как описать этот взгляд. Возможно, я просто себе это надумала. Иногда мы пересекаемся на перекуре, и он всегда заводит какую-то пустую, светскую болтовню — погода, выходные, дела. В основном говорит, конечно, но теперь я знаю, что он занимается бегом, играет на гитаре и раз в месяц ходит на какие-нибудь концерты или в театр. Ну конечно. Чем еще может заниматься такой мужчина? Я не очень понимаю, как можно оставаться неженатым в тридцать лет, будучи… Таким. Хорошая должность, деньги, авторитет, увлечения, красота, здоровье, свобода — и нет жены? А может, это я думаю в тесных пределах своей ограниченности. Хорошо, что не Марк меня собеседовал, когда я устраивалась сюда на работу. Я бы запиналась на каждом слове. Марк ловит мой взгляд — задумчивый и бесцельный. Вопросительно смотрит, чуть улыбаясь. — Пока не забыла, — тут же нахожусь я. — Надо согласовать закупку на кухню. — Делайте, что хотите, — легко отвечает он. — Сами справитесь. Только чек мне не забудьте прислать. Киваю. А внутри больно от того, как сердце бьется о грудную клетку. И пока утро постепенно перетекает в спокойный трудовой полдень, я слышу самый редкий голос: — Веса, подойдите. Он говорит тихо, но так, что ты все равно его слышишь. Я торопливо поднимаюсь. Вообще-то, мой непосредственный начальник — это Лекс, но гораздо чаще задания дает мне именно Марк. А я цепляюсь за любую возможность поговорить с ним. Глупо, конечно. Лекс… О нем и говорить нечего. Просто… Ничего. Только тревога, потому что он строг, иногда даже слишком. Но обычно он никакой. Но не сейчас. По взгляду вижу — что-то не так. Прежде чем он открывает рот, я уже прокручиваю в голове с дюжину вариантов. Вспоминаю. Документы не к тому контрагенту. Мелочь, но досадная, затянувшая рабочий процесс. — Вы уже знаете, что я хочу вам сказать? — догадывается он, говоря без тени улыбки. Взгляд будто мрачнеет. — Я сейчас все исправлю. — Уже не первая такая ошибка. В чем дело? Он не повышает голос. Он вообще никогда не повышает. Но тишина в опенспейсе становится такой плотной, что я слышу, как Рита перестала дышать. Лекс смотрит на меня поверх монитора — спокойно, безжалостно. Я чувствую, как горят щеки. Мелочь, но выбивает из колеи. Самое мерзкое — это видят и слышат все. — Я… я перепутала папки. Извините. — Этого недостаточно. Вы знаете, какое сейчас время. Отчетный период. Каждая ошибка — это час работы для всего отдела. Вы этого хотите? — Нет. — Тогда возьмите себя в руки, будьте добры. Я не выдерживаю — мимолетно смотрю в сторону коллег, в сторону Марка. К счастью, никто из них не смотрит на меня. Все тактично делают вид, что ничего не происходит. Да и назвать происходящее настоящим суровым выговором… Сложно. Хотя это «будьте добры» звучит как пощечина. Даже не пощечина, а слабый шлепок по щеке, почти брезгливый. Как будто он уже устал со мной возиться. Но это правда — я уже не первый раз ошибаюсь из-за невнимательности. Я молча возвращаюсь к себе и перепроверяю каждое письмо, каждую чертову папку, чтобы теперь ошибок точно не было. Из-за этого забываю про закупку для кухни и согласовываю ее только после обеда. Дурацкая невнимательность. На перекуре пересекаюсь с Ниной — нашей славной Ниной, душой кухни, покровительницей печенья и ароматного ягодного чая, — и она почти ласково улыбается мне. — Ты как-то сегодня много нервничаешь. Из-за замечания? — Да нет, — отмахиваюсь, накидывая на себя улыбку. — Все путем. Вы сейчас много работаете, наверное, да? — Ох, — она затягивается долго и шумно. — Жопа в мыле. Я хихикаю — от нее такое выражение звучит особенно инородно и забавно. Нина — это такая почти-что-бабушка, которая угощает внуков сочными пирожками и вареньем из клубники со своей грядки. И когда такая почти-что-бабушка говорит «жопа в мыле» или «совсем охренели, ироды», ты не можешь просто пропустить это мимо ушей. Перекур долгий, дымный. И снова работа. Обед. Работа. Тихие и быстрые шаги, и надо мной нависает худая сутулая фигура. Я почти обреченно поднимаю взгляд. Это не просто так. — Веса. Не ругательство и не имя. Четыре буквы, складывающиеся в слово, от которого я вздрагиваю. Внутри закипает не стыд — злость. Что опять не так? Почему я не могу просто доработать? — Это вы готовили? На стол ложится папка с договором. Я узнаю ее. — Да. — А это? — он переворачивает страницу. Другой договор. Другая дата. — Это тоже вы готовили? — Да. — Они отличаются. Номером, суммой, контрагентом. Вы видите? — Вижу. — Вы проверяли перед отправкой? Пересчитывали итоговую сумму? Скажу «да» — совру, скажу «нет» — зато буду честна. Но что хуже? Не знаю. Молчу, как провинившийся ребенок, которого отчитывают при посторонних. Жар на щеках — и при этом руки леденеют. — Я ошиблась. Извините. Я все исправлю. Невероятно тяжело сидеть прямо и сохранять твердость в голосе. Но я не скачусь до скулежа и писклявых извинений. Ни за что. — Ошибка, — он не меняется в лице, но голос становится холоднее. Тверже. От такого голоса все вокруг замирают и в глубине души радуются, что не им приходится отчитываться. — Это если бы вы перепутали страницы. А когда вы уже три раза подряд не проверяете исходящие — это не ошибка. Это халатность. Из-за которой вы в третий раз за две недели отправляете документы не тому контрагенту. И я выгляжу идиотом перед клиентами. А вы, похоже, вообще не понимаете, где работаете. Халатность. Не «невнимательность». Халатность. Я поджимаю губы, но не смею перебить эту тихую тираду. — Если вы не хотите тут работать, скажите прямо. Поверьте, замену я найду. Такую, которая не будет сидеть и смотреть в окно, пока работа стоит. Я не знаю, чем вы занимаетесь на рабочем месте. Может быть, вы спите за монитором. Может быть, вы сидите в телефоне. Но я плачу вам не за то, чтобы вы портили репутацию компании. — Лекс, это перебор… — слышу я голос, от которого хочется разрыдаться еще больше. — Может, вы отойдете в кабинет? Лекс поворачивается к Марку. Смотрит секунду. — Ты будешь защищать ее? — спрашивает он. — Ты будешь говорить мне, как делать мою работу? Марк замолкает. Разве он не выше его? Разве Лекс не должен уступить ему, как начальнику? — Я ценю свою работу! — выплескивается из меня. И голос выдает дрожью то, что я не хотела бы показывать никому из присутствующих. Страх. Боль. Разочарование в себе. То, насколько хрупкие у меня границы, не дающие показывать эмоции. — Я не хочу тебя увольнять. Я вздрагиваю от того, что он перешел на «ты» впервые за все время, что я тут работаю. От слова «увольнять». От этого оглушающего слова у меня волосы встают дыбом, потому что мне нужна эта работа. Не просто нужна — необходима. — Но если ты не возьмешь себя в руки, мне придется. Потому что я не могу исправлять твои ошибки вечно. — Я хочу здесь работать. Я говорю тише, спокойнее, потому что иначе расплачусь. По-прежнему сижу прямо, но голову опускаю, чтобы он не заметил, как раскраснелось лицо и увлажнились глаза. — Тогда начните, наконец, работать. Он забирает папки и возвращается на свое место. А я выхожу из офиса под тишину — пугающую, как перед тем, как громыхнет молния. Ледяная вода. Перекур. Снова вода, которой я умываюсь и тру лицо до красноты. Я бы могла проклинать Лекса, клиентов, себя… И я проклинаю. Но скорее от беспомощности. Да, я действительно много ошибаюсь. Это ужасно. Я понимаю, что моя работа не вся состоит из ошибок. Вовсе нет. Например, я… Трудолюбива? Я почти всегда прихожу пораньше, никогда не опаздываю, иногда задерживаюсь, чтобы быть уверенной: все задачи выполнены как следует. Мое упорство неоспоримо. Но после такого выговора, конечно, засомневаешься в чем угодно. И я уже не верю, что я такая уж нужная. Я закуриваю второй раз. Пускай я уже минут двадцать прохлаждаюсь абы где. У меня нет сил возвращаться в офис. — Не помешаю? От его голоса сердце пропускает удар, а я вздрагиваю. Нет. Только не ты. Я мотаю головой. Жаль, что волосы не распущены, за ними можно было бы спрятать лицо. Выдыхаю горький сигаретный дым. — Как-то жестковато он вас, — замечает Марк, щелкая дорогущей зажигалкой с каким-то модным логотипом. Сигареты у него ароматные, без фильтра, явно под стать должности директора. — Не принимайте близко к сердцу. Отчетный период, вот он и от усталости и срывается. Я не принимаю близко к сердцу. Я принимаю прямо в сердце, которое сейчас ноет от унижения, стыда, вины и злости. Растерянно киваю его неумелой попытке поддержать подчиненную. Все равно это мило. — Наверное, думаете, а почему я за вас по итогу не вступился. Я поднимаю глаза. Пять проколов в ушах, три в мочке и два в хряще. Теплый взгляд из-под длиннющих ресниц. — Вы не обязаны были. — Спорный вопрос. Но все же скажу: ошибки были, и три за две недели — многовато, будем честно. В этом Лекс прав. Но если бы я вступился за вас, он бы озверел. А видеть его таким — последнее, чего хочет вся компания, поверьте на слово. Он усмехается, но меня не тянет ни улыбнуться, ни поддержать его попытку перевести разговор в более мирное русло. — Вы могли бы… — Что? Сказать «Не при всех» и велеть вам уйти в отдельный кабинет? Я так, в общем-то, и сделал. Но просто поверьте на слово: если бы я продолжил вмешиваться, вам бы потом досталось больше. А так вас отчитали, и дело закрыто. — Не закрыто, — бубню я, туша сигарету. Надо идти. Впервые мне неловко находиться рядом с ним настолько, что я хочу уйти первой. — Вы правда хотели вступиться? — вопрос вырывается сам собой, тихий и как будто обреченный. — Конечно, — охотно отвечает Марк. Интересно, это сочувствие или жалость? Наверняка второе. Неуклюжая и невнимательная секретарша скорее жалкая, чем вызывающая сочувствие. Паршивый день. К счастью, я больше не пересекаюсь с Лексом. Вечером того дня я разогреваю себе целую пиццу — обычную дешевую пиццу из супермаркета. Съедаю почти всю, с упоением растягивая сыр и заливая перемороженное тесто кетчупом. А потом иду в туалет и самозабвенно блюю, проклиная себя, работу, жир на животе и невнимательность. Паршивый день. Садясь на свое место, я не сразу замечаю сложенный вдвое лист у клавиатуры. Компьютер гудит, будто просыпаясь. Большой монитор скрывает от офиса мою растерянность. Погодите. Я вчера оставляла стол пустым. Значит, это не мое. Документ от кого-то? Зачем? Обычный белый лист. Я разворачиваю его и фокусирую взгляд на тонких строчках аккуратного, типично-офисного шрифта. «Вы каждое утро приходите на двадцать минут раньше. Никто не просил и никто не замечает. Но вы приходите и завариваете чай, который потом кто-то пьет, даже не задумываясь. Раскладываете бумаги, заказываете канцелярию и делаете множество тех мелких дел, которые кажутся ненужными. Когда вы подписываете папки или сканируете документы, вы держите их, как что-то хрупкое и ценное. Мы все приходим сюда, чтобы работать. И не обязаны говорить «спасибо». Но я хочу сказать вам. Спасибо. Вы человек, который делает работу других тише, проще, легче. Это редкое искусство — быть незаметной, но незаменимой. Я не знаю, нравится ли вам ваша работа. Возможно, нет, и вы ждете вечера, чтобы выдохнуть. Но я хочу, чтобы вы знали: один человек в этом здании рад тому, что вы существуете рядом. Не хочу напугать вас. Никаких намеков. Примите это, как тихое признание» Я раз за разом перечитываю каждый абзац, прежде чем до меня доходит: это письмо. Не случайная страница, не чей-то забытый черновик. Кто-то распечатал его и оставил на моем столе. Намеренно. Анонимно. Я прячу лист в ежедневник, когда мимо проходит Ник. Он не смотрит на меня — смотрит на принтер, который только что выплюнул чью-то распечатку. Его рабочее место прямо рядом с принтером. Он мог распечатать что угодно, и никто бы не заметил. Но это еще ничего не значит, правда? — Доброе утро, Веса, — бросает он, не оборачиваясь. — Доброе. Он уходит с бумагами. Я смотрю ему вслед. Ничего. Обычный Ник. Вечно взъерошенный, вечно в наушниках. Мы почти не разговаривали. Я не завтракала. Волнение отбивает аппетит. Надо взять себя в руки. Сегодня я работаю как черепаха. Перепроверяю каждую цифру, каждую букву в каждом письме. Движения медленные, осторожные — будто иду по тонкому льду. Я не хочу, чтобы меня уволили. Не хочу снова слышать это тихое «будьте добры». Но посреди всей этой тягомотины я вдруг ловлю себя на мысли: а кому я вообще могла понадобиться? Я никогда не получала писем. Ни записок. Ни намеков. Меня не замечают — я знаю это и привыкла. А тут вдруг кто-то разглядел, как я держу документы. Как прихожу раньше всех. Как завариваю чай, который потом пьют другие. Это пугает. Но почему-то еще и греет. — Ого, Веса, ты мне уже заказала ручки? — басит Родин, возникая за моей спиной. Я вздрагиваю. Он улыбается — редкость для Родина, вечно хмурого системного администратора, который сидит в своем закутке и чинит принтеры. — А я только хотел тебя просить, — добавляет он. — Спасибо. — Не за что, — выдавливаю я. Он задерживается на секунду дольше, чем нужно. Смотрит на меня поверх очков. Потом кивает и уходит. Я смотрю ему вслед. Родин — помощник Марка, но работает как будто сам по себе. Ему под сорок, он носит темные джемпера и почти не участвует в офисной болтовне. Но сегодня он улыбнулся. Мне. Я вспоминаю, что слышала от Нины: в молодости он писал стихи. Был ловеласом. А теперь превратился в молчаливого офисного клерка, который знает о нас всех больше, чем мы сами. У него есть доступ ко всем компьютерам. Ко всем принтерам. К письму, которое кто-то распечатал и положил на мой стол. Я проглатываю эту мысль и возвращаюсь к работе. Черепахой. Черепахой. Марк сегодня в кожаном пиджаке. Чешуйчатая фактура блестит под офисными лампами. Выглядит дорого и опасно. Античная статуя, которая наплевала на правила унылой классики. Я стараюсь не смотреть, но взгляд все равно цепляется за проколы в ухе, за шрам над бровью, за татуировку, выглядывающую из-под ворота. Он молчалив. Обычно он хотя бы кивает, здороваясь. Сегодня — ничего. Проходит мимо, не глядя. Я чувствую себя так, словно сделала что-то не так. Но что? Черт, а если… После обеда происходит странное. Я сижу, сверяю накладные, когда надо мной вырастает тень. Поднимаю глаза — Лекс. Сердце ухает вниз. Но он смотрит не на меня. — Нина, — говорит он тихо. — Ты отправила Весе задачу? Нина виновато улыбается из-за своей кружки: — Да, но она еще не сделала… — Я просил ее не отвлекать. Голос Лекса ровный, почти скучающий. Но Нина мгновенно сдувается: — Извините, не знала. Лекс уходит. Не взглянув на меня. Я сижу, не дыша. Он просил не отвлекать? Когда? Он вообще со мной почти не говорит после того выговора. Я смотрю на Марка. Он сидит за своим столом, листает бумаги. Не поднимает головы. А внутри меня закипает глупое, безнадежное: а если это он? Странный день. Странное послание. Ничего не понимаю. Я перечитываю последнюю строчку: «тихое признание». И вдруг слышу его голос — вчерашний, на перекуре: «Не принимайте близко к сердцу». Он сказал это так же невесомо, как улыбается. Тогда я не обратила внимания, а сейчас кажется очевидным. Или я просто ищу связь там, где ее нет. К черту. Надо просто жить дальше. К вечеру я уже не могу сидеть на месте. Выхожу покурить — хотя только что курила. Нина стоит у крыльца, дымит своими тонкими сигаретами без фильтра. — Ты какая-то дерганая сегодня, — замечает она. — Все нормально. — А выглядит — не очень. Я молчу. Она вздыхает: — Ладно, не лезу. Но если хочешь поговорить — я в курилке до полпятого. Я киваю. У меня нет слов, чтобы спросить то, что хочется: Нина, ты видела, кто клал письмо на мой стол? Ты приходишь раньше всех после меня. Ты могла заметить. Но если спрошу — она подумает, что я сошла с ума. Вечером дома я не срываюсь. Просто стою в планке, пока трясутся руки. Потом ем салат из рыбы и овощей. Голодная, но терпимо. Достаю письмо из ежедневника. Перечитываю — уже не в первый раз, но теперь по-другому. Ищу детали. «Вы каждое утро приходите на двадцать минут раньше. Никто не замечает» Раньше всех прихожу я. Но вторым всегда приходит Родин — он перезагружает серверы. А третьей — Нина. А вот Марк и Лекс появляются, когда офис уже полон. Значит, теоретически письмо мог оставить Родин. Или Нина. Или кто-то, кто пришел еще раньше меня. Но кто? Я переворачиваю лист. С обратной стороны — чисто. Ни подписи, ни намека. Только эти аккуратные строчки. И последняя фраза: «Примите это, как тихое признание». Признание в чем? В симпатии? В благодарности? В том, что меня видят? На следующий день я прихожу на пятнадцать минут раньше обычного. Офис пуст. Темно. Только гудят компьютеры. Я не включаю свет. Иду к своему столу — и замираю. На клавиатуре лежит сложенный вдвое белый лист. «Я увидел, как ты сегодня поправляла штору в переговорной. Она висела криво, наверное, месяц. Ты подошла, потянула за край — и все встало ровно. Ты даже не задумалась. Просто сделала. Я помню. Это было вчера. Я заходила в переговорную за забытой кем-то кружкой, увидела, что штора съехала с крючка, и поправила. Десять секунд. Я уже забыла об этом. А он — нет. «Ты поправляешь стулья, если их неровно сдвинули. Пополняешь салфетницу, раскладываешь бумаги так, чтобы их было удобно брать. Бережно сжимаешь папки, будто ценнее их ничего нет. Двигаешься тихо, чтобы не отвлекать.» У меня холодеют пальцы. Потому что это правда. Я делаю все это не думая. И никогда не замечала, что кто-то смотрит на мои руки. «Я понимаю, как это выглядит. Я не хочу казаться тебе больным сталкером, который глазеет на тебя и пишет безумные письма. Если я пугаю тебя, прошу, дай знак: оставь на своем столе синюю ручку. Если мое письмо вызвало что-то, кроме страха, и ты разрешаешь мне писать, оставь черную.» Я перечитываю последние строчки три раза. Синяя или черная. Он хочет ответа. Он не просто пишет — он спрашивает. Он дает мне выбор. И он боится, что я испугаюсь. Я поднимаю голову. Смотрю на стол. Черная ручка стоит в стаканчике, синяя — где-то на дне, я ее почти не использую. Если разрешаю, то черная. Если отказываюсь, то синяя. Он исчезнет. Все закончится, не начавшись, да? День ползет тяжело. Я работаю, но не слышу, что говорят вокруг. Реагирую с задержкой. Нина что-то спрашивает — я отвечаю невпопад. Рита смотрит на меня странно, но молчит. Родин подходит с каким-то вопросом про расходники, я киваю, не вникая, и он уходит, хмурясь. А меня едва не трясет, потому что я не знаю, чего хочу. С одной стороны — это страшно. Кто-то следит за мной. Знает, как я поправляю шторы и двигаю стулья. Это граница, которую переходят без спроса. Я должна была бы разозлиться. Написать заявление. Оставить синюю ручку и забыть. Как забывают страшный сон. С другой стороны… Никто никогда не писал мне писем. Никто никогда не говорил, что замечает, как я двигаюсь тихо. Что я бережно сжимаю папки. Что я делаю что-то, кроме базовых вещей, ошибок и халатности. Я достаю письмо снова, когда Рита уходит на склад, и перечитываю четвертый раз. Он видел штору. Стулья. Салфетницу. Кто это может быть? Кто работает в том же здании, бывает в переговорной, имеет доступ к моему столу и смотрит на меня, когда я этого не вижу? Марк. Красивый. Теплый. Тот, кто сказал «не принимайте близко к сердцу». Он мог. У него есть ключи? Конечно, ведь у директора есть доступ ко всему. Но Марк сегодня даже не взглянул на меня. Прошел мимо, как сквозь стекло. Зачем писать письмо, а потом игнорировать? Хотя… если бы я писала такое письмо, я бы тоже потом старалась отстраниться. Чтобы не выдать себя случайным взглядом или тенью улыбки. Родин. Тихий, незаметный, вечно в своем закутке. Тот, кто знает о нас все, потому что чинит наши компьютеры и читает наши письма, если захочет. Смешная мысль: Родин, который пишет «ты поправляешь штору»? Родин вообще смотрит на шторы? Лекс. Боже… Он смотрит на меня, как на ошибку, а не человека. По моему телу пробегает холод, едва я вспоминаю его выговор. Тот, кто назвал меня халатной. Кто говорил, что я смотрю в окно, пока работа стоит. Он бы не стал играть в эту двойную игру: писать что-то трогательное и человечное после того, как дал понять, что не слишком высокого мнения обо мне. Ник. Молодой, в наушниках, рядом с принтером. Он мог распечатать письмо, когда никто не видит. Но Ник — это Ник. Он даже здоровается, глядя в телефон. Я не беру в расчет женщин, потому что автор уже выдал себя, когда начал писать о себе в мужском роде. Круг сузился. Но ведь это может быть кто-то не из этого офиса. Курьер, который появляется пару раз в неделю. Кто-то из HR-отдела, например, ведь у них тоже есть доступ к нашим личным делам. Или бухгалтер, хотя там, по-моему, нет мужчин. Я не знаю. Если бы знала — решить было бы проще. А так я выбираю вслепую между страхом неизвестности и желанием быть увиденной. Быть объектом чужого наблюдения, полного восхищения. Синяя ручка — это защита. «Не надо, прекрати» — и все заканчивается. Черная ручка — согласие. «Я вступаю в игру». Я становлюсь пассивной, но участницей. Но я вспоминаю, что чувствовала, когда впервые прочитала первое письмо. Тепло. Удивление. Кто-то меня заметил. Не Риту, не Нину, не красивую девочку из бухгалтерии, а меня — серую, тихую, ошибающуюся. Это тепло было таким редким. Таким жадным. Я не хочу, чтобы оно исчезало. Дорабатываю день, отвечая на звонки, пересылая письма и выполняя мелкие поручения. А сама все смотрю на стаканчик. Карандаши, ручки, линейки… Черная и синяя ручка. Я остаюсь одна в опенспейсе. Рита уехала к поставщику. Марк и Лекс на совещании. Родин в своем закутке, за стеклянной перегородкой. Ник в наушниках, повернулся ко мне спиной. Я тяну руку к стаканчику. Черная. Синяя. Черная. Синяя. Я достаю черную и кладу поперек клавиатуры. Затем убираю, меняю на синюю. Офис пустеет, конец рабочего дня. Родин выключает свет в своем уголке, бросает короткое «До завтра» и уходит. Ник прощается, пробубнив что-то, взгляд — в телефон. Начальство так и не возвращается с совещания, и я знаю — их уже не будет. Черная или синяя. «Если я пугаю тебя — оставь синюю». Я не испугана. Я испугана? Нет. Да. Немного. Но не так, чтобы хотеть, чтобы он исчез. «Если мое письмо вызвало что-то, кроме страха — оставь черную». Оно вызвало. Что-то есть — маленькое, но яркое, прямо сейчас сидит под ребрами и греет, не обжигая. Крохотный огонек. Выбор становится очевидным и непонятным одновременно. Я оставляю черную ручку. Убираю все бумаги. Выключаю компьютер и слушаю, как резко стихает это мерное гудение. Затем щелкаю выключателем, погружая офис в темноту.